Тепло камыша

01 октября 1988 года, 00:00

Фото В. Карева

В мастерской Замудина Гучева плавает терпкий запах свежего сена...

Мастер не торопится с рассказом, и я внимательно оглядываю тесноватое подвальное помещение, освещенное одинокой лампочкой. Первое, что бросается в глаза, большие деревянные рамы с часто натянутыми бечевками — простейшие ткацкие станки. Внизу каждой рамы можно рассмотреть уже начатые циновки с травяной бахромой по бокам. На побеленных стенах висят готовые циновки. Одноцветные, украшенные несложным, но изящным узором. Игра светотени в упругих переплетениях травы, теплый золотистый тон притягивают к ним взгляд. В углу мастерской — снопы рогоза, желтоватой с прозеленью сухой болотной травы; она-то и служит материалом для плетения.

Мне рассказывали о Гучеве как о большом энтузиасте, возрождающем старинное кабардинское ремесло — плетение арджэнов, узорных циновок. В поисках мастериц, которые продолжают работать, а также тех, кто помнит секреты традиционного ремесла, Замудин исследовал кабардинские села Арик, Псыкод, Нартан, Алтуд, Нижний и Верхний Курп, Урвань, Дейское и другие, слывшие некогда центрами плетения арджэнов. Чтобы самому овладеть этим ремеслом, Гучев составил вопросник из 198 пунктов и во время бесед с мастерицами скрупулезно заполнял его. Постепенно он научился работать с рогозом и с помощью республиканского центра народного творчества организовал в Нальчике студию «Арджэн», где стал обучать школьников.

Старинное искусство плетения арджэнов привлекает и юных мастеров.

На стенах мастерской я увидела и несколько старинных циновок с таинственными темно-коричневыми знаками на золотистом фоне. Гучев объяснил, что это изображение родовых знаков, которые иногда вводили в плетение.

— Смотрите, какая лаконичность, какая пропорциональность рисунка! — голос Гучева даже чуть сел от волнения.— А цвет? Чувствуете, как максимально использована красота природного материала...

Нельзя было не согласиться с Гучевым. Тем более что накануне в республиканском краеведческом музее я видела самые различные предметы народного творчества и убедилась в том, что кабардинцы не любили вещей громоздких, аляповатых, перегруженных прикрасами. В «Военно-статистическом описании Кавказской губернии и соседствующих ей горских областей», относящемся к 1810 году, говорится, например, что «вкус кабардинцев почитается образцом для других народов». По всеобщему признанию, одним из высших достижений их искусства были арджэыы. Хотя плетение циновок — отнюдь не изобретение кабардинских мастериц. Циновки делают, если говорить только о нашей стране, и в других районах Кавказа, в Средней Азии, Прибалтике, на Дальнем Востоке. И везде своя технология плетения, свой материал, свои изобразительные средства. В дагестанские травяные «чипта», например, вплетены яркие шерстяные нити, в киргизских «ашканай чий» поле циновки образовано из стебельков чия — степного тростника, оплетенного разноцветными хлопчатобумажными нитями, а прибалтийские циновки из ржаной соломы дополняют льняные нити. Но, пожалуй, нигде не создавались они в столь скупой и лаконичной манере, как в кабардинских селах.

Вернувшись к станкам и невольно сравнивая старые образцы со свежим плетением, я спросила Гучева:

— Наверное, это работа ваших учеников?

— Да,— кивнул он и улыбнулся:— Почти хорошая работа. Только есть один недостаток. В этих будущих циновках нет запаха крестьянского двора, теплой мамалыги...

После некоторого раздумья Гучев сказал:

— Завтра я поеду в Псыкод, к мастерице Ляце Сундуковой, повезу ей новое бердо. Хотите поехать со мной? Там увидите настоящие адыгские циновки (Название «адыгские» пошло от слова «адыги» — общего названия кабардинцев, адыгейцев, черкесов.).

На другой день, ближе к вечеру, мы ехали на «газике» в Псыкод. Дорога шла на северо-восток, в степную часть Кабардино-Балкарии. Отдалялись снежные вершины Эльбруса и Чегета, четко очерченные в синем прозрачном воздухе, просторнее становилась земля. И только река все еще кипела в широком каменистом ложе. Степь, уже по-осеннему желтая, напомнила мне виденные накануне арджэны...

Гучев рассказал, как после армии поехал в Сибирь, на ударную комсомольскую стройку. Но насовсем остаться там не захотел: все вспоминал родное село Алтуд, кипучий Баксан... Дома устроился автомехаником. Временно. Дела по душе пока не находилось. Но однажды судьба свела его с Зауром Магомедовичем Налоевым, заведующим сектором научно-исследовательского института истории, филологии и экономики. Поводом для этой встречи послужило давнее увлечение Гучева фотографией. В то время он занимался съемкой старинных резных камней. Надо сказать, что кабардинские каменотесы много души и таланта вкладывали в украшение могильных памятников. Эти стелы здесь называют «мывэ сын». Обычно орнамент плоским или высоким рельефом покрывает массивную стелу, украшая ее поверхность геометрическими и солярными — связанными с культом Солнца — знаками, мусульманской символикой и изображением вечно цветущего дерева. Снимки вот таких стел и принес Гучев. Посмотрев их, Налоев сказал, что многие из этих камней — шедевры народного искусства и что этот пласт творчества их предков еще ждет своих исследователей. Он попросил и дальше фотографировать для института интересные резные камни. Так началась дружба Гучева с учеными, проснулся интерес к народному искусству.

— А почему вы занялись именно циновками?

— Наверное, понял, что нужна моя помощь. В нашем селе до войны в каждом доме плели арджэны. Ведь в пойме Баксана много камыша. А сейчас остались только две мастерицы. Стал исчезать этот промысел и в других кабардинских селах.

...За окном машины замелькали крашеные железные ворота, отороченные поверху белым проволочным кружевом. Этот выразительный штрих благополучия пришел в кабардинское село недавно. Еще в прошлом веке кабардинские крестьяне не знали каменных и бревенчатых построек. Стены своих жилищ и хозяйственных строений они плели из упругих ветвей деревьев и обмазывали их глиной. А из молодых побегов ивняка, лещины, кизила изготовляли плетни. Занимались этим мужчины. По всей длине дворового участка на определенном расстоянии друг от друга они забивали колья, между которыми плели ограду. Куски плетня длиной в четыре метра делали и на продажу в те селения, где не было материала и мастеров. Наиболее распространенным типом плетней был «набжэ», нижняя и верхняя части которого состояли из полос плотного плетения, а средняя часть была ажурной. Видимо, здесь лежат и истоки разнообразных орнаментальных решений арджэнов.

Ныне старинное кабардинское село Псыкод застроено особняками, поставленными боком к асфальтированной дороге. Наш «газик» остановился возле добротного дома под черепичной крышей. Открыв кружевную калитку, мы вошли на чистый двор. Справа — дом, слева — загон для скота и птицы. За плетнем был виден огород. Оттуда к нам направлялась молодая женщина с ведром картошки. Гучев поспешил к ней, взял ведро и о чем-то заговорил. Женщина поправила платок на голове, приветливо посмотрела на меня и жестом пригласила в дом.

— Это сноха мастерицы,— шепнул мне на крыльце Замудин.— А Ляца ушла ненадолго к соседям, скоро будет.

Комната, куда пригласила нас молодая хозяйка, была выкрашена в светло-голубой цвет. На большой кровати спала девчушка, свернувшись калачиком на пестром одеяле. На стене напротив висел зеленый плакат выставки «Адыгские циновки». В углу между окнами, чуть наклонно, стояла серая с трещинами продолговатая рама, до половины заполненная плетением. Вскоре пришла другая девочка, постарше, а за ней пожилая женщина с живыми темными глазами. Она сердечно обняла моего спутника, что-то радостно ему сказала по-кабардински и подала мне твердую, как речной голыш, смуглую руку.

После знакомства Ляца принесла сноп камыша, развязала его, расстелила стебли на полу возле рамы и побрызгала на них водой из кружки. Поглаживая влажной рукой по натянутой бечеве, объяснила, что не плела циновку уже два дня и материал немного подсох. Обычно накануне плетения она оставляет стебли на дворе, на ночь, чтобы «роса пела». Впитав за ночь росу, камыш делается мягким и эластичным.

Пока увлажнялся материал, Ляца рассказывала о себе. Родилась она в многодетной семье. С десяти лет научилась плести сначала корзины, а потом и циновки. Арджэны были тогда в каждом доме. Ими утепляли полы, украшали стены, стелили на постель. Ребенок делал по циновке свои первые шаги, старец склонялся к молитве на циновке, называемой намазлыком. Арджэнами покрывали сиденье старшего в доме, на них ставили невесту при первой встрече со свекровью. По древнему кабардинскому обряду, сохранившемуся и в наши дни, циновка провожала человека в последний путь...

Плетение выручало Ляцу всю жизнь. Особенно в те трудные годы, когда умер от фронтовых ран муж и она осталась с пятью детьми. Это сейчас она хлопочет по дому да изредка плетет циновки, а когда помоложе была, работала в колхозе, выращивала кукурузу, овощи, подсолнечник. Да разве все перечислишь, что пришлось делать ее рукам...

Рассказывала Ляца энергично, помогая себе жестами. Ее глаза то печалились, то весело загорались.

Но вот мастерица прервала рассказ, подошла к раме и стала готовиться к работе. Сначала она выбрала подходящие стебли и, сделав из них две петли, прикрепила по краям к основе. Положила в них десятка два стеблей, чтобы они были под рукой. Подвинула ближе к раме табурет и приступила к делу.

Быстро мелькают ее узловатые пальцы. Вот продернут стебель между нитями основы... Вот узлом зафиксирован его край... Новый стебель... С силой падает бердо, прижав стебли книзу... Мастерица словно перебирает струны арфы, протягивая стебель за стеблем.

Под нежный скрип травы я слушаю рассказ Ляцы о главной ее заботе — заготовке материала для плетения. Оказывается, это целая наука — заготовить рогоз, или, как его еще здесь называют, камыл, куга, утана. Долгий опыт позволяет мастерице точно уловить момент, когда надо резать рогоз (в июне, до цветения), и с первого взгляда отличить женские растения (берут их — у них листья мягче, не ранят руки). Ляца знает, сколько времени надо выдерживать рогоз на солнце, чтобы он стал светло-охристым, или в тени, под навесом, если хочешь, чтобы рогоз сохранил природный зеленоватый цвет, и сколько держать в ручье, в проточной воде, где трава приобретает темно-охристый оттенок. Мастерица помнит, что ее бабушка замачивала камыш в яме с корой дуба и ольховыми ветками. Тогда он становился темно-коричневым. Высушенный камыш Ляца расщепляет и подрезает верхушки. Лучшей частью стебля она считает круглую сердцевину — купкы, которую оставляет для плетения корзин и самых лучших арджэнов.

Фото В. Карева

Растет циновка под руками Ляцы...

И вот уже видно, как вырисовывается на ней рельефный узор: в центре ряд ромбов, а по краю цепь зигзагов со столбиками.

— Как называется вот этот узор?— спрашиваю я мастерицу, показывая на большой ромб в центре циновки.

— Это «гухор» — узор сердца... Моя циновка будет на пять «гухор». А это,— мастерица показала на зигзаги по краю циновки,— «след мочи идущего вола».

В разговор вступил Гучев:

— Названия орнаментов мастерицы всегда брали из крестьянского быта. Например, «Путы стреноженного коня», «Гусиное крыло», «Гребешок петуха», «Хвост утки», «След сабельного удара»... А работали без образца; по памяти, создавали рисунок, изменяя шаг плетения или вводя окрашенный камыш. Помню, однажды одна мастерица на мой вопрос, какой рисунок она собирается сплести, ответила: разве может моя голова знать, что мои руки сделают? Когда сплету, тогда скажу... В прошлом наиболее талантливые мастерицы плели циновки даже с сюжетными композициями. Вы знаете, к слову, что циновка кабардинской мастерицы Баляцы Евазовой из села Арик находится в постоянной экспозиции Британского музея в Лондоне?

— Скажите, а что привело вас к мысли о выставке? — спросила я Гучева, взглянув на выставочный плакат.

— Теперь-то я знаю всех нынешних мастериц плетения арджэнов,— подумав, ответил он.— А года два назад как школьник прыгал от радости, узнав адрес еще одной мастерицы. Рассматривая их циновки, видел, что у каждой свои особенности: у одной хороша композиция, но слабовата техника плетения, у другой по-особенному завершается край, у третьей — необычное цветовое решение. Вот я и решил свести мастериц для обмена опытом, так сказать.

Услышав последние слова Гучева, Ляца прервала плетение, легко поднялась с табурета и направилась в смежную комнату. Ее место сразу же заняла девочка и стала с большой аккуратностью продевать новый стебель между нитями основы. Во время нашей беседы она стояла у двери, ничем не напоминая о своем присутствии.

Через минуту Ляца вернулась со свертком в руках. Она развернула его, и при боковом освещении мы увидели золотистую дорожку с четко читаемым чуть выпуклым рисунком. Казалось, светотень узора, обегая полотно, уводила в бесконечность...

— Эту циновку я плела еще в молодости,— застенчиво улыбаясь, сказала Ляца.— Много лет она хранилась у сестры, но я забрала, чтобы показать на выставке.— Лицо мастерицы посветлело, как будто она вспомнила о празднике.

Первая выставка адыгских циновок в Нальчике, организованная Республиканским научно-методическим центром народного творчества и Кабардино-Балкарским обкомом комсомола, стала для многих событием. Приехали из разных селений счастливые мастерицы со своими лучшими изделиями и не переставали удивляться тому, как много народа пришло посмотреть их рукоделие.

Слушала старая Ляца, какие ученые слова говорили городские люди о их простом крестьянском ремесле, но странным казалось ей, что о мастерицах, столпившихся застенчиво в уголке, словно забыли... Не выдержала Ляца и тоже попросила слова. Но прежде чем начать говорить, она низко поклонилась молодому человеку, благодаря которому они, мастерицы, другими глазами стали смотреть на свое старинное ремесло. Человек этот был Замудин Гучев.

Кабардино-Балкарская АССР

Е. Фролова, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 11304