Гренландский дневник

01 января 1989 года, 00:00

Фото автора

Международная экспедиция «Трансантарктика», которая должна состояться в 1989—1990 годах, имеет свою предысторию. О ней мы рассказывали в шестом номере нашего журнала за минувший год.

Два выдающихся путешественника француз Жан Луи Этьенн и американец Уилл Стигер встретились на пути к полюсу в 1986 году и договорились об организации международной экспедиции в Антарктиду: пересечь шестой континент по наиболее протяженному маршруту — от станции «Беллинсгаузен» через Южный полюс до станции «Мирный».

С советской стороны участником Трансантарктической экспедиции стал ленинградец, кандидат физико-математических наук, сотрудник Арктического и Антарктического научно-исследовательского института Виктор Боярский.

Для меня эта экспедиция началась в марте 1988 года, когда я был приглашен на тренировочный сбор на ранчо Стигера в Миннесоте, где собрались все участники экспедиции. Францию представлял Жан Луи Этьенн, Англию — Джеф Сомерс, Японию — Кеидзо Фунацу, Канаду — Мартин Вильяме, Советский Союз — я. Этьенн и Вильяме были на ранчо впервые, а Джеф и Кеидзо уже работали здесь с осени, тренируя собак и подготавливая снаряжение. Кеидзо же был приглашен Стигером в эту экспедицию еще и как каюр-профессионал и преемник знаменитого японского путешественника Наоми Уэмуры. Надо сказать, что среди шести участников экспедиции только трое, а именно Стигер, Фунацу и Сомерс, имели опыт работы с собачьими упряжками. Джеф Сомерс два с половиной года работал в качестве каюра и проводника в Британской Антарктической службе на Антарктическом полуострове. Ни я, ни Этьенн, ни Вильяме до сих пор дел с собаками не имели, и поэтому Стигер предполагал, что мы наберем необходимый опыт во время этих сборов. Они начались споро, в том смысле, что мы сразу же получили по собачьей упряжке, с которой должны были работать, начиная с утра, с запрягания нарт, и кончая вечером, до часа кормежки.

Тренировка заключалась в том, что мы возили разнообразный груз на нартах: стройматериалы, бочки с горючим, кирпич... со склада, расположенного километрах в пяти от ранчо. К складу вели две основные дороги: по льду озера и через лес с многочисленными подъемами и узкими местами.

Спустя пять дней у Мартина возникли какие-то неотложные дела. Он уехал, пообещав скоро вернуться, но так и не приехал более, прислал Стигеру извинительное письмо, из которого следовало, что он не сможет принять участие в трансгренландском переходе. Это известие нас всех опечалило, ибо мы успели привыкнуть к Мартину, к его рыжей бороде, улыбке и постоянной готовности прийти на помощь. Этот «нехороший» почин, к сожалению, поддержали Этьенн и Стигер, они тоже покинули ранчо неделю спустя. Таким образом, на ранчо остались я, Джеф и Кеидзо, и мы работали вместе до конца марта.

Сначала мы предполагали пересечь Гренландию с севера на юг, но потом выяснилось, что заброска экспедиции и всего экспедиционного груза на ледник Гумбольдта в апреле весьма дорогостояща, поэтому было принято решение идти с юга на север по пути, ранее нехоженому. В пользу этого предложения работало и то обстоятельство, что, передвигаясь таким образом, мы сможем избежать трудностей, связанных с наступающим летом: лето будет идти нам вдогонку, но не перегонять нас. Наоми Уэмура, который пересек Гренландию в 1978 году, шел с севера на юг, и в июле, находясь в районе южнее 70-го градуса, столкнулся с трудностями, вызванными высокой температурой воздуха, туманами, мокрым снегом.

Фото автора

Гренландская экспедиция, названная нами тренировочной, является уникальной в своем роде. Достаточно сказать, что это была всего вторая в истории гренландских путешествий попытка пересечь Гренландию по меридиану (первую успешно завершил Уэмура). Все остальные экспедиции, включая и легендарную экспедицию Нансена,— кстати, в августе 1988 года исполнилось ровно сто лет с момента ее начала,— пересекали Гренландию в широтном направлении, с востока на запад.

Нам предстояло преодолеть свыше 2000 километров по ледяному куполу на высотах порядка 2—2,6 километра над уровнем моря. Мы рассчитывали пройти маршрут за 60 дней. По плану перехода первые две недели мы должны были двигаться на четырех упряжках по восемь собак в каждой и группой в составе девяти человек. Имелось в виду, что, помимо шести основных участников, с нами пойдут на первом этапе французские кинематографисты, снимающие фильм о всех этапах подготовки экспедиции «Трансантарктика», и штатный фотограф экспедиции.

Весь день 9 апреля и начало следующего дня прошли в подготовке снаряжения, получении продовольствия и корма для собак из рефрижераторов. Продовольствие было тщательно упаковано и расфасовано по большим плоским картонным ящикам в ширину нарт, на каждом ящике стояла маркировка, обозначающая, на сколько дней и на сколько человек рассчитано его содержимое. Были арендованы два грузовика: один для перевозки собак, другой для снаряжения, продовольствия и четырех нарт, двое из которых были по конструкции аналогичны нансеновской, а двое — конструкции Стигера; все нарты были изготовлены на ранчо Стигера. На полозьях нарт красовались надписи, отражавшие преемственность нашей гренландской экспедиции: «Гренландия, Нансен, Уэмура».

Вечером 10 апреля состоялись теплые проводы нашей экспедиции в одном из многочисленных парков Миннеаполиса. Было много народа, детей, корреспондентов ТВ и радио.

Нам предстояло пересечь на машинах три штата: Миннесоту, Висконсин и Мичиган, прежде чем добраться до столицы Канады Оттавы, откуда мы должны были лететь на север Канады и далее в Гренландию.

Вся поездка до Оттавы заняла 36 часов, ночевали в спальных мешках в кузове автомобиля. Вылетали из Оттавы 13 апреля утром на самолете канадской авиакомпании «Фёр-стайр» во Фробишер Бей — поселок на севере Канады, который возник на месте эскимосской деревни и имеет эскимосское название Икалют. Это местечко является отправной или промежуточной точкой многих полярных экспедиций в канадской Арктике. И Стигер и Этьенн останавливались во Фробишер Бее перед своими арктическими путешествиями, у них здесь много друзей и помощников, в том числе — частная авиакомпания «Брэдли», услугами которой они воспользовались и на этот раз. Зафрахтованный Стигером самолет этой компании уже ждал нас. Погода стояла великолепная — морозец под десять градусов, солнце, синее небо и ослепительно белый снег на окрестных сопках, сам воздух пах экспедицией, и первыми это почуяли собаки, которые с готовностью, но не без нашей помощи карабкались по крутому трапу в самолет, в отведенный для них носовой отсек. Мы разместились в хвостовом, после чего вылетели в Гренландию, в поселок Нарсарсуак.

Подлет к Гренландии был исключительно красив: розовые в свете заходящего солнца ледники, покрытые снегом, хорошо различимые сверху трещины, темно-коричневые горы и темно-синее, сливающееся с океаном небо. Нарсарсуак открылся неожиданно: бетонная полоса, ангары и поселок в окружении покрытых снегом гор. Наш самолет выполнил вираж, перебросив солнечные блики с одной плоскости на другую, и, идя впритирку к вершине одной из сопок, зашел на посадку. Смеркалось, самолету надо было до полной темноты вернуться во Фробишер Бей, поэтому разгрузку проводили в высоком темпе, собак выгружали на руках и привязывали к проволочному забору, ограждавшему летное поле.

Самолет улетел, а мы занялись устройством ночлега для собак и себя. Надо сказать, что особых проблем в связи с этим занятием у нас не возникло -— об этой экспедиции знали, нас встретил представитель местных властей, он выделил в распоряжение экспедиции небольшую машину БМВ с кузовом, в котором мы и отвезли собак на отведенное для них место, километрах в двух от взлетной полосы. На этом месте привязывал своих собак и Уэмура, когда именно в этом поселке завершил свой трансгренландский переход, о чем свидетельствовала мемориальная доска, укрепленная у подножия одной из сопок, названной его именем.

В моей памяти еще свежи впечатления от этих ночных поездок с собаками: открытый кузов машины, мы сидим со Стигером на корточках в подпрыгивающем на ухабах кузове лицом к лицу, точнее, к мордам очередной партии из восьми собак (больше не влезало в кузов), греем озябшие на ветру руки в их густой шерсти, а над головой огромные звезды и мерцающая зеленым цветом лента полярного сияния.

Привязав собак, отправились в отведенные нам апартаменты — длинное одноэтажное здание бывшей гостиницы, где каждый из нас мог занять любой понравившийся ему номер, благо матрацы и спальники были у каждого из нас. Мы с Этьенном разместились на полу огромного номера, без традиционных для отелей мебельных излишеств.

Утром 14 апреля из Копенгагена прилетали французские кинематографисты, одному из которых, звукооператору, известному французскому альпинисту Бернару Прюдому, предстояло разделить с нами все трудности предстоящего перехода: он вошел в состав экспедиции вместо канадца Вильямса. Вылет на ледник к месту старта был намечен на 16 апреля. 14 и 15-го мы продолжали готовить снаряжение, прошли под руководством Бернара и Джефа инструктаж по методам оказания помощи при падении в трещины ледника.

16 апреля утром я в последний раз насладился великим благом цивилизации — принял душ, а в 14 часов был заказан первый вертолет, на котором улетели Этьенн, Джеф, представители телевидения и прессы, а также часть собак, ну и конечно, Стигер. Он летал с каждым бортом и строго хронометрировал полет, ибо стоимость вертолета — один доллар в секунду, а расплачивался Стигер с пилотом наличными, и сразу же. Я полетел в последнем вертолете вместе с оставшимися собаками.

Место, которое было выбрано в качестве стартовой площадки экспедиции, выглядело очень живописно, оно располагалось у подножия гигантского снежного шлейфа, подпиравшего скалу, обрывающуюся с противоположной стороны к ледниковому куполу пятисотметровым уступом. Собаки с радостью выпрыгивали из раскрытой двери вертолета в рыхлый снег, их тут же подхватывали уже освоившиеся на месте Джеф и Кеидзо и отводили к остальным, привязанным на длинных стальных тросах, растянутых между зарытыми в снег деревянными якорями.

Джеф уже поставил свою небольшую ярко-оранжевую палатку, в которой нам с ним предстояло прожить вместе первые две недели путешествия. Вертолет, забрав журналистов и покружив над нами, исчез за гребнями окружающих нас с трех сторон гор, и мы остались одни — 9 человек и 32 собаки.

Прямо перед нами уходил к горизонту застывшими белыми волнами гренландский ледник, которому готовила вызов наша небольшая экспедиция. Было 16 апреля, около 17 часов местного времени. Еще раз назову тех, кто остался этим морозным, ясным и тихим вечером один на один с ее высочеством Гренландией (под ее величеством мы все условились понимать Антарктиду). Кроме нас, основной группы, с нами — режиссер и оператор Лоран Шевалье, камер-мастер Дамиан (оба из Парижа) и фотограф Пер Брейхаген, молодой норвежец, обучающийся в Миннесотском университете. Ну и конечно же, наши верные спутники-собаки, и почти каждая — яркая собачья индивидуальность.

Таким расширенным составом мы предполагали двигаться две недели до точки с координатами 64 градуса северной широты и 45 градусов западной долготы. В этой точке, расположенной примерно на траверсе гренландской столицы — города Готхоба, мы должны были принять самолет с продовольствием и снаряжением, достаточным для прохождения оставшихся 1800 километров пути без всякой поддержки извне, и на этом же самолете должны были покинуть экспедицию Лоран, Дамиан и Пер с двумя собаками и одними нартами.

17 апреля, используя хорошую видимость, мы решили провести визуальную рекогносцировку начального участка нашего маршрута — подъема на ледниковый купол. Это было очень важно, поскольку именно на подъемах на ледник наибольшее количество трещин. Для этого мы решили взобраться на ближайшую вершину, под надежным прикрытием которой расположился наш первый лагерь.

Стартовали все участники эспедиции, но до вершины добрались только мы с Джефом. Подъем был достаточно крутым и скользким, однако открывшаяся сверху картина полностью оправдала все наши усилия. С 500-метровой высоты мы увидели прямо перед собой бескрайнюю волнистую белую равнину, слева и справа чернели величественными памятниками уходящие к горизонту горы, они как бы ограничивали пространство, занятое этой застывшей белой рекой. Мы наметили направление, по которому нам следует завтра идти, чтобы избежать неудобств, связанных с неожиданными встречами с трещинами. Спустившись в лагерь, рассказали всем участникам о виденном, о трещинах, договорились о том, что стартуем завтра, 18 апреля, в 10 часов утра. Впереди будет идти Этьенн, за ним упряжка Стигера, затем упряжка Джефа, Кеидзо и замыкающим — я. Французская киногруппа и фотограф выйдут раньше на лыжах и займут наблюдательный пост на вершине горы, у подножия которой будет проходить наш маршрут.

И вот этот день настал.

Собаки, полные нерастраченных сил, побежали очень резво, несмотря на внушительный груз, лежащий на нартах, так что мы едва поспевали за ними на своих «Россиньолях», а порой нам приходилось просто скользить за ними, держась одной рукой за нарты. Однако, когда мы добрались до подъема с рыхлым глубоким снегом, ситуация изменилась, и теперь уже нам приходилось, подталкивая нарты, помогать нашим друзьям, которые, вывалив длинные языки, проваливаясь по брюхо в снег, лезли вон из кожи и из синих ярких постромок, очевидно, недоумевая, почему же стал таким тяжелым груз. Толкать нарты, стоя на лыжах, оказалось делом достаточно трудным, лыжи скользят и все время путаются. Намучились мы в первый день изрядно. Все наши мучения и быстротечные моменты триумфального скольжения под горку были отсняты на кино- и фотопленку. Несмотря на блестяще проведенную рекогносцировку накануне, мы все-таки не избежали встречи с трещиной, она приоткрыла свой голубой глаз в непосредственной близости от полозьев упряжки Джефа. Джеф предупреждающе поднял вверх лыжные палки, и мы с Кеидзо на цыпочках обошли ее стороной. Около полудня остановились и стали поджидать наших киношников, которые на расстоянии выглядели совсем крошечными черными точками на белой, искрящейся под солнцем поверхности ледника. Поднявшись на купол, мы лишились того надежного прикрытия, которое нам предоставляла наша гора, и попали во власть довольно резкого холодного восточного ветра, незаметного в движении, но весьма ощутимого на стоянке. Прячась от ветра, мы развернули нарты поперек и укрылись за высокой баррикадой лежащего на них груза; подобную операцию нам приходилось проделывать во время всего нашего путешествия, когда мы останавливались на обед.

Первый день был одним из самых трудных. Мне казалось, что мы прошли очень много, но когда остановились, то увидели, что одометр, укрепленный за нартами Джефа, отсчитал всего семь миль (одна американская миля равна 1,6 км).

Эти трудности первых дней маршрута мне понятны особенно сейчас, когда все позади — подъем, рыхлый снег и нимало не способствующее быстрому продвижению вперед желание кинематографистов запечатлеть на пленку буквально каждый момент.

Вспоминаю такой эпизод: во время движения по склону у меня перевернулись нарты (надо сказать, что нансеновские нарты оказались менее устойчивыми, чем более длинные нарты конструкции Стигера, особенно при движении по застругам). Так вот, нарты перевернулись, мне одному их не поднять, зову на помощь Джефа и Кеидзо, но не тут-то было: подоспевший Лоран просит не торопиться, ему необходимо заснять момент, ждем, пока они развернут аппаратуру, и позируем, хорошо еще, что обошлось без дублей и мне не пришлось «переворачиваться» вторично. Но мы понимали заботы и нужды наших киношников и то, что они в конечном счете работают на нас, потому молчаливо терпели все их «издевательства». И так все эти две недели путешествия были сплошным кино. Даже в ситуациях, когда, казалось бы, совсем не до съемок, они, надо отдать должное их высокому профессионализму, не выпускали камеры из рук, поэтому, вероятно, их лица и руки были изъедены морозом и солнцем намного заметнее, чем у нас, «актеров».

22 апреля, на пятый день перехода, Гренландия решила устроить нам своеобразный экзамен. Не утруждая себя особенно в выборе средств, она предложила нам к нашему легкому завтраку достаточно сильный ветер и плохую видимость. Однако мы, несмотря на недвусмысленное предупреждение, сняли лагерь и вышли на маршрут. Спустя два часа стало ясно, что продолжать путь нельзя — ветер усилился до штормового, а видимость упала настолько, что с трудом можно было различить передних собак в своей упряжке.

По всем полярным понятиям при такой ухудшающейся погоде первым делом надо позаботиться о крыше над головой. Мы с Джефом и Стигер с Этьенном, прекрасно это сознавая, установили свои палатки, наши же славные киношники, несмотря на метель, расчехлили свои камеры и приготовились снимать сюжет: «экспедиция «Трансантарктика» разбивает лагерь в условиях страшной непогоды». Они начисто забыли, что им тоже надо установить свою палатку. Еще более удивил меня Кеидзо. Когда я, преодолевая ветер, подошел к нему, чтобы узнать, как у него дела, то увидел его погруженным по пояс в снег, неистово размахивающим лопатой и пытающимся вырыть яму. На мой крик: «Что ты делаешь?» — последовал ответ: «Строю дом». Две-три фразы, которые я произнес, не прибегая к помощи английского языка, отрезвили его, он вылез из своего укрытия, которое тут же на глазах стало заносить снегом. Мы вдвоем стали ставить его палатку. Пер Брейхаген — фотограф и напарник Кеидзо по палатке, увешанный «никонами» настолько, что это позволяло ему твердо стоять на ногах даже в этот сильный ветер,— не подходил к нам ближе чем на фокусное расстояние объективов. Когда я ему сказал: «Пер, в такую погоду правильней сначала поставить палатку, а затем ее «снимать», он ответил мне: «О'кей! Смотри, какой интересный кадр», и побежал в направлении Жана Луи, который боролся в одиночку с большой французской палаткой, хлопавшей на ветру, как птица крыльями, своим черным чехлом. Лоран, зайдя со стороны ветра, направлял на Этьенна свою камеру, а Бернар, удлинив свой двухметровый рост штангой с закрепленным на ней микрофоном, записывал голос Гренландии. Французскую палатку ставили всем миром, к радости киношников, усмотревших в этом эпизоде наглядный пример плодотворного международного сотрудничества в Гренландии. Ветер усиливался, и, закончив съемки, мы все разбрелись по палаткам.

К вечеру ветер не ослаб, однако я сделал попытку выползти из палатки и накормить собак. Надо сказать, что в такую погоду многие собаки предпочитают еде хороший сон. Свернувшись клубками и спрятав, насколько это было возможно, морду от ветра, они все без исключения дремали или пытались это делать, некоторые из них были так заметены снегом, что я догадывался об их присутствии только по поводку, уходящему под снег. При моем приближении только некоторые собаки вставали и как-то вяло реагировали на еду, другие только недовольно поднимали залепленную снегом морду, я тут же бросал кусок прессованной витаминизированной пищи в углубление, где до этого покоилась голова. Останавливаясь возле собак, полностью скрытых снегом, я осторожно нащупывал их головы и клал корм поближе к мордам. За час я накормил всех собак.

Эти две недели — полоса кино-фотосъемочного перехода, многочисленные дубли, долгие сборы по утрам — были хорошей школой для нас, но и утомили порядком; поэтому, несмотря на то, что мы здорово подружились с Лораном, Дамианом и Пером, облегченно вздохнули, когда 1 мая за ними прилетел самолет.

Перед нами была цель, жесткие сроки, в которые мы должны были уложиться, и отныне — никаких дополнительных тормозов, кроме ветра, морозов, плохой видимости и трещин. Про ветер хочется сказать особо. На протяжении всего маршрута ветер был нашим назойливым попутчиком. С одной стороны, плохо, что он был, а с другой — хорошо, что он был, в основном попутчиком (дул с востока или юго-востока). У этого «попутчика» был своеобразный характер, он имел обыкновение усиливаться как раз в те часы, когда мы после 4—5-часового утреннего перехода устраивались на обед. На обед мы останавливались в 13 часов, все упряжки собирались вместе, нарты разворачивались таким образом, чтобы за ними можно было укрыться от ветра. У каждого участника перехода был свой персональный, приготовленный с большой любовью и изобретательностью обед, состоящий в основном из употребляемых в различной очередности шоколада, сыра, галет, орехов и чая или кофе из термосов. Так вот, прячась за нартами от ветра, мы неизбежно попадали в зону снежных завихрений, и снег немилосердно разбавлял наше меню, а на ветру еще хуже — довольно быстро зябли руки, поэтому, когда время шло к обеду, мы мысленно молили нашего «попутчика» поотстать, но, к сожалению, он далеко не всегда прислушивался к нашим мольбам.

Но день 1 мая запомнился на редкость хорошей, солнечной и безветренной погодой. Прилетевший «Твин Оттер», как и условились, доставил нам все необходимое продовольствие и дополнительное снаряжение, с которым мы рассчитывали пройти оставшиеся 1800 километров до ледника Гумбольдта без поддержки извне. На этом самолете с Лораном, Дамианом и Пером улетели две собаки — два небольших короткошерстных пса, которым пришлось наиболее трудно; отправили мы также все лишнее снаряжение, в том числе одни нарты. Этот день мне запомнился еще и потому, что был проведен большой обмен «жилплощадью». Идея обмена, выдвинутая Стигером, была нацелена на то, чтобы обкатать всех участников экспедиции на совместимость. В соответствии с этой идеей мы должны были меняться своими соседями по палатке. Так что теперь, по распоряжению Стигера, я перешел в его палатку, Кеидзо— в палатку Джефа, а Этьенн — в палатку Бернара. Таким образом, все отметили новоселье, а мы со Стигером вдвойне, потому как получили новую палатку, в которой нам предстояло жить вместе. Палатка оказалась летней, об этом свидетельствовали легкие ажурные противомоскитные дополнительные двери. Помимо этой палатки, которая, как мне кажется, не имеет перспектив на участие в нашей главной экспедиции, у нас были еще две палатки схожей конструкции. Одна из них, изготовленная в Англии,— небольшая «четырехногая» с двойным тентом и отдельным полом. Наружный тент имел запас по длине, его выступающая часть после установки палатки присыпалась снегом, что создавало дополнительный запас прочности и ветрозащищенности. Вторая, французского производства, была изготовлена по похожей технологии с тем лишь исключением, что обходилась тремя «ногами», одна из которых была длиннее и при установке ориентировалась в сторону ветра, кроме того, она имела несъемный пол, что исключало возможность ее многоцелевого использования (к примеру, в качестве бани или туалета в случаях, когда ветер настолько силен, что «до него» идти не хочется). Устанавливать эти палатки было намного проще, даже в ветер. Что же касается палатки, в которой жили до 1 мая Этьенн со Стигером, то это была палатка конструкции Стивенсона, очень легкая и совсем небольшая, только-только для двух спальников и примуса. В ветер ее тонкие стенки трепетали настолько сильно, что шум от них заглушал разговор и мешал спать ночью, утром же из-за своих небольших размеров она настолько интенсивно отпотевала, что порой приходилось принимать душ в спальнике. Чтобы завершить палаточную тему, расскажу еще один случай, который убедительно показывает, что москиты — это не главная проблема в Гренландии.

Это было в ночь с 22 на 23 мая. Ветер к вечеру усилился, и ночью началась метель. Я проснулся где-то около часа ночи, и в легких сумерках мне показалось, что в нашем интерьере произошли какие-то изменения. Приглядевшись, я заметил, что Стигер, лежавший у наветренной стенки, переместился вместе с мешком поближе к середине палатки, а потолок над ним просел и из выпуклого стал вогнутым. Вылезать из мешка мне не хотелось, да и Стигер посапывал достаточно уверенно, так что я снова заснул. Второе пробуждение, около 4 часов утра, было более резким, я почувствовал какое-то шевеление около ног. Открыв глаза, увидел, что потолок палатки под тяжестью снега просел настолько, что придавил своей тяжестью спеленутого в спальном мешке Уилла и плотно прижал его к полу. Надо было выручать товарища. Я вылез из мешка, неторопливо оделся, вышел из палатки и увидел грустную картину. Ветер намел снег между внешним и внутренним тентами палатки, и наши «стропила» не выдержали. Откинув наружный полог, насколько позволял ветер, начал лопатой разгребать снег. Несколько энергичных движений, и я услышал сквозь тонкую ткань первый робкий вдох Уилла. Воодушевленный, начал работать еще яростнее, и вскоре Уилл, вырвавшийся на волю, уже помогал мне изнутри. С того памятного дня Уилл каждый вечер, после установки палатки, персонально обкладывал наружную стенку палатки огромными кусками снега.

О наших праздниках. Распорядок дня путешествия затруднял возможность широкого общения между собой. Судите сами. Жили мы в палатках по двое, рано утром, после завтрака каждая двойка сворачивала свой маленький лагерь, упаковывала свои нарты и отправлялась в путь. Общение в этот час сводилось к обычным утренним приветствиям. В движении наша процессия порой растягивалась на несколько километров, и вплоть до остановки на обед мы друг друга практически не видели. После короткого обеда, когда все внимание было сосредоточено на вожделенном кусочке сыра, тоже было не до общения, а вечером все раскручивалось в обратную сторону, кроме того, мое общение с другими участниками экспедиции было затруднено слабым знанием английского языка. Между тем шел май, очень плотно насыщенный праздниками у нас в стране. Во всех своих предшествующих арктических и антарктических странствиях я, да и все мои товарищи почитали своим святым долгом отмечать все мало-мальски выступающие за пределы черно-белого календаря праздники, а тут День Победы на носу.

Помню, седьмого мая я собрал весь свой наличный запас английских слов и обратился к Стигеру с пространной речью, суть которой сводилась к тому, чтобы, собравшись всем вместе в нашей самой большой палатке, отметить Великий праздник. Стигер моментально согласился, и вот 9 Мая мы собрались вечером после очередных двадцати миль в нашей палатке. В это время мы находились где-то в районе Северного полярного круга (мы пересекли его 11 мая), то есть прошли около четверти всего пути, и это была наша первая, по существу, совместная встреча в тесном кругу. У Стигера по этому случаю обнаружилась бутылка виски, я рассказал, насколько мне позволял мой английский, о том, что это за праздник для нашего народа, что это второй день рождения нашей страны. Заострять внимание на том, кто кого победил, я не стал, ибо среди нас присутствовал представитель и побежденной стороны — японец. Но праздник прошел очень здорово, всем понравилось, до этого я подарил ребятам на Первое мая каждому по деревянной, расписанной хохломским узором рюмке, и вот, наполнив их американским виски, мы подняли тост за Победу.

Следующий праздник не заставил себя долго ждать, а именно — 19 мая был день рождения Бернара, ему исполнилось 44 года, опять собирались в нашей палатке, я украсил ее стены различными воззваниями, соответствующими случаю. Именинника осыпали подарками, в основном сладостями, которые тут же и съели вместе с ним. 44 свечи у нас не нашлось, поэтому запалили одну и спели поздравительную песнь для именинника.

Эти два совместно проведенных праздника настолько пришлись по душе всем, и особенно Стигеру, что в один из дней нашего отдыха он по своей инициативе организовал совместный ужин, причем ему пришлось готовить на всех, что в наших условиях не совсем легкое дело. Я думаю, что такие столь необходимые в условиях длительного однообразного перехода встречи, а также то, что за все 62 дня нашего путешествия у нас ни разу не возникло даже намека на конфликтную ситуацию, позволили Стигеру уже впоследствии в Миннеаполисе, во время одного из телевизионных интервью, заявить, что в этой экспедиции отношения между ее участниками были более теплыми и дружескими, чем в предыдущей, когда Стигер шел к полюсу в компании своих соотечественников и канадцев. Такой хорошей атмосфере в экспедиции в немалой степени способствовало то обстоятельство, что каждый участник на своем месте выполнял свою работу, не пытаясь перевалить ее на других. На заключительном этапе экспедиции (последнюю тысячу километров) я монополизировал право идти впереди с компасем, прокладывать лыжню. Это мое стремление было продиктовано желанием испытать себя на выносливость, пройти как можно большую дистанцию на лыжах. И, надо сказать спасибо моим коллегам, они ни разу не настаивали на нарушении этой моей монополии.

Нагрузка, которую несет идущий впереди, трудна не столько физически, сколько психологически, особенно при плохой видимости. Осознание того, что по твоим следам идут твои товарищи, полностью тебе доверяющие, идут, повторяя след в след все твои замысловатые зигзаги, не дает расслабиться, кроме того, от постоянного напряженного вглядывания в даль в поисках какого-нибудь заметного ориентира устают глаза. Однако я доволен тем, что мне пришлось это испытать, и я выдержал это испытание. Хотя поначалу, когда я еще не приобрел привычки идти впереди, мне было трудно, я несколько раз предлагал Уиллу организовать движение идущего впереди в соответствии со сменой лидирующей упряжки. Дело в том, что лидирующая упряжка у нас менялась ежедневно, и было бы естественно, чтобы один из тех лыжников, чья упряжка лидирует в настоящий момент, и прокладывал лыжню. Так образовалась бы определенная сменность, необходимая для отдыха. Однако, очевидно, Стигер не совсем меня понял, такая организация движения принята не была. Затем, когда я стал постоянным впереди идущим, а упряжка Джефа постоянно лидирующей, потому что была свежее остальных, все встало на свои места и не менялось до конца маршрута.

О нашем отношении к погоде. Для нас не было вопроса, снимать лагерь утром или не снимать. Иногда казалось, что совершенно бессмысленно сворачивать лагерь, потому как и ветер бывал сильным, и видимость плохой. Но во всех этих спорных случаях счастье было на нашей стороне, и только два раза нам пришлось ставить лагерь через два часа после выхода, ибо погода ухудшалась настолько, что идти далее было небезопасно. Один раз это было в описанном мною случае с палатками, другой — 3 мая, когда мы потеряли упряжку Стигера и Этьенна.

В тот день погода утром не предвещала ничего хорошего, но мы, верные своей привычке, свернули лагерь и вышли. Впереди шел Бернар с компасом, я следом (такой двойной «сцеп» мы применяли в условиях плохой видимости — собаки идут быстрее, если прокладывающий лыжню человек идет в непосредственной близости от них), за мной упряжка Кеидзо, следом Джеф и замыкающими Уилл и Жан Луи. Я иду и все время оглядываюсь, моя задача — не упустить из виду Бернара и не потерять Кеидзо, и вот во время одного из таких поворотов я вижу, что Кеидзо дает мне знак остановиться. Я машу Бернару, и мы останавливаемся. Подтягивается Кеидзо, сквозь ветер кричит нам, что Джеф отстал. Стоим, ждем. Минут через десять Джеф выныривает откуда-то сбоку, подъезжает к нам и кричит, что потерял из виду Стигера и Этьенна. Ждем их, собравшись вместе. Собаки, используя момент, валятся на снег и отдыхают, их тут же начинает заносить снегом. Метель, но мы не очень сильно беспокоимся, потому что у Стигера с Этьенном на нартах, как, впрочем, и на остальных, есть все необходимое для жизнеобеспечения — палатка, печь, топливо, еда. Проходит полчаса — их нет. Решаемся на поиск. Джеф извлекает из ящика с аварийным имуществом веревку длиной 150 метров, мы привязываем ее к нартам и, двигаясь по радиусу, обходим почти полный круг, я иду метрах в двадцати от Джефа, держащего в руках конец веревки. Оба кричим сквозь ветер, но, увы, тщетно. Возвращаемся к нартам, наращиваем веревку до 300 метров и снова идем, на этот раз с Бернаром, Джеф остается у места сростки веревок. И вдруг в ответ на свой крик слышу голос Этьенна. А вскоре он сам появляется из белого молока. После этого мы решили судьбу не искушать и встать лагерем.

Примерно после 20 мая собаки в упряжке Стигера неожиданно пошли медленнее остальных. Если до этого медленнее шли собаки Кеидзо, то сейчас ситуация изменилась — свежее всех выглядели собаки Джефа, они до последнего дня сохраняли силы, чтобы бежать с такой скоростью, какую задает идущий впереди человек. На второе место вышли собаки Кеидзо, и на третьем остались собаки Уилла. Как сказал мне Уилл, он впервые в своей богатой практике встречался с подобным настроением у собак, когда они были совершенно равнодушны к работе и едва-едва тянули полупустые нарты. Здесь могло быть две причины. Первая и главная — недостаток корма. Мы кормили собак один раз в день, выдавая им по полтора фунта специального корма, это количество соответствовало получению собакой 6000 калорий в день, но, очевидно, этого было недостаточно, особенно собакам Стигера — наиболее крупным из всех. Почти все без исключения собаки потеряли около трети первоначального веса и выглядели очень худыми. Часто жертвами их неутоленного аппетита становились совершенно несъедобные на первый взгляд нейлоновые постромки и полиэтиленовые мешки. Второй причиной могло стать воздействие однообразного окружающего пейзажа, возможно, что собаки Стигера оказались более впечатлительными, чем остальные. Так или иначе, нам стало ясно одно — в Антарктике необходимо увеличить рацион в полтора-два раза, это будет возможно, так как мы сможем пополнять запасы продовольствия на промежуточных базах, созданных заранее. В Гренландии рацион собак был ограничен, поскольку мы шли без поддержки и должны были сохранить корм, распределив его на весь предполагаемый период путешествия. Кормление собак для меня всю экспедицию было одним из наиболее трудных в психологическом отношении моментов, особенно в последнее время, когда они были очень голодны. В ожидании кормежки, а приближение ее они прекрасно чувствовали, собаки неистовствовали на своих поводках и несколько раз вырывали из снега якорь, всей упряжкой бросались на ящики с кормом. Несешь нарубленный заранее кусок корма вдоль этого лающего, брызжущего голодной слюной и клацающего зубами строя и думаешь — поскорее бы дойти до конца, только бы не сорвались, лишь после того, как кинешь кусок последней собаке, успокаиваешься.

Однообразие пейзажа и монотонность дней произвели гнетущее впечатление, как выяснилось позднее, не только на собак. На пресс-конференции в Нью-Йорке, после окончания экспедиции, на вопрос корреспондента относительно трудностей в экспедиции, Кеидзо Фунацу ответил, что вторая половина пути показалась ему скучноватой, его утомило созерцание бесконечной белой равнины изо дня в день, и он опасается, что сходная ситуация будет и в Антарктиде, особенно после Южного полюса. Я не преминул заметить, что как раз после полюса особенно скучать не придется, так как мы пойдем через советские станции «Восток», «Комсомольская» и «Мирный». Что касается меня и, насколько я знаю, остальных путешественников, то мы не испытывали ощущения однообразия в той степени, которая позволила бы об этом говорить. Вообще, когда идешь с компасом впереди, все внимание уходит на то, чтобы не уклониться в сторону. А когда идешь рядом с нартами, есть великолепная возможность помечтать о чем-то своем на родном языке.

Несмотря на все различия в наших мечтаниях, главной темой, которая обсуждалась все время, была тема завершения экспедиции. Я с трудом удерживался от соблазна смотреть на карту каждый день, хотя наш ежедневный переход в масштабе 1:5000000 выглядел настолько незначительным, что вместо ожидаемой радости это ежедневное смотрение на карту приносило бы одно лишь разочарование. Поэтому я взял себе за правило смотреть на карту раз в 10—12 дней, тогда было заметно наше движение вперед и появлялась надежда, что мы все-таки достигнем цели нашего путешествия в установленные сроки. Второе из преобладающих чувств — чувство голода. Не только у меня, но и у всех участников экспедиции. Питались мы в смысле калорийности достаточно, но объема, по-видимому, не хватало, совершенно не было хлеба и сухарей, вместо этого всего одна-две галеты в день на человека. В рационе преобладал сыр, за эту экспедицию я съел сыра много больше, чем за всю свою предшествующую жизнь,— по 200— 250 граммов в сутки, и поэтому неудивительно, что ближе к концу путешествия мы начали изобретать оригинальные блюда типа жареных сырных лепешек и галет, глазированных шоколадом.

Для связи с базовым лагерем, который находился первоначально во Фробишер Бее, а затем, по мере нашего продвижения к северу, был перенесен в Резольют Бей, мы использовали портативный десятиваттный передатчик. Работали микрофоном на частотах 5—6 мГц, применяя дипольную проволочную антенну, растягиваемую на лыжах, воткнутых в снег. Связь проводил Этьенн раз в день около 21 часа; как правило, прохождение было удовлетворительным, за исключением нескольких дней, когда нас не слышали. Основное содержание радиообмена — получение наших координат. Координаты определялись с помощью французской навигационной спутниковой системы «Аргос». С нами было два радиомаяка, один использовался на маршруте, другой на стоянках, по сигналам которых спутник вычислял наши координаты и «сбрасывал» их в центр обработки в Тулузе (Франция). Затем наши координаты по каналам связи через Париж и Миннеаполис передавались в базовый лагерь и потом уже во время сеанса связи нам на ледник. Таким образом, наши координаты были известны в базовом лагере еще до того, как они становились известными нам. Подобную же систему мы собираемся использовать в Антарктиде. Кроме того, мы иногда использовали для определения координат традиционные секстан и хронометр, эту операцию выполнял Джеф, утвержденный официальным навигатором нашей экспедиции.

Вспоминаю, как в один из трех дней отдыха, получив свои очередные координаты и собравшись в нашей палатке на совещание, мы установили для себя дату прибытия на ледник Гумбольдта в точку с координатами 79 градусов северной широты и 60 градусов западной долготы — 15 июня, а на 16 июня заказали самолет для отлета. Надо сказать, что это «историческое» совещание происходило в районе 72-го градуса северной широты, то есть за 800 километров от предполагаемого финиша. Наше решение могло показаться чересчур заблаговременным, но выхода не было, эта дата была установлена с учетом оставшегося у нас корма для собак и в надежде, что погода будет не хуже, чем была до сих пор. О дне нашего прибытия были оповещены все фирмы-спонсоры, которые были заинтересованы в организации встречи экспедиции на леднике в целях рекламы. Поэтому мы шли в довольно напряженном ритме — по 9,5—10 часов в день. В районе 75-го градуса северной широты на 5 дней попали в зону застругов, приходилось идти зигзагами, выбирая путь для нарт, но тем не менее избежать опрокидываний не удалось. Потом поверхность выровнялась, и мы смогли пойти быстрее, доведя рекорд суточного пробега до 54 километров. И вот во время одного такого рекордного дня со мной произошел достаточно поучительный случай.

День был великолепен, поверхность ровная и плотная, скольжение отменное. Все эти обстоятельства способствовали тому, что у меня, идущего впереди, возникло желание пробежаться на лыжах с максимально возможной скоростью. Я побежал, джефовская упряжка, шедшая следом, приняла мой вызов и понеслась вприпрыжку под улюлюканье Джефа, который, не желая отставать, запрыгнул на нарты верхом вместе с лыжами. Не знаю, сколько бы продолжалась эта гонка, если бы я внезапно не упал. Я упал и, как мне сейчас уже отчетливо ясно, совершил чувствительную ошибку, что сразу же не поднялся. Лежу на спине, на снежке, задрав ноги с лыжами к синему небу, отдыхаю, слышу сзади топот приближающейся упряжки и ликующие крики Джефа, лежу и ни о чем не беспокоюсь, ведь это упряжка отчасти и моя, именно с этими собаками я работал во время тренировочных сборов на ранчо Стигера. Так вот, мои знакомые со всего маха подлетают ко мне, и Хакк, идущий в паре с вожаком Честером, весьма недвусмысленно вцепляется зубами мне в шею, затем в плечо и начинает меня тихонько подъедать. Слава богу, Честер вовремя сдержал остальную упряжку. Мне не встать — мешают лыжи, помог Джеф, перепугавшийся не меньше меня, извлек меня из-под упряжки. Рука цела, из щеки — кровь, но жив. Подоспевший Этьенн кормит меня своим «отвсегопомогающим» аспирином — и инцидент исчерпан.

Анализируя происшедшее, убеждаюсь, что виноват был все-таки я. Зная, что собаки голодны, и пробудив в них охотничий азарт, заставил их меня преследовать, затем дал настичь себя.

В этот же день, 14 июня, вечером мы достигли ледника Гумбольдта. Разбили лагерь. На следующий день хотели пройти еще немного, найти место, организовать международный аэропорт для приема самолетов и завершить экспедицию. Утро 15 июня принесло известие о том, что мы достигли расчетной точки — 79-го градуса северной широты и 60-го градуса западной долготы. Был сильный туман. Поэтому решили завершить Трансгренландскую экспедицию здесь.

Весь день 15 июня блаженствовали, отдыхали и уничтожали излишки провианта. Собак мы покормили в последний раз 14-го вечером, отдав им весь наличный корм, это было вызвано тем, что перед эвакуацией собак на самолете их обычно не кормят день-два, чтобы не возникло проблем в полете. Вот и сейчас, 15 июня, в привычный час они лаем напоминали нам о наших обязанностях, однако, не получив корма, опять легли и потеряли интерес к происходящему вокруг. Всю ночь с 15 на 16-е Этьенн с Джефом не смыкали глаз, поддерживая связь с летчиками, ожидающими погоду в Резольют Бее.

Утро 16 июня было пасмурным, но облачность была достаточно высокой, и мы приняли весьма ответственное решение — вызвать самолеты. Ответственное, потому что в случае, если самолет не сможет сесть из-за погоды, то он вернется назад, «съев» значительную сумму денег (около 10 000 долларов), поэтому вызывать надо было наверняка. Решение было принято, и первый самолет, все тот же «Твин Оттер» компании «Брэдли», в 11 часов утра приледнился в районе нашего лагеря, затем часа через три прилетели еще два самолета. На первом самолете прилетели ребята из базового лагеря — Джон Стетсон, Мишель Франко, Крис Мошер и наш старый знакомый Лоран со своей камерой. После теплой встречи Жан Луи выполнил свой долг как врач экспедиции, взял на анализ нашу теплую кровь. Этой процедурой и завершилось наше послеэкспедиционное медицинское освидетельствование.

С двумя другими самолетами прибыло очень много народа: телевидение Франции — программа «Антенн-2», корреспонденты, представители фирм-спонсоров, в основном женщины! Одна из фирм-спонсоров, «Хронопост», приготовила сюрприз для участников экспедиции. О желаниях каждого участника экспедиции получить какой-либо сюрприз на леднике Гумбольдта Этьенн расспрашивал еще во время тренировочных сборов в марте на ранчо Стигера. Я вспоминаю этот день и пожелания каждого участника. Первым говорил Стигер, он заказал букет тюльпанов, вторым — я: не оценив ситуацию по достоинству, я заказал букет роз. Понимающий толк в сюрпризах Этьенн — шампанское и икру, Кеидзо и Джеф — свои национальные блюда: рыбу «суши» и кекс, Бернар — красную смородину. Всю глубину своей роковой ошибки я осознал лишь дней за пять до финиша, когда в порыве откровения Стигер признался мне, что во время одного из радиосеансов он изменил свой заказ и вместо тюльпанов заказал шампанское и икру.

Дверь самолета, на борту которого красовалась сделанная из гигантских переводных картинок надпись «Хронопост», распахивается, и добрая фея — представительница фирмы раздает каждому поименно подарки. Я под общий крик одобрения получаю огромный букет свежих парижских роз в вазе с водой, мои спутники — причитающееся им шампанское. Тут же у борта самолета мы выпиваем его, закусывая икрой, японской рыбой, английским кексом и французской смородиной. Все это снимается на фото- и кинопленку. Так проходит около пяти часов. Затем погрузка в самолеты. Стигер распорядился, чтобы собак погрузить отдельно от корреспондентов. Мы со Стигером, Бернаром и французскими журналистами погружаемся в первый самолет, Джеф, Кеидзо и собаки в два других. Самолеты взлетают один за другим, через час проходим побережье Гренландии, видна открытая вода, айсберги, прямо по курсу — скрытая облаками Земля Элсмира.

Полет до Фробишер Бея занял в общей сложности девять часов, там мы распростились с собаками, оставив их на попечение Джона Стетсона, а сами вылетели через Оттаву в Нью-Йорк на пресс-конференцию, которую организовала фирма «Дюпон». Фирма специализируется на производстве химических волокон и теплоизоляционных материалов, которые использованы в наших спальных мешках и куртках. Представителям фирмы было интересно в целях рекламы своей продукции выслушать мнение о ней из первых уст, сразу же после окончания экспедиции.

Эта пресс-конференция состоялась 21 июня в отеле «Юнайтед Плаза» при ООН. Первым выступил Уилл Стигер, мы сидели за большим столом, перед каждым из нас стоял флажок страны, было много корреспондентов и вопросов (наши почему-то не пришли, хотя и были приглашены). Организаторы этой встречи устроили завтрак для всех участников и гостей. Были представлены все пять национальных кухонь: США, Франции, СССР, Англии и Японии. Наша кухня (без предварительного согласования со мной) была представлена блинчиками с творогом и малиновым вареньем, американская — яблочным пирогом, французская — булочками с сыром, английская — кексами, японская — рыбой. Блинчики были ничего, только, по-моему, немного недожарены. Вопросы задавались разные, один, нацеленный, по-видимому, в меня, запомнился. Одна из корреспонденток спросила: «При какой температуре замерзает водка?» Учитывая специфику конференции, я ответил, что если она (то есть водка) будет храниться в спальном мешке фирмы «Дюпон», то проблем с ее замерзанием не возникнет. Мой ответ был, как мне показалось, оценен по достоинству.

После пресс-конференции мы распростились с Этьенном, Бернаром, Лораном и Мишелем. Они вечером вылетали в Париж, а мы — Стигер, Джеф, Кеидзо и я — в Миннеаполис, где у нас состоялось еще множество встреч с прессой, телевидением и радио.

30 июня я вылетел в Вашингтон, а оттуда в Москву.

Теперь по планам экспедиции следующая тренировка состоится в январе—марте на ранчо Стигера, а в июле намечен вылет в Чили в Пуанта-Аренас и далее на Антарктический полуостров, к месту старта 1 августа 1989 года. Шестым участником Трансантарктического перехода, возможно, будет представитель КНР. Таким образом, экспедиция «Трансантарктика» объединит флаги шести стран: США, Франции, СССР, КНР, Англии и Японии.

ОТ РЕДАКЦИИ. Когда мы готовили к публикации «Гренландский дневник», договорились с Виктором Боярским, что по окончании Трансантарктической экспедиции он напишет специально для «Вокруг света» серию очерков.

Виктор Боярский

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 6133