Пять городов Нью-Йорка

01 марта 1988 года, 00:00

Человек, который ежедневно поднимается на одну из «вершин» Манхэттена, физически ощущает высоту здания Международного торгового центра: здесь, на уровне сотого этажа, температура воздуха на десять градусов ниже, чем на земле.

В редакции популярного американского еженедельника «Тайм», где наша журналистская группа осмотрела буквально все закоулки, мы воспользовались терминалом ЭВМ, стоявшим в редакционной библиотеке. Только что дисплей выдал информацию на тему «Гласность и перестройка в СССР», и теперь экран был временно свободен.

— Можно попросить вас вывести на дисплей все имеющиеся у вас источники по новой и новейшей истории Нью-Йорка? — обратился я к дежурной по библиотеке.

— Штата или города? — последовал вопрос.

— Города. Нью-Йорк-сити.

Пальцы пробежались по клавиатуре, весь экран заполнили зеленые строчки — библиографические сведения.

— Это только то, что есть сейчас в наличии,— ответила дежурная.— Выбирайте.

Я выписал несколько наиболее привлекательных названий и не преминул впоследствии воспользоваться ими. Вся работа заняла считанные минуты...

Американцы говорят: в сравнении с остальными великими городами мира Нью-Йорк молод, нахален и приятно оживлен, но в сравнении с другими городами США он стар, потрепан и вызывающ.

Он был стар уже в 1776 году и был тогда просто одним из поселений, имевших за плечами 150 лет трудного взросления. Отрочество провел при голландцах, юность — под присмотром сменявших друг друга английских гувернеров.

Растущая антипатия к стране-метрополии, обиравшей колонии, нашла здесь много сторонников. Однако с самого начала космополитичный Нью-Йорк мирился с разными людьми, обычаями и образами жизни. В нем всегда было много привлекательного для искателей приключений со всего мира, он притягивал желавших начать новую жизнь. В итоге «Новый Йорк» стал обиталищем разноплеменного люда с крепкими мускулами и твердой верой в судьбу.

Еще американцы говорят: не судите о США по Нью-Йорку, он нетипичен, не похож ни на какой город страны. Иногда это произносят с гордостью, чаще — с горечью и отчаянием...

Группа советских журналистов, работающих в различных молодежных изданиях, приехала в США, чтобы участвовать в Третьей конференции советской и американской общественности, проходившей в местечке Чатокуа, на юго-западе штата Нью-Йорк. Работа в Чатокуа заняла неделю, а в остальное время мы имели возможность обойти и объехать сегодняшний Нью-Йорк-сити, заглянуть в его прошлое.

В Нью-Йорке 65 мостов, Бруклинский — один из самых старых.

«Место, где вода»

Нью-Йорк — город приморский. Пятнадцать миль его южной окраины омывает открытый океан, а длинную и прямую береговую линию острова Статен и изогнутый мол бухты Грейвзенд ласкают более спокойные воды. Вся история города так или иначе была связана с гаванью.

Как и многие приморские города, Нью-Йорк расположен на островах. Сегодняшние его жители считают это вполне нормальным, даже удобным, когда прямо в городе шумит накатистый прибой и совсем близко — целые мили широких пляжей. И вовсе не странно уже, что прямо рядом с жилыми домами раздаются зычные гудки лайнеров и танкеров, заглушающие порой шум транспорта в центре. Но большинство горожан, напротив, в суете будней даже и не задумываются о роли моря в своей жизни, хотя ежедневно ездят в метро глубоко под руслами рек от острова к острову.

Лишь сев на паром и отправившись к острову Статен, обитатели четырех других районов неожиданно вспоминают: да мы же островитяне!

Сопровождавший нашу группу советских журналистов представитель молодежной туристской организации США «Эниверсери турс» Сэт Годфри учился в Советском Союзе, хорошо говорит по-русски, побывал в Москве на XII Всемирном фестивале молодежи и студентов в составе американской делегации. Сэт выручал нас в метро и кафе «Макдональд», снабжал справочной литературой, всегда подсказывал (ненавязчиво!) нужное словечко в разговорах с американцами.

Мы смотрим на город со стороны бухты Аппер-бей. Хорошо видно, как он раздался во все стороны. Остров Статен лежит на юго-западе. Дальше к северу — Манхэттен — узкий остров между Ист-Ривером и Гудзоном. Бронкс — единственный материковый район, находится за Манхэттеном, но слишком далеко, чтобы его можно было увидеть из гавани. На восток уходит Лонг-Айленд, на котором расположены Бруклин и Куинс. Бруклин образует восточный берег бухты. Куинс — самый большой район, протянувшийся через весь Лонг-Айленд от Бруклина до самой Атлантики.

— Нью-Йорк-сити включает в себя пять основных районов, или, вернее, городов в городе: Манхэттен, Бронкс, Бруклин, Куинс и Ричмонд на острове Статен,— рассказывал нам Сэт.— Однако целых 250 лет, до конца прошлого века, город состоял только из Манхэттена. Все остальное были мелкие фермы, пригороды, крохотные независимые поселки и город Бруклин.

Если отъехать подальше от центра и понаблюдать за тем, как копер вбивает сваи в землю, чтобы построить надежный фундамент для дома, скажем, в Восточном Гарлеме, то можно без труда сделать вывод: триста лет назад этот район был большим болотом.

История Нью-Йорка началась с того момента, когда в устье реки Гудзон бросил якорь первый торговый корабль и поселенцы из многих стран сошли на берег, имя которому было — неизвестность.

— Если встать на Баулинг-Грин в начале бродвейского «каньона»,— говорил наш нью-йоркский гид,— то легко представить, что вы находитесь на крепостных валах старого форта, вслушиваетесь в резкие возгласы индейцев и вглядываетесь в костры, мерцающие на побережье Нью-Джерси. При богатом воображении можно даже увидеть картины кровавого похода 1643 года, когда голландские поселенцы вырезали стоявших там лагерем краснокожих... Что вам приходит на ум, когда вы слышите слово «Бронкс»? Для приезжего это процветающий город с населением около двух миллионов. А человеку, знакомому с историей города, представляется одинокий голландский поселенец Ионас Бронк, сажавший в 1639 году табак на материке к северу от Манхэттена...

Теперь снова вернемся к той информации, которую щедро выдал нам компьютер в редакции «Тайма».

Наша гостиница, расположенная на 44-й улице, между Пятой и Шестой авеню, называлась «Ирокез». По соседству — отель «Алгонкин». Имена двух крупнейших групп индейских племен, в значительной степени истребленных колонизаторами. Ирокезы — это Народ Великих Холмов (сенека), Народ Причала (кайюга), Горцы (онондага), Народ Гранита (онеида), Народ Кремня (могавки)... Алгонкины — это оджибве, могикане, делавары, кри, монтанье, наскапи, чейены... Каждое племя владело определенной территорией. Люди занимались рыбной ловлей, трапперством, земледелием. Обитали в поселках из лепившихся друг к другу вигвамов. Ставили их обычно поблизости от берега, потому что хотя и имелась надежная сеть потаенных троп, все равно большей частью индейцы путешествовали по воде. Они придумали лодку, прекрасно показавшую себя в бурных речных стремнинах,— пирога, долбленный из цельного ствола дерева челн, бывало, вмещала до дюжины смельчаков.

В Нью-Йорке жили разнообразные племена: народ ленилекапе, или делавары, занимали территорию современных Нью-Джерси, юго-востока штата Нью-Йорк и остров Статен. Манхэттен же и примыкающая к нему часть материка были пристанищем рекагавов (их еще часто называют манхэттенами). Карта Нью-Йорка до сих пор пестрит индейской топонимикой...

За столетие до торговцев, в мае 1524 года, почти через три десятилетия после Колумбова открытия Америки, первый европейский путешественник проник в район нынешней нью-йоркской гавани. Это был Джованни де Веррадзано, уроженец Апеннин, состоявший на службе у французского монарха. На каравелле «Дельфин» он прошел на север вдоль побережья, заглядывая в бухты и бегло обследуя окрестности.

Несмотря на дружеский прием, оказанный индейцами, Веррадзано гостил тут недолго. Опасаясь шторма, поспешил выйти в открытое море. Однако перед отплытием его зоркий взгляд заметил впадающий в море пресный поток, и руководитель экспедиции отправил матросов на берег, чтобы наполнить бочонки питьевой водой. Тому ручью на острове Статен суждено было приобрести многовековую известность. Все моряки знали его под именем «Место, где вода». Позже, уже в нашем веке, менее чем в трех милях от этой точки был сооружен огромный мост, соединяющий остров Статен с Бруклином.

— Кстати, вот он.— Сэт показывает на ажурное чудо архитектуры 1964 года рождения длиной 4176 метров — мост Веррадзано-Нарроус. Вместо 32 запланированных на строительство лет, его возвели всего за пять. Наш автобус кажется на нем издалека маленькой пестрой букашкой...

В вагоне Нью-Йоркского метро.

«Руки из бессемеровской стали»

В 1883 году, когда был построен первый мост от острова Статен к Бруклину, этот район буквально заполнили муниципальные чиновники из Манхэттена. Местные жители по сему поводу в восторг не пришли. Впрочем, не один Бруклин недолюбливает Манхэттен, и тут есть свои исторические причины. Все началось после гражданской войны, когда Манхэттен пожелал стать не просто городом, но и метрополией. У Соединенных Штатов уже была столица — Вашингтон, поэтому Манхэттен, ядро «великого» Нью-Йорка, никак не устраивала роль национального центра, его могло удовлетворить только всемирное первенство. Отсюда и стремление к захвату других районов города. Экспансия осуществлялась при помощи мостов и тоннелей.

Бруклинский мост, на постройку которого ушло 13 лет, доказал свою значимость, связав район мэрии на Манхэттене с районом муниципалитета в Бруклине. По образному выражению биографов Нью-Йорка, Манхэттен «руками из бессемеровской стали» загребал районы-спутники.

Спутники? Бруклин — сам по себе огромный город, с более чем трехмиллионным населением, а Манхэттен считает его просто придатком!

Каждое утро потоки рабочих и служащих устремляются по Бруклинскому и новому Уильямсбергскому мостам, тоннелям Бруклин-бэттери и подземкой к «маленькому надменному центру мироздания» — Манхэттену, а вечером устало текут обратно. Диккенс однажды сказал другу: «Бруклин — это спальня Нью-Йорка, он, должно быть, набит деньгами...»

На южном краю омываемого океаном Бруклина лежат парк Кони-Айленд и Манхэттен-бич. «Кони — милое и оживленное местечко, прекрасно справляющееся с ролью «легких» великого города»,— писал один приезжий сто лет назад. Сегодня ньюйоркцы среднего класса не считают его ни милым, ни оживленным. Но он остается местом развлечений. В жаркий полдень зеленые лужайки Кони-Айленда становятся пестрыми от зонтиков и купальных костюмов отдыхающих, съехавшихся со всего города. Здесь, как рассказал нам Сэт, можно съесть самый вкусный в Нью-Йорке «хот дог», ну и, конечно, поплавать в теплом море, посмотреть на обитателей внушительного аквариума: пираний, акул, китов, пингвинов...

Этническая картина Бруклина под стать Манхэттену. Здесь трудятся бок о бок представители многих национальностей. Существует даже поселок индейцев могавков — все, что осталось от величественного когда-то Народа Кремня. Благодаря своему природному хладнокровию могавки работают главным образом монтажниками-высотниками. Именно они и строили мост Веррадзано-Нарроус...

Отправляемся на машине в Куинс, лежащий к востоку от Бруклина. Первыми на глаза попадаются овощные лавки выходцев из Юго-Восточной Азии. Пряные запахи индийской и южнокитайской кухни, груды авокадо и манго... Арбузы и дыни, нарезанные кубиками и прикрытые битым льдом... Улыбчивые круглые лица продавцов, вежливо осведомляющихся о ваших намерениях. Но у Куинса много других достопримечательностей. Это район беженцев эпохи урбанизации. Если в 60-е годы население Манхэттена сократилось, то в Куинсе прибавилось четверть миллиона. Отсюда — рост кварталов многоквартирных домов, развитие проектов дешевого жилья и приток бедняцких семей, которых обитатели особняков презирают и всячески выживают. Судьбы чернокожих и белых жителей тут переплелись самым удивительным образом.

В Куинсе не встретишь людей, которые нахваливали бы весь свой район: сословные, классовые и национальные барьеры слишком велики. Но все же есть какое-то единство в этой сложной мозаике.

К юго-западу от аэропорта Ла Гуардиа, в Вудсайде,— большой ирландский квартал. Район Астория, названный в честь торговца мехами Джона Астора, который умер в 1848 году самым богатым человеком Америки, лежит к северо-западу от Вудсайда и выходит на Ист-Ривер. Он занимает второе место после Греции по числу греков... Обитатели Куинса редко выезжают за пределы своего района. Им вполне хватает собственных достопримечательностей...

Бронкс, расположенный к северо-востоку от Манхэттена, в три раза меньше Куинса, но население его значительно больше. Общеизвестно характерное приветствие обитателей Бронкса — громкое пощелкивание языком.

Здесь хватает места и грубости, и злу, и грязи.

В Южном Бронксе — вотчине продавцов наркотиков — есть обширные районы брошенных домов и выгоревших ночлежек. Нередко квартиросъемщики сами поджигают свои жалкие жилища, чтобы получить льготное право на муниципальное жилье. Случается, пожарники находят брошенные поджигателями банки с бензином и ванны, набитые кирпичом,— чтобы перекрытия рухнули наверняка...

Завсегдатаи Центрального парка — «роликобежцы», отгородившиеся от внешнего мира плотными стереонаушниками.

В Бронксе нередки расовые волнения. Здесь быстро растет пуэрториканское население, пытающееся отвоевать себе место под солнцем. Ничто не может остановить расползания бедности, насилия и предотвратить массовый выезд граждан среднего достатка. Власти принимают все меры, чтобы остановить рост трущоб, удушить наркобизнес и связанную с ним ужасающую преступность, удержать жителей Бронкса в родном районе. Полицейские сирены завывают тут особенно часто...

Близость острова Статен к Нью-Джерси и связь с этим штатом через многочисленные мосты рождают впечатление, что остров далек от Манхэттена, с которым он связан лишь старомодной паромной переправой.

Поездка на пароме, вероятно, самое приятное из городских развлечений. На палубе довольно прохладно, несмотря на тридцатиградусную жару. Над головой то и дело стремительно проносятся полицейские вертолеты. Издалека открывается Статуя Свободы, неспешно проплывает остров Эллис, называвшийся некогда «вратами эмигрантов». Здесь в 1892—1943 годах располагался иммиграционный центр США, где иммигранты пережидали карантин, прежде чем въехать на территорию Штатов.

Паром сейчас буквально изнемогает под натиском растущего населения Статена. Когда-то самый малонаселенный район, остров быстро заселяется, пустыри застраиваются.

Такие разные и неповторимые, все районы тесно связаны тоннелями, мостами, железной дорогой, метро. Связать их политически гораздо труднее. Каждый район претендует на главенствующую роль.

В 60-е годы ропот протеста против центральной власти перешел попросту в рев. Отцы города совершенно не интересовались нуждами своих подопечных. Улицы пришли в упадок, мусор не убирался, росли насилие и грабежи. Только местные общественные комиссии пытались что-то сделать с ужасными трущобами Браунсвилла в Бруклине, усилить полицию хотя бы в тех районах, где беззаконие переросло все мыслимые границы, перевооружить пожарную охрану города...

Сейчас местные органы с успехом продолжают командовать на местах. Бывает, всплески гипертрофированного самолюбия перехлестывают через край. У общины размером с квартал может быть свой собственный журнал, своя униформа для вооруженной охраны, собственные политики, общественные и культурные деятели. Собрания комитетов и кварталов занимаются проблемами безопасности и чистоты улиц. Попробуйте обругать в газетной статье манхэттенских тараканов — и вас обвинят чуть ли не в предательстве. И такое бывает...

Ниже тротуара

На углу Шестой авеню и Сорок Пятой улицы я заметил яркие щиты с надписью «Волмер ассошиэйтс» и открытые люки. Представительный мужчина — ирландец, как потом выяснилось,— нимало не смутившись, помог мне забраться в люк и посмотреть, что там, внизу, делается. Так я ненадолго оказался под манхэттенскими мостовыми.

В той самой точке работали Дейв Корниш и Эд Молони — специалисты по подземному хозяйству Манхэттена, знатоки хитросплетений ходов, магистралей, тоннелей, каналов и кабелей, извивающихся под улицами. Их задача — поддерживать все это хозяйство в рабочем состоянии. Они отлично знают подземный этаж города, где постоянно кто-то что-то копает и строит, и умеют ходить по лабиринтам, зачастую превосходящим по запутанности те, что наверху...

Спустившись по металлической лесенке, я оказался в начале длинного извилистого коридора, по стенам которого шли сотни, нет, тысячи всевозможных цветных проводов разной толщины. Под ногами ничего не хлюпало.

— Что за знак начертан на стене? — первым делом спросил я Дейва.

— «Копать — наш долг»? Это девиз фирмы «Консолидейтед Эдисон», наших коллег. Мы вместе следим за подземными коммуникациями, обслуживаем водопровод, канализацию, метрополитен. Самая привычная для нас работа — искать место для еще одного телефонного канала, газо- или паропровода. Работать приходится, как ни странно, часто вслепую. В документах указывается электропроводка или канализационный сток, но не даются точные координаты ни по горизонтали, ни по вертикали.

— А люк?

— Он только покажет вам, где сама линия, но вовсе не ее направление. Приходится работать методом тыка и уповать на чутье... Фирмы, которые уже отошли от дел, выбрасывают документацию. Улицы переносили с места на место, каналы и протоки засыпали, тоннели рыли, а потом бросали. Однако некоторые наши находки отражают богатую историю города. У подземных русел находят корабли позапрошлого века. Попадаются кости индейцев, таинственные подземелья и бог еще знает что...

— Раз мы с бригадой работали в центре, тянули кабель,— рассказывает Молони,— и нашли в шурфе пучок черных волос в фут длиной. Уверен, что то был не ворс от швабры. Мы не стали смотреть, прилагался ли к волосам еще и череп... Вообще, лучше этим не интересоваться.

Огромный опыт подземной работы дал этим ребятам какое-то «шестое чувство».

— Мы будто чуем, на что наткнемся там, внизу,— говорит Молони.— Знаем, как глубоко лежат телефонные провода и как в старину искривлялись водостоки.

Знают они и то, где расположены выдолбленные стволы деревьев, которые старая водопроводная компания «Аарон Бэрр» использовала вместо труб в начале 1800-х годов, где проходят старые кирпичные канализационные канавы, забитые теперь известью, которая разлагается, едва попав на воздух. Знают, где лежат старые, покрытые асфальтом трамвайные пути, проходившие некогда по проспектам с севера на юг, и где уходят в никуда заброшенные широкие тоннели...

— Хотите короткую историю? Было это в 1870 году, за тридцать четыре года до открытия городского метрополитена. Изобретатель, юрист и издатель Альфред Эли Бич тайком прорыл тоннель диаметром девять футов под кварталом Бродвея рядом с ратушей. Люди Бича работали ночами, чтобы избежать уплаты налогов Уильяму Твиду, который распоряжался в те годы в городе, как в собственной вотчине. Когда тоннель закончили, Бич заявил об этом публично, устроив огромный прием, во время которого его единственный двадцатидвухместный вагончик ходил по тоннелю туда-сюда, движимый силой пара. Просторный зал ожидания был красив — диванчики, картины, пианино, бассейн с золотыми рыбками...

Однако план Бича расширить свою показательную линию до размеров подземки, идущей через весь Манхэттен, был раскрыт: коварный Твид пронюхал о его дерзости. Пока храбрые ньюйоркцы развлекались поездками со скоростью 50 миль в час за четверть доллара с брата, покровитель Твида, губернатор Джон Хоффман, наложил вето на билль, дававший подземке легальный статус. Вскоре Хоффмана переизбрали, а Твида посадили за взятки, но к этому времени публика и те, кто поддерживал Бича, утратили интерес к чуду. Тоннель законсервировали. Народ позабыл о нем и вспомнил, лишь когда бригада рабочих, строившая метро к ратуше, обнаружила тоннель в 1912 году. На рельсах все еще стоял округлый вагончик, покрытый пылью...

— Есть и современное продолжение той же темы — грандиозный подземный проект, тоннель на шесть путей — «южная манхэттенская магистраль». Он закупорен ныне с обоих концов. Магистраль забросили в конце 60-х годов, после того как был прорыт тоннель метрополитена на улице Кристи,— говорит Эд Молони.

— Дейв, как бы выглядел срез улицы, появись возможность такое сделать?

— Копать улицу в Манхэттене и не потревожить подземные коммуникации — тонкая работа. Сточная канализация обычно проходит на самой большой глубине. Чуть повыше сплелись водопровод, газо- и паропроводы. Ближе всего к поверхности лежат электропроводка, телефонные кабели, нередко вмурованные в бетон. Пневмотрубы, ранее использовавшиеся городской почтой, полицейские и пожарные системы тревоги, вентиляционные шахты метро, каналы — все это спуталось самым причудливым способом.

В том месте, где стоим мы, ничего такого не видно. Если пройти дальше несколько десятков метров, то оказываешься в пещере, озаренной таинственным голубым, неведомо откуда берущимся светом. Она полна незнакомых конструкций, торчащих в разные стороны. Под сводом тоннеля кружатся маленькие газопылевые смерчи, иногда доносятся миазмы канализации. Тесное рабочее пространство загромождено лесами, лестницами и агрегатами. Там, в конце коридора, десяток труб разного диаметра и кабелей исчезают в четырехметровой стене нью-йоркского «культурного слоя». Трубы с кабелями лежат вплотную — так, что и лопату не подсунешь...

— А археологи к вам заглядывают?

— Вот уже лет десять они наши частые гости. Особенно в южном Манхэттене, где, по их мнению, могут быть важные исторические находки. Не так давно нашли изумительной красоты сервиз — чайник ручной росписи, молочник и сахарницу, брошенные в уборную в начале прошлого века. Интересно, кому понадобилось их выбрасывать? Или еще — золотой пятидолларовик 1842 года. Это ж надо — запросто отправлять в туалет такую вещь! Да в те времена за эти деньги можно было месяц снимать квартиру!

— Были находки и покрупнее — например, парусник XVIII века,— говорит Дейв.— Только об этом вам лучше почитать в книге Роберта Дейли «Мир под городом». Он, помню, много месяцев работал вместе с нами. Правдивая книжка получилась. В ней, кстати, есть о «нюхачах», если вас это, конечно, интересует...

Я нашел книгу Роберта Дейли. И прочитал в ней, что знаменитым монтером, правильнее сказать, «аварийным нюхачом», в истории города был легендарный Джеймс Патрик Келли по прозвищу Смелли (От «smell» — запах (англ.).) — Нюхач. Как пишет Дейли, у Смелли было такое тонкое чутье, что фирма «Сабвей» долгие года использовала его только для обнаружения утечек газа. Увидев пятно на стене или учуяв непонятный запах, рабочие тут же вызывали Нюхача. Он мог унюхать не только газ. Однажды Смелли вызвали, чтобы определить источник странного зловония в метро на 42-й улице. Нюхач наморщил ноздри и тут же вынес заключение: слоны. Руководство метро не поверило. Тогда Смелли порылся в архивах и узнал, что станция находится под старым ипподромом, где толстокожие когда-то давали представления. Сломался водопровод, и вода вымыла помет, долго лежавший в земле. Испарения заполнили станцию. Уплатой за уязвленное самолюбие было повышение Смелли по службе, а со временем он стал руководителем отряда из шести помощников, обучив их своему искусству. Эта группа находила в среднем по восемь утечек газа в день!

Много беспокойства Корнишу и его коллегам доставляют черные крысы. Разумеется, у страха глаза велики, особенно в таинственном подземелье, но Корниш божится: «Однажды встретил в брошенном тоннеле крысу величиной с кота, а может, и с лисицу. Ну и здорова была! Мы несли с собой стальные прутья, но все равно решили убраться с ее территории...»

— Однажды семилетний мальчик провалился в открытый канализационный люк на Третьей авеню,— вспоминает Молони,— и грязный поток тащил его полмили, пока не вынес, перепачканного, но невредимого, в Ист-Ривер. А помнишь Тедди Мея? — Эд обращается к Дейву.— Ему здорово повезло — обнаружил шкатулку с 35 тысячами долларов в ценных бумагах. А бригаду Кони Эдисона послали однажды искать один из оброненных бриллиантов Элизабет Тейлор...

— Американцы не представляют, как функционирует то или иное здание,— замечает Дейв.— Чем оно напичкано и откуда все берется. Как гаснет и включается свет, почему из кранов течет вода. За исключением, конечно, тех случаев, когда что-то ломается. Знаете, как выглядел Манхэттен раньше? Прежде любые провода висели на столбах. Центральный Манхэттен походил на этакий опутанный лозами дождевой лес в городском исполнении. Когда бураны повалили опоры, оборвавшиеся провода попадали на улицы, только после этого коммунальное хозяйство навсегда упрятали подальше под землю.

— Дейв, вы все время говорите, что нью-йоркское подземное хозяйство каким-то чудом еще неплохо работает. Но коллеги ваши уже шепнули мне, что на метро вы почему-то не ездите...

— Просто я стараюсь не лезть под землю чаще, чем это необходимо...

Вид сверху

На Манхэттен можно смотреть из туристского автобуса. Можно — с катера, совершающего обход острова за три часа. Или — если вы предпочитаете общий вид, а не крупные планы — с вертолета. Но с вертолета не услышишь разноязыкого говора. А сидя в автобусе с кондиционером, не почувствуешь ароматов экзотической кухни.

Единственный способ изучить Манхэттен — пройтись по нему пешком.

Воскресенье. Вечер. Первое впечатление — город погряз в мусоре. На улицах громоздятся черные пластиковые мешки. Тысячи банок из-под кока-колы, пепси, пива, мелодично позвякивая, рассыпаются из мешков по тротуарам. Но все это вечером. Утром никакого мусора не останется. На рассвете Нью-Йорк очистится.

Если начать с западной 93-й улицы и идти на север по Бродвею, скоро окажешься в районе, где живут пуэрториканцы. Надписи на стенах испанские, в обувных магазинах висят таблички: «Ботинок для гринго нет».

Гарлем — не только дом для миллионов чернокожих, пуэрториканцев и итальянцев, но и слово, обозначающее страх, стыд, боль. Пришедшие в упадок, но все-таки очень дорогие старые доходные дома Гарлема тянутся к северу от Центрального парка через весь Манхэттен. Новые проекты застройки почти не касаются здешних мест, но у Гарлема есть свои культурные традиции, свои институты, свои бытописатели, свои барды и менестрели...

Вернемся на юг вдоль Гарлема и набережной Ист-Ривер. Здесь расположен Аппер-Ист-Сайд, богатый район с пышной зеленью, роскошными картинными галереями и «браунстоунами» — применительно к Нью-Йорку это означает любой дом с террасой. Особняки для богатеев и знаменитостей, стоимостью в полмиллиона долларов каждый, соседствуют с тонкостенными многоэтажками для секретарш и клерков.

На восточных восьмидесятых улицах, в Йорквилле, говорят по-немецки и почитают германские культурные ценности, здесь сравнительно низкий уровень преступности, и сия особенность Йорк-вилла вызывает зависть других районов этого нервного конгломерата наций.

Не зайти ли нам перекусить в «Макдональд»? Съесть увесистый «гамбургер» за полтора доллара и выпить банку «коки» за один доллар? К «гамбургеру» дадут кулек жареной картошки, ну а соус можно выбрать по вкусу — набор их всегда на столе.

Польский писатель Генрик Сенкевич в «Письмах из Америки» заметил, что американская кухня самая бедная на свете. Похоже, знаменитый автор «Крестоносцев» в этом случае был не прав. И дело вовсе не в большом количестве ресторанов, где кормят попросту отменно. Даже уличный «гамбургер», состоящий из двух мягких булок с вложенным внутрь бифштексом, листом салата и ломтиком соленого или консервированного огурца, не кажется «бедной пищей»... Скорее, тут более справедливо мнение Редъярда Киплинга: «Американец не знает перерывов на обед. Он лишь останавливает свой бег три раза в день на 10 минут». Это и про нас тоже...

Парк-авеню. Камень, стекло, чистота, броские вывески — все это буквально кричит об успехах и процветании Манхэттена. Но это лишь один участок улицы. Пройдем немного к северу от 96-й улицы и увидим другую Парк-авеню — два ряда обшарпанных, непривлекательных домов, а потом проспект снова бежит между самыми дорогими жилыми кварталами и впадает в широкий каньон деловых контор, пока не упирается на 46-й улице в высокое здание авиакомпании «Пан Американ». Далее проспект продолжается снова, потеряв большую часть своей привлекательности. Ньюйоркцы говорят, что лучшая часть Парк-авеню лежит не на твердой земле, а на крышах над железнодорожными путями, идущими на север от Центрального вокзала. Что это значит?

«Помогите студентке заработать на учебу!»

Смотрим вверх: большинство небоскребов, начиная примерно с десятого этажа, постепенно утончаются,— таким образом улицы получают больше света, а крыши предыдущих этажей можно использовать под садик и вообще место отдыха. Поднимаемся на смотровую площадку знаменитого Эмпайр-Стейт-Билдинга. С высоты 381 метра видны крыши небоскребов. Что на них? Холодильные установки, резервуары с водой. И еще — маленькие семейные домики — «пентхаузы». Это роскошь Центрального Манхэттена — иметь свой домик с теннисным кортом на крыше небоскреба...

Раньше на месте Эмпайр-Стейт-Билдинга были заросли, пустыри и озера, водились норки и ондатры. Вместо нынешней Публичной библиотеки стоял Кристал Пэлас, сгоревший в 1858 году.

Это поколение высотных зданий выросло в Нью-Йорке в тридцатые годы. В 1930 году было завершено строительство Крайслер билдинг (319 метров, 77 этажей), а в 1932 году — самого Эмпайр-Стейт-Билдинга, державшего рекорд высоты до 1974 года.

Башню первоначально собирались использовать как причал для дирижаблей — очень модного в 80-е годы развлечения. Но после катастрофы «Гинденбурга» в Лейкхерсте, к северу от Нью-Йорка, раздумали. В 1945 году в здание на высоте 79-го этажа врезался бомбардировщик В-25. Был большой обвал, но стальная конструкция выдержала!

Вновь зарево разноцветных реклам возвещает: впереди — Чайнатаун, Китайский город, еще один национальный островок в Нью-Йорке. В 20-е годы здесь воевали между собой тонги — организации, мало чем отличавшиеся от нынешней мафии. Сегодня убийства и наркотики сосредоточены в иных местах, а тут продают китайские поделки и подают блюда восточной кухни.

..Лабиринт улочек, невообразимый шум из динамиков магнитофонов — каждый владелец лавочки крутит свою музыку. На лотках — груды колотого льда. Торгуют малолетние продавцы, а вовсе маленькие безропотно сидят в «загончиках». Рядом варит лангустов полный китаец. Они уже красные, но почему-то еще ползают в кастрюле с кипящей водой... Стоит плотный дух пряностей и жареного. Какой-то умелец запускает яркую механическую птицу, которая, стрекоча, плюхается на асфальт у наших ног.

Гринвич Виллидж. Городок студентов и художников-самоучек. Улицы кривые, изогнутые. Вашингтон Ирвинг и Томас Пейн, Юджин О'Нил и Теодор Драйзер-Великие имена в Виллидже принадлежат прошлому. Впрочем, это не значит, что сейчас в городке художников нет гениев. Просто мы узнаем о них в свое время.

Виллидж стал прибежищем богемы случайно, приютив в бывших конюшнях художников всех направлений, но со временем проживание здесь стало дорогим удовольствием. Теперь тут поют серенады уличные музыканты, а прежде совершались публичные казни.

Со временем полуголодные художники и писатели, что победнее, были оттеснены в более дешевые районы. В трущобах к востоку от Четвертой авеню они основали Восточный Виллидж. Тут открывается все больше ресторанов, картинных галерей, но богемный дух постепенно улетучивается.

К северу от Виллидж, там, где Бродвей встречается с Шестой авеню, начинается страна огромных универмагов. Километры прилавков, среди которых можно заблудиться. Здесь ночь напролет свет и пестрота реклам, много театров. Тут же, на 42-й, мир стриптиза и порнографических лавчонок. Однако проституток и сомнительного вида молодых людей не видно — все панически боятся СПИДа.

Последний день в Нью-Йорке. Идея на прощание — не подняться ли на крышу одного из «близнецов» Центра международной торговли. Вот они — две коробки 420-метровой высоты, которые в отличие от многих других небоскребов не утончаются кверху, а обрываются, словно бы недостроенные. Будто строителям надоело карабкаться все выше и выше к облакам... Прозвище — «динозавры архитектуры». Вид сверху на весь Нью-Йорк. На стеклах верхнего этажа нанесены контуры окрестностей с названиями наиболее примечательных зданий — чтобы лучше ориентироваться в море городских строений. За 25 центов можно воспользоваться подзорной трубой — такие приборы установлены по всему периметру смотровой площадки. Высота здесь не чувствуется, так же как не ощущается она в самолете.

Разговорились с одним из чистильщиков стекол Торгового центра.

— Стекол так много — точная цифра 43 600,— что я не боюсь остаться безработным,— шутит он.— Каждое нужно натирать до блеска, стоя на маленькой платформе, двигающейся вверх-вниз по вертикальной плоскости.

— А упасть не боитесь, этак с 97-го этажа?

Смеется:

— Знаете, какая у меня философия? Если поднялся на 30 метров и не боюсь высоты, значит, можно подниматься и на 400. Какая разница, откуда падать? Здесь, мне кажется, важно предусмотреть другое. Когда садишься в кабину внизу — одна погода. Наверху она совершенно иная. Я имею в виду прежде всего перепад температур — до десяти градусов...

Путешествие заканчивается. Оно заняло не один день. Суток не хватило бы даже на то, чтобы посмотреть один лишь Центральный Манхэттен. Прощальный ужин в китайском ресторанчике.

И совсем последнее — ночной, по-прежнему таинственный Манхэттен, шелест кондиционеров в номере гостиницы «Ирокез» и далекое, немного нереальное подвывание патрульных полицейских машин...

Н. Непомнящий, наш спец. корр. Фото Н. Кривцова и из журнала «Гран репортаж»

Нью-Йорк — Москва

Рубрика: Города и годы
Просмотров: 21655