Носитель бремени белых

01 мая 2007 года, 00:00

У каждого народа — своя «мифология». Выковывается она в боях и походах, в трактатах и памфлетах, в трудах многих поколений, в биографиях великих людей. У маленькой «Великой Британии» таких верных помощников было особенно много: от Томаса Мора до Черчилля и от Байрона до Киплинга. Сотни верных «солдат» империи — это они сформулировали, что «никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом», и назвали Британию «универсальным агентством добра на всем белом свете». Много во всем этом было спеси, гордыни и лукавства, много и благородного, преобразовательского, искреннего порыва. Этот странный синтез в самой яркой форме воплотился в одном человеке. Враг рабства и целеустремленный исследователь Африки, «певец» британской исключительности и христианин, который считал, что Бог всегда должен помогать англичанам, — доктор Давид Ливингстон.

История его жизни весьма хорошо известна — полтора века не такой уж большой срок, чтобы контуры ее размылись. Каноническое воплощение викторианского духа, какое являет собой доктор Давид, еще легко усваивается нашим сознанием, и мы не часто задумываемся, насколько странной, должно быть, казалась эта долговязая фигура жителям Курумана, Маботсе, Колобенга, Линьянти — его миссионерских форпостов в Африке. Он не стал «европейским африканцем»: его легендарная приверженность архетипическому костюму безупречного джентльмена даже в ситуациях, где его никак нельзя назвать уместным, — отнюдь не чудачество, а естественное свойство личности. Но все же перемены подспудно происходили. Из Англии в Африку приехал просто одержимый благими намерениями молодой человек. В Африке он стал Деятелем эпохи, символом и движущей силой диалога — во всех его формах. Доброе и высокомерное, истинно полезное и, по правде говоря, разрушительное, все, в чем европеец действительно опередил тогда своего негритянского современника, и все, что только мнилось превосходством,— все вместилось в фигуре Ливингстона.

Честная бедность

В маленьком и сегодня городке Блантайре, посреди графства Ланаркшир, на кладбище стоит надгробный камень с довольно пространной надписью: «Вечной памяти Нила Ливингстона и его жены Агнес. Их дети Джон, Давид, Дженет, Чарлз и Агнес благодарят Господа за то, что Он дал им бедных и честных родителей». Обратите внимание: не «честных, но бедных», а «честных и бедных».

…Работая с десяти лет на текстильной фабрике, Давид раскрывал рядом со станком книгу. Почти на все первое жалованье купил себе латинскую грамматику: вступительные требования шотландских университетов тогда включали знание древних языков. Освоить их в условиях тринадцатичасового рабочего дня было нелегко, не говоря о том, что задумавший стать студентом бедняк ходил еще и в школы, обычную и воскресную. Но усвоенная дома дисциплина помогла: к 16 годам он (если верить ему самому) читал Вергилия и Горация без затруднений. Он хотел тогда в жизни лишь одного — стать миссионером, спасать души.

Недаром говорят, что человеку с идеей сам Бог помогает… И вот, Ливингстон решил, что для его миссионерства полезнее всего будет медицинский диплом, хотя тогда он даже и не подозревал, в какую часть света отправится. Сначала, вдохновившись рассказами о средневековых успехах христианства в Китае, помышлял о нем, но вскоре началась Первая опиумная война. Вест-Индию тоже пришлось отвергнуть: считалось, что там и так слишком много хороших врачей на правительственном довольствии. В Индию «обычную» его не пустили сами работодатели из Лондонского миссионерского общества — не доверили новичку ответственного участка. Оставалась Капская колония. И вот сданы экзамены по лечебному делу, теологии и античной истории, диплом Андерсоновского медицинского колледжа при Университете Глазго получен. После недолгой практики в приходе под Лондоном получены и официальные «верительные грамоты» Миссионерского общества. Путь к долгожданной работе открыт.

Арена жизни и борьбы
Что представлял собой юг Африки, когда туда прибыл Ливингстон? Еще в середине XVII века Голландская Ост-Индская компания основала на будущих землях юго-западной части ЮАР город Капстад (по-английски — Кейптаун), а в 1795 году его оккупировали британцы, которые вскоре, в период наполеоновских войн (1806 год), уже окончательно укрепились там. Образовалась колония, остававшаяся под английским управлением до самого начала ХХ века, когда образовался доминион под названием Южноафриканский союз, и Капская колония плавно переросла в одноименную провинцию (еще ее называли Провинцией мыса Доброй Надежды).

В 1840 году, перед самой высадкой нашего героя, официально образовался муниципалитет Кейптауна, из двадцати тысяч жителей которого чуть больше половины составили, согласно первой переписи, белые горожане. Тем временем поселенцы нидерландского происхождения, недовольные британскими налогами, засильем английского языка и вообще чужими порядками, начали массовый исход на восток, в еще не освоенные европейцами области. Так появились первые независимые области и города буров (это слово происходит от простого голландского «крестьянин»). Почефструм, Винбург и Наталия (Наталь) объединились в единую Бурскую республику. Вуртреккеры («идущие по тропе впереди» на языке африкаанс) — от Луи Тришарда до Андриеса Преториуса, подарившего свою фамилию нынешней столице ЮАР, эмигранты 1840—1850-х годов из Капской колонии, уходившие по так называемому Великому Пути (Great Track) на восток и на северо-восток, — все они заложили основы целой новой цивилизации. Как раз в эпоху кипучей деятельности Ливингстона они «обустраивали» еще одно государство — Трансвааль.

Повсюду буры легко совладали с местным чернокожим населением и, таким образом, создали обширную зону, находящуюся под прочным контролем европейцев, но независимую от британской короны, что, конечно, беспокоило подданных последней. В конце концов, после нескольких объявленных и необъявленных войн, в 1850-х, англичане достигли шаткого мира и согласия с бурами, признав независимость одного только Трансвааля. Но уже в 1877 году, через четыре года после смерти доктора Давида, они снова захватили республику, объявив себя «арбитрами» в пограничных конфликтах между нею и зулусами. Парадоксальным образом это спасло Трансвааль от финансового краха: к тому времени у правительства совершенно кончились деньги. Государство буров восстановило независимость в 1881 году, после Первой Бурской войны, и окончательно утратило ее в начале ХХ века.

Living stone — живой камень

Он сошел на берег в Кейптауне в марте 1841-го, в разгар местных социальных и политических страстей. И, не отдохнув и суток после тяжелого морского путешествия, отбыл к месту своего первого назначения — в Куруман, тогда самую отдаленную миссию колонии. Согласно предписанию, ему надлежало просто дожидаться там возвращения из Англии начальника «станции» Моффата, но шотландец немедленно приступил к методичной деятельности. Он донимает подробными расспросами туземцев, изучая таким образом местную географию, обычаи, политику, а также убеждения собеседников, столь далекие от привычных ему. Бомбардирует отчетами, «рацпредложениями» и просто соображениями своих патронов в Лондоне, отца, знакомых. Спустя пару месяцев ему уже ясно: население в округе недостаточно плотно, чтобы оправдать миссионерские усилия. Будет куда полезнее раскинуть сети шире, решает он, — повсюду, где можно надеяться на отклик. То есть там, где не ступала нога белого человека.

А значит, пришла пора извлечь на свет Божий предусмотрительно усвоенные научные знания. Во-первых, Ливингстону с самого начала приходилось лечить жителей Курумана, что, как он и предвидел еще юношей, шло на пользу делу обращения в христианство. Во-вторых, элементарных сведений образованного лекоа (британца) вполне хватало, чтобы снабжать туземцев советами насчет обработки земли. Однажды, позднее, подданные Сечеле, вождя племени баквена, друзья и духовные чада Ливингстона, искренне верившие ему, умоляли его на время освободить их государя от христианских обязательств: ведь до крещения он так эффективно вызывал дождь, а теперь вот ничего не может поделать. В-третьих, надлежало подготовиться к походу и с точки зрения исследователя. Ливингстон практикуется в картографии — ей он успел подучиться еще в Англии, а также у путешественников-попутчиков во время долгого плавания вдоль берегов Африки. При этом на картах нашего героя в куруманский период встречаются обозначения вроде «Великое неведомое», «Неизвестность», «Пустыня или плодородные земли?». В общем, наверное, вы уже «узнали»: перед нами любимый герой XIX века. Человек, который может и сухую таблицу или теорию превратить в поэму, ничуть не повредив их научной ценности. Человек, любящий приключения, преданный людям и светлым идеям.

Естественно, на пути такого человека возникали разнообразные трудности. В этот первый из трех раундов своей схватки с дикой Африкой (их принято группировать и располагать между двумя его возвращениями на родину) Ливингстон испытывал нужду. Хоть он и не впал в нищету, как это представляют некоторые биографы, до золотой медали Британского географического общества, денежных наград и славы было еще далеко. Достаточно сказать, что с сюртуком, в котором миссионер первым в мире пересек континент от Атлантического океана до Индийского, он не расставался даже после десяти лет странствий, — за неимением другого. Вечно не хватало лекарств, книг, приборов. Но главные трудности создавал он себе сам, ни секунды не сидя на месте.

Из Курумана он беспрестанно совершал ближние и дальние походы, попутно намечая места, пригодные для новых «станций», безошибочно находил наиболее удобные для передвижения дороги в тех местах, куда и туземцы предпочитали не заглядывать. Часто случалось, что новообращенные друзья Ливингстона, многоопытные воины и охотники, умоляли ньяку (лекаря) остаться с ними, тот отказывался, и тогда они приходили в отчаяние, понимая, что выглядят трусами, не сопровождая его. Кроме того, шотландец продолжал неукоснительно записывать все, что видел и что приходило в голову. Он писал о двадцати трех видах съедобных корней, найденных им в пустыне Калахари, которая ранее считалась «мертвой». О причудливых методах выживания при засухе. Кто бы мог, скажем, додуматься вытягивать воду из глубин затвердевшего ила страусиными перьями? О перспективах освоения огромных земель: Ливингстон готовил Британии блестящие планы, он учил ее, как эффективно выкачивать из Африки ее сказочные богатства, оставаясь одновременно — в противоположность Португалии — благодетельницей аборигенов. О том, как «отучить» буров от бесчеловечного обращения с готтентотами, попутно вернув их под власть Ее Величества королевы Виктории. Жаловаться не приходилось — его в Африке любили. Впоследствии Ливингстон даже с некоторым внутренним удивлением вспоминал, что при всех лишениях, кои пришлось вынести, он не может вспомнить ни одного знакомого чернокожего, который отнесся бы к нему враждебно. Надменные вожди, не позволявшие своим подданным даже чихнуть в своем присутствии (в буквальном смысле, поскольку на символическом языке некоторых южноафриканских племен чихнуть означает заявить о своем здоровье, что в присутствии вышестоящих считается неприличным), с придыханием называли его Отцом. Сечеле, в чьих владениях Ливингстон основал свою третью миссию, Колобенг, и вовсе с первой встречи проникся не только доверием к нему лично, но и своеобразной верой в истинность нового Учения. Он даже предлагал доктору «высочайшим указом» крестить всех своих подданных. Шотландец, не искавший легких путей, такой метод отверг, но самого Сечеле приобщил к таинствам, после чего тот, хоть и с сожалением, расстался с самым дорогим — своими многочисленными женами. Оставил одну, как полагается. В 1844 году, кстати, женился и сам Ливингстон. Ему, закоренелому рационалисту, пришло в голову, что брак весьма поможет в работе. Ведь правильно выбранная жена в Южной Африке может и вести его полукочевое хозяйство, отнимавшее все больше времени и сил, и основывать детские школы при миссиях, и устанавливать сердечный контакт с туземными женщинами, которые, как известно, подспудно определяют настроения целых общин. Всех эти расчетов доктор абсолютно не скрывал, открыто упоминал о них в письмах. Жена была выбрана правильно — она сама родилась в Капской колонии, была скромна и вынослива, а также преданна миссионерскому идеалу просто потому, что приходилась дочерью тому самому Роберту Моффату, другу и начальнику Ливингстона в Курумане. Мэри Моффат-Ливингстон принесла все отпущенное ей время брака (18 лет), силу и волю в жертву мужу, как того и требовал неформальный викторианский кодекс. В качестве медового месяца ей достался 35-километровый переход по пустыне в фургоне, запряженном быками. Она в безумных условиях родила мужу шестерых детей, покорно присоединялась к нему в его странствиях или отправлялась защищать его интересы в Англию, когда он считал это необходимым. По вечерам в палатках, хижинах, фургонах и иных временных жилищах делала свечи и плела корзины.

Супруг же поступил с ней так, как поступали многие люди его склада, одержимые лишь своим предназначением: он принес ее в жертву. Не сознательно, конечно. Просто не особенно принимал в расчет ее физические возможности, хотя и был врачом. 29 апреля 1862 года, месяца через два после того, как жена прибыла к Ливингстону в его знаменитую Вторую экспедицию по Замбези, она умерла от малярии. Вскоре, не выдержав одного из переходов по низине, кишевшей мухами цеце, погиб один из их сыновей. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что часто пламенному миссионеру просто приходилось таскать за собой детей, особенно когда те были маленькими. Он далеко не всегда мог положиться на безопасность своих тылов, особенно с тех пор, как принялся яростно нападать в печати на работорговцев. Их излюбленным методом борьбы с «идейными противниками» являлся захват заложников. Однажды, когда Ливингстон (слава Богу, со всеми домочадцами) находился в отъезде, в Колобенге разграбили его жилище, забрали все ценное, а остальное переломали.

«Не все империи одинаковы…»
Что представляла собой во времена Ливингстона Британская империя, не только крупнейшая за всю мировую историю, но и весьма несхожая с империями в привычном значении слова? Что укрепляло ее мощь к середине XIX века, когда имперская власть простерлась на четверть суши и четверть населения Земли? Канада, Австралия, Бирма, Цейлон, Индия, Южная Африка, «пять ключей от мира — Сингапур, мыс Доброй Надежды, Александрия, Гибралтар и Дувр». Все это оказалось окрашено на картах в алый «виндзорский» цвет. На всех параллелях и меридианах звучал в эпоху доктора Давида сочиненный еще за сто лет до того гимн «Правь, Британия, морями».

Почему же именно Великобритания, небольшой остров, вышедший на арену державной конкуренции с большим опозданием, когда другие уже «отхватили лучшие куски» («золотую» Южную Америку, Квебек, «пряные» Молуккские острова), превзошел конкурентов в такой степени? Почему именно ее жителям удалось заполучить столько поводов для национальной гордости и шовинизма, на которые все остальные реагировали так болезненно? Здесь, как дружно, хотя и с некоторой вариативностью утверждают британские и иностранные историки, решающую роль сыграла специфика раннего внутрианглийского развития. Гипертрофированные идеи о представительстве во власти, которые еще со времен Великой Хартии Вольностей (XIII век) дали, по сути, каждому подданному Плантагенетов основания чувствовать себя избранным, аристократом — «тем, с кем считаются». Прибавим к этому экономическую идею о самостоятельности каждого человека и каждого хозяйства — от малого до мирового. Еще — идея о внешнем мире, как о неразвитой системе свободных коммуникаций, которые предстоит освоить. Вот конструктивные основания мировой империи британцев. Не случайно слово «континентальный», «иностранный» в английском языке примерно века с XVI стало практически синонимом понятия «отсталый», «нуждающийся в заботе».

Из идеи о самости англичанина-хозяина, в свою очередь, выросла идея об англичанине — преобразователе мира, иными словами, появился инструмент экономического успеха империи. Известно, что до самых 1850-х, то есть до пика жизненной активности Ливингстона, королевское правительство как бы не имело никакого отношения к целому ряду колоний. Они основывались торгово-административными компаниями вроде Ост-Индской и Гудзонова залива. Этот метод оказался, можно сказать, ключевым в идеологическом обеспечении «сверхпредприятия». С одной стороны, он обеспечил деловой триумф — Британскую империю ведь до сих пор называют «величайшим в истории агентством по насаждению свободного рынка, власти законов, инвестиционной защиты и относительной гарантии от коррупции» (цитата из модной ныне книги Найала Фергюсона «Империя»). С другой — позволил говорить во всеуслышание о благотворной власти «владычицы морей». Сравните, мол, то, что было раньше на территории колоний (усобицы и неустроенность), с тем, что стало (расцвет частной инициативы, безопасность и порядок). Все это, естественно, миф, но миф убедительный. Верили ли ему сами британцы во времена Ливингстона и как относились они к своей империи — отдельный вопрос. Конечно, они гордились «великим синдикатом» — были приучены к тому еще с XVII века, когда один из англиканских епископов призывал их семь раз в день благодарить Господа за то, что Он не сделал их немцами, французами, голландцами. Конечно, они, как говорит историк, «проявили специальные способности к освоению колоний», потому что рассматривали их не как источник временного обогащения для последующих трат на родине, но как новую родину. Переселенцы как бы забывали о покинутой Англии и, чувствуя себя полноценными эмигрантами, учреждали десятки новых «Англий». Отважно осваивали tabula rasa неизведанных пространств (тут важную роль сыграло и то, что многие из тех 20 миллионов человек, что покинули Великобританию с 1600 до 1950 года, были почти вынуждены ее покинуть: преследуемые пуритане, обнищавшие фермеры после Огораживаний).

А те, кто остался дома, научились главному искусству колонизаторов, они воспринимали свою империю как данность. Таким образом, империализм стал для британцев просто философией истории, которая нейтральна и подлежит лишь изучению, но никак не сомнению. Не случайно еще Ливингстон высказывал мысль (а Родс ее осуществил!) об учреждении больших стипендий при Оксфордском или Кембриджском университете для воспитания элиты, «преданной всемирному союзу англоговорящих народов». Во времена, близкие к нашим, эти стипендии получали многие кандидаты в президенты США. Последним — Билл Клинтон.

  
1857 год. Ливингстон в расцвете своей славы. Фотопортрет был напечатан в нескольких периодических изданиях и красовался на почетном месте во многих домах простых англичан
Друг свободы

«Мы не сторонники войны, но нескончаемая война предпочтительнее нескончаемого рабства. Ни одна нация мира еще не добилась независимости без борьбы. И любая нация достойна свободы и готова пролить за нее кровь. Сочувствуя кафрам, мы присоединяемся к борьбе слабейших против сильнейших. Пускай они дикари, но они тоже заслуживают лучшей участи». В 1852 году подобная риторика, естественно, воспринималась в крупнейшей колониальной империи мира как весьма опасная. То, что скромный доктор, рискуя положением штатного служащего при Миссионерском обществе и почти официального проводника английской культуры, столь явно высказывался против угнетения, свидетельствует о независимости его характера. Бывший рабочий паренек не признавал авторитетов, кроме Высшего, и именно благодаря этому вскоре сам сделался авторитетом для нации.

Борьба с куплей-продажей людей стала фактически вторым главным делом жизни Ливингстона. Чем бы он ни занимался, к какой цели ни стремился, между описаниями фауны, быта туземцев и какими-нибудь отвлеченными размышлениями у него непременно фигурируют «сводки» с этой его «личной войны». То, заброшенный судьбой в места, откуда и выбраться-то нет надежды, он из палатки пишет самому португальскому королю гневные письма. То в послании секретарю Королевского Географического общества Мерчисону от 7 февраля 1860 года (Ливингстон тогда находился в отчаянном положении, его речной пароход на притоке Замбези сломался, и грядущий сухой сезон грозил отрезать экспедицию от океана) делится идеей, достойной курительной столичного клуба: хорошо бы, мол, каким-то образом доставить на озеро Ньяса всего лишь один английский военный катер. Он препятствовал бы жуткому промыслу эффективнее, чем целая эскадра у океанского побережья…

Однако Ливингстон не был бы собой, если б ограничился «точечными выпадами» против рабовладельцев. Еще в Курумане, Маботсе и Колобенге он подошел к делу системно: разработал стратегический план, который, как казалось, мог просто подорвать экономическую рентабельность невольничества — в полном соответствии с законами «колониальной политэкономии». По его мысли, чтобы действенно пресечь работорговлю, следовало открыть, утвердить и закрепить сквозную дорогу через южную часть Африканского материка. Путь, пригодный для круглогодичного пользования, перевоза товаров, в общем — для деловой активности. Собственно, этот грандиозный план и сделал его известным путешественником. Ведь шотландец решил опробовать его на себе, причем идеалистическая риторика забавно сочеталась с прагматическими, даже коммерческими умозаключениями. Логическая цепочка была такова: если открыть транзитный путь через внутренние области Южной и Центральной Африки, макололо, балунда и другие племена из «глубинки» смогут открыть прямую, без посредников торговлю с европейскими центрами на побережьях.

  
1853 год. Ливингстон в Первом своем путешествии из Линьянти к западному берегу Африки направляется в «ставку» Шинте, верховного вождя племени балунда, верхом на воле
В ходе путешествий шотландец еще не раз убедится: неграм есть, что предложить пришельцам, — тягловый скот, шерсть животных для текстильного производства, шкуры, не говоря уж о дарах земли. Только в одной из деревень, где правил некий Шинте, сады, а также плантации табака и бананов «не уступали лучшим американским» (Ливингстон, впрочем, в Америке не бывал). А тростника одной полосы земли между Конгоне и Мазаро (это уже северо-восточнее, у устья Замбези) «хватило бы, чтоб снабдить сахаром всю Европу». Для европейцев это будет выгоднее, чем покупать живой товар у окраинных «охотников за головами», которые, в отличие от них, имеют доступ в «глубинку» и захватывают там рабов. Такое «свободное экономическое пространство» подорвет базу работорговли.

В 1853 году первопроходец выступил в неведомое и два года спустя сделал его вполне ведомым. Позади остались сотни приключений и опасностей, не раз ставивших маленький отряд чернокожих под предводительством белого на грань гибели. Однажды он совсем уж приготовился к ней, как вдруг, словно из-под земли, появился португальский капрал, некто Сиприану ди Абреу, который тоже заблудился. И всем вместе каким-то чудом удалось добраться до населенных мест колонии Ангола… Остались позади многие несчастья, лихорадки, голод, всевозможные злоключения, в которых Ливингстон оставался верным своему принципу: поступай, если надо, жестоко в малом, когда хочешь достичь большого. Например, не будучи уверенным в успехе, он отказался лечить больного вождя Себитуане: а вдруг тот все же умрет и его люди разочаруются в ньяке?

Доктор по-прежнему продолжал фиксировать все, что касалось коренного населения, составлял каталоги насекомых, животных, растений. Но самое главное — он заполнял грандиозные лакуны на карте Африки. В частности, выяснил, как на самом деле «ведет себя» в верхнем и среднем течении Замбези (ранее считалось, что она протекает гораздо севернее). «Выправились» берега левого притока Замбези — Луангвы. Стало известно в Европе озеро Нгами и множество других. Обнаружилось, что страшный Мпенде, «крадущий по ночам детей и буйволов», не фольклорная легенда, которой бечуаны «кормили» англичан, а реальный персонаж, вождь племени баквена. Он и вправду отличался свирепостью, но Ливингстону, идеальному «переговорщику» (десятки раз он как ни в чем не бывало проходил сквозь зоны боевых действий), удалось установить добрый контакт и с ним.

Вернувшись из Анголы в Линьянти, столицу племени макололо, отправной пункт путешествия, доктор тут же решил закольцевать экспедицию выходом к Индийскому океану, и это удалось. Более того, тут ему, напоследок, на реке Замбези открылась крупнейшая жемчужина его странствий — Мози-оа-Тунья (буквально: «здесь пар издает шум»). Это единственный случай, когда Ливингстон изменил своей разумной привычке сохранять на своих картах туземные топонимы. Он не устоял перед искушением «преподнести» 120-метровый водопад королеве Виктории и впервые за 16 лет отправился на родину.

  
На фото — один из зулусских «генералов», успешно сражавшийся против англичан, а затем перешедший на их сторону 
«Отцы», «дети» и Ливингстон
В отношении к «малым сим», «младшим братьям», «неразумным язычникам» — как только не называли имперские философы жителей покоренных Британией стран — колонизаторы прошли два больших этапа. Оба они оставили неизгладимый след в становлении империи.

Осваивая свои первые «коммуникационные линии» и торговые фактории, отбивая маленькие клочки суши у голландцев, французов и испанцев или захватывая еще пустующие, британские переселенцы старались минимально соприкасаться с туземцами. Благо, селились англичане поначалу на землях довольно безлюдных. В той же Новой Англии. Никто из них не думал о включении аборигенов в будущее общество Блага, выстраиваемое ими столь кропотливо, и вопрос о том, куда аборигены денутся, когда общество построится, зловеще повисал в воздухе.

В общем, отношение к местным жителям до Ливингстона сводилось к нескольким вариантам. Их либо гнали прочь, либо подвергали насилию без «церемоний», несмотря даже на «врожденную» склонность англичан к формальной законности, либо (там, где имелась хоть какая-то старая административная традиция, например, в Индии) подходили к вопросу колонизации с «церемониями» в виде жесткого налогообложения, либо — там, где уж совсем нечем было поживиться от аборигенов, — способствовали их вымиранию (на Тасмании эта стратегия увенчалась полным успехом).

Но вот примерно с середины XIX века в силу вступает другая традиция, связанная тоже с «врожденным» английским качеством. Это — традиция научного поиска, склонности ко всякого рода изучению, к просветительству и моральному учительству (вспомним, что и Дарвин, и Уоллес, и автор «Утопии» Томас Мор были британцами). Повзрослевшая и оперившаяся империя мечтала не совсем о том, о чем ее рядовые «солдаты»-колонисты. Она, в лице своих философов, миссионеров, полководцев и прочих командоров, жаждала не просто власти над миром, но и его спасения, облегчения его участи. Со временем можно будет прекратить эксплуатацию дикарей, полагала она, но это время наступит только тогда, когда их традиционный образ жизни, культуры и веры забудется и заменится на британский. И в особенности все это касалось Африки — «сплошного черного хаоса», как выразился один священник, предшественник Ливингстона.

Итак, «вчера он был пограничный вор, сегодня — наш друг, солдат», способный «хлеб королевы есть, и помнить, кто ей враг». Так описал Киплинг переход от «презрения и забвения» дикарей до «дружбы и перевоспитания» их. Доктор Ливингстон в течение 30 лет своей активной деятельности в Африке был иногда вольным, иногда невольным, иногда искренним, иногда лукавым, но самым выдающимся проводником этой политики. Он страстно популяризировал имперские идеи среди негров, которые почитали «Великого Льва» и доверяли ему. Тот, в свою очередь, был привязан к своим чернокожим друзьям и постоянно сознавал долг перед ними. Он каждый вечер показывал им фотографии-дагерротипы в своем «волшебном фонаре». В Луанде водил своих макололо (так называлось племя) на военные корабли Ее Величества, чтобы все могли видеть, какой почет и уважение ему оказывают сами белые.

Миссионер навязчиво повторял перед всякой туземной аудиторией, какая попадалась на его пути: я, мол, англичанин, не португалец, не бур, не араб, я добр и справедлив. Так оно в его случае и было, но все же… Все же, когда у него однажды, в Первом путешествии, возникла нужда в поддержке португальского конвоя, он закрыл глаза на то, что в него входили работорговцы, и запретил своим макололо роптать. Великий враг рабства доктор Ливингстон несколько месяцев ехал на коне или воле, а вслед за ним двигалась колонна закованных в кандалы черных девушек — это святая правда. И еще потом благодарил «любезных господ помбейруш» (странствующих торговцев) за помощь в пути.

Преобразователь

Географическое общество наградило скромного героя золотой медалью и 25 гинеями в придачу еще до его прибытия к родным берегам (он отплыл на большом военном корабле с острова Маврикий, взяв с собой в качестве «приятного сюрприза» одного негра, но тот при виде безбрежного океана сошел с ума и выбросился за борт). В салонах и пабах только и разговоров было, что об африканских делах.

Шотландец мог быть доволен: ему удалось пробудить настоящий интерес к делу, которому он отдавал все силы. По привычке, не выходя из ритма методичного ежедневного труда, он вставал в шесть утра и усаживался за сведение своих записок в книгу — даже в родной Блантайр не поехал, пока не закончил ее. И вскоре появился бестселлер «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке», который, несмотря на заломленную издателем высокую цену, разошелся моментально (на вырученные деньги в ходе Второй экспедиции автор смог купить пароход). Последовали чествования в Географическом обществе, правительственные приемы, приглашения читать лекции. Ливингстону даже присвоили звание почтенного доктора Оксфордского университета. Сознавая и используя новизну своего положения, миссионер принялся настойчиво и во всех сферах общества пропагандировать свои идеи: единственная возможность вывести Африку из состояния вечной войны, грабежа и похищения людей — это управлять ею, что означает — колонизовать. Даже знаменитые южноафриканские лихорадки, коими он сам много раз болел, этот пламенный человек не считал преградой для расселения британцев на Черном материке. С ними можно прекрасно бороться физическим трудом и движением на свежем воздухе! Ну, а на случай, если кто-то все же заболеет, он изобрел особые пилюли из хлористой ртути, ревеня и хинина. Новые поселенцы, вместе с туземцами станут разбивать правильные хлопковые поля. Воду очистят от инфекций. Работорговля — прекратится. Со временем можно будет подумать и о прокладке железной дороги.

Все это немедленно возымело действие. Героя приняла сама королева. «Теперь я смогу рассказать своим друзьям, что говорил с вождем своего племени», — сказал ей исследователь. После чего премьер-министр лорд Палмерстон обсудил с ним детали. В феврале 1858-го последовал декрет, подписанный секретарем МИДа лордом Кларендоном: доктор Давид Ливингстон назначается консулом Великобритании в Португальской Восточной Африке (со штаб-квартирой в Келимане). Ему же даются полномочия руководителя всех научно-разведывательных экспедиций в этом районе с правом привлечь любых специалистов, находящихся на службе Ее Величества. 10 марта он отплыл на свою вторую родину, увозя с собой когорту помощников, а также жену и младшего сына… Увы, как сказал Оскар Уайльд, когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы. Ливингстону удалось проникнуть на неизвестные ранее земли бассейна средней Замбези, куда он так стремился. Его этнографические и географические предположения подтвердились. Эти земли оказались заселены гуще и одарены природой богаче, чем все до тех пор виденные им на материке. Но экспедиция с самого начала пошла не так, как было задумано. На сей раз высшие силы отчего-то противодействовали доктору. Попадая в малейшее волнение на реке, по которой партия поднималась в глубь континента, судно «Ма-Роберт» (этим странным именем кафры называли миссис Ливингстон, имея в виду «мать Роберта», ее первенца) постоянно теряло ход и плохо поддавалось управлению. В расчеты необходимого для путешествия провианта закралась ошибка. Тридцать членов экспедиции погибли от оспы, еще тринадцать были убиты при переходе через территории, где велись военные действия. С момента приезда Ливингстона на Замбези 15 мая и до начала сентября в тех краях стояла страшная засуха...

В общем, хотя англичане открыли великое озеро Ньяса (ныне — Малави), им пришлось, так и не основав миссии и не разметив в долинах места для будущих европейских городов (они остались только на картах Ливингстона), вернуться в исходный пункт на побережье Индийского океана. Но главное — именно во Второй экспедиции сделалось заметным обстоятельство, в полной мере проявившееся в последней, Третьей. То ли под ударами судьбы, а может быть, просто с возрастом (ему перевалило за 50) знаменитые «ливингстоновские» качества, ставшие в Англии нарицательными, гипертрофировались и превратились в мучительные для окружающих свойства характера. Упорство оборачивалось безрассудством, кальвинистский стоицизм — лицемерным пренебрежением к чужим страданиям, бескомпромиссность — вздорностью, а любовь к дисциплине — самодурством. Еще в начале путешествия — в Англии, вспылив, он удалил с «Ма-Роберт» капитана, назначенного правительством, и сам стал командовать судном, хотя не имел ни малейшего опыта. Или — другой пример. Как, вы думаете, он «отреагировал» на уже знакомый ему водопад Виктория? С досадой махнул рукой, словно бы желал отогнать водопад, и пробормотал: «Он должен был быть гораздо дальше…» Но главное — со своими подчиненными этот привыкший к одиночным путешествиям анахорет ссорился и рвал отношения: с братьями-миссионерами, братьями-учеными, братьями-докторами и даже родным братом Чарлзом. Так, доктор Керк 26 лет от роду (чуть больше было самому Ливингстону, когда он впервые попал в Африку) писал в дневнике, что «характер патрона имеет свои минусы», и даже, что учитель превратился в мучителя. В общем, экспедиция обернулась неудачей, хотя в своей новой книге («Отчет о путешествии по Замбези», 1865) Ливингстон утверждает обратное.

2 февраля 1863 года он получил официальный приказ вернуться. Расставшись с казенным имуществом и теми спутниками, которые пожелали вернуться домой, а пожелали почти все, Ливингстон, тем не менее, продолжил работу на выкупленном за собственные деньги пароходе «Леди Ньяса». Но вскоре и эти средства кончились...

  
1896 год, Мозамбикские рабы через 23 года после смерти Ливингстона — перед отправкой на Занзибар 
Конец «африканского холокоста»
С глубокого Средневековья государства Черного континента, захватывая пленников, обращали их в невольников тысячами, чтобы оставить себе или продать другим. Они устраивали, на манер американских майя или ацтеков, даже специальные войны с целью пополнения живых запасов. Так что, когда в IX веке к «бизнесу» подключились арабы, а в XV — португальцы, им не пришлось ничего особенно перестраивать.

Эта сверхприбыльная коммерция процветала вокруг Африки в течение долгих веков. По подсчетам современных африканских историков, раса потеряла около 40% потенциального генофонда. В страны Ближнего и Среднего Востока отправились 17 миллионов рабов, позже в Новый Свет — от 12 до 20 миллионов. На пике спроса взрослый черный мужчина, к примеру, на Барбадосе стоил 50 фунтов стерлингов — сумма, на которую в XVIII столетии можно было безбедно жить год. В каждом рейсе погибало от 10 до 30% рабов.

Экономическая схема валовой мировой работорговли работала четко и приносила прибыль, от которой финансовая система Европы не могла отказаться. Из родных европейских портов капитаны выходили, запасшись золотом, серебром, разными промышленными товарами; у берегов Сенегамбии, Гвинеи, Бенина, Конго, Анголы, Мозамбика все это выменивалось на плененных людей (которых во многих случаях продавали их же собственные вожди и соплеменники!). Самые отчаянные, конечно, просто брали на борт вооруженные отряды, которые сами захватывали пленных. В Бразилии и на Карибах, в южных штатах США (а ранее — в испанской и французской Луизиане) за них выручались деньги, пряности и тому подобное. И обратно — в Европу…

Нехитрый «треугольник» в лучшие времена приносил тысячекратные прибыли, однако ко второй четверти XIX столетия дела пошли хуже. Начинающаяся индустриальная революция грозила выбить из рабства торговую основу, а главное — давно устоявшуюся моральную. В конце концов, «ужасную торговлю живыми душами» проклял в специальной булле даже папа Григорий XVI, и многие державы тоже поспешили осудить это явление. Тогда — на словах.

А в 1833—1834 годах наступил решающий политический перелом. В Акте об отмене рабства на территории Британской империи и сопутствующих ему международных соглашениях провозглашалось не только освобождение невольников всех цветов кожи, но и режим постоянного патрулирования африканских берегов военными кораблями Англии и Франции с целью пресечения работорговых рейсов. Именно к этому периоду относятся протесты Ливингстона, который ясно видел: введенные нормы не соблюдаются. Если в Атлантике блокада оказалась еще сколько-нибудь эффективной, то в Индийском океане, где неофициальный статус невольничьей «столицы» закрепился за Занзибаром (здесь между 1830 и 1870 годами, как считается, продали еще 600 тысяч человек), она и вовсе представлялась эфемерной.

«Икар». Эпилог

Он снова оказался в Англии в 1864 году. На пристани и потом на вокзале Лондона журналистов собралось совсем немного. Пышных мероприятий и приглашений теперь тоже не было. Впрочем, провинциальные политики из глубинки (особенно шотландской), желавшие пройти в парламент, по-прежнему приглашали легендарного доктора выступать на своих избирательных собраниях. Он почти никому не отказывал, но по всему его поведению угадывалось: свои дела на родине миссионер «сворачивает». В апреле 1865 года Ливингстон в последний раз отредактировал все написанные сочинения — для спокойной работы один из старых африканских знакомых предоставил ему и его любимой дочери Агнес свой замок. Добился (именно, добился, по собственной инициативе) еще одного, последнего поручения от Географического общества. Причем само содержание этого поручения говорило о том, что почтенные ученые хотят просто отделаться от назойливого путешественника: исследовать пространство между северной оконечностью озера Ньяса и южной — озера Танганьика, чтобы выяснить вопрос о водоразделе Конго, Замбези и Нила. Для географии, казалось бы, дело важнейшее, но в тот практический век даже научные общества не занимались почти ничем «бесполезным». Правительство действовало и вовсе оскорбительно: ограничилось подтверждением консульского ранга Ливингстона, но уже без жалованья.

  
1871 год. Американский репортер Генри Мортон Стэнли со своим чернокожим слугой
Он заручился обещанием друзей позаботиться о его детях, написал завещание и в августе 1865-го отправился через Занзибар на реку Рувуму (сейчас вдоль нее на значительном протяжении проходит граница между Танзанией и Мозамбиком), далее вперед, за зеленый покров девственного леса. Лавируя, «словно корабль на ветру» (собственное выражение Ливингстона), между Ньясой и Танганьикой, Луалабой (верхнее течение реки Конго), ее притоком Луапулой и другими водными потоками, которыми так изрезана Восточная Африка, занимался тем, чем и всегда, и вел себя так же, как и всегда: освобождал рабов, картографировал, молился. При этом чувствовал, что слабеет. К началу 1870-х он уже не мог ни идти, ни ехать верхом. Путники несли его до Уджиджи на озере Танганьика, последней большой «штаб-квартиры» миссионера, где ожидалось пополнение запасов… И где вместо запасов явился араб, не скрывавший, что все разворовал. Ливингстон отказался его наказывать («Был бы я араб, тебе бы отрубили руки. Но я — не араб»), безропотно уповая на Бога. И Бог посылает ему «доброго самаритянина», легендарного Генри Мортона Стэнли, впоследствии лорда, а ныне абмициозного репортера «Нью-Йорк Гералд», которому поручили найти великого англичанина в дебрях Африки. Именно исторической встрече двух исследователей мы обязаны самым известным «анекдотом», связанным с Ливингстоном: увидев его, окруженного толпой негров, корреспондент вежливо приподнял кепи: «Доктор Ливингстон, я полагаю?..» Стэнли предлагает легендарному доктору последнюю возможность возвращения в родную цивилизацию — «Нет, моя работа еще не закончена, и она — здесь». Наконец — последние неразборчивые кляксы в удаленной от мира хижине в деревне Читамбо… Сердце Давида Ливингстона было извлечено из бездыханного тела и зарыто безутешными макололо где-то под деревом на берегу озера Бангвеулу. А тело, просоленное и просушенное для лучшей сохранности, они не менее девяти месяцев тащили на себе к побережью, откуда оно было переправлено в Англию и упокоилось в Вестминстерском аббатстве, где, как известно, принято хоронить самых выдающихся сынов нации.

Эндрю Хэй, Николай Лещ

Читайте также на сайте «Вокруг Света»:

Просмотров: 11509