Два измерения реки

01 января 1988 года, 00:00

С инженерной точки зрения Чиркейская ГЭС безупречна.

— Магомед, твоя машина может хоть чуть-чуть медленнее ехать? Мне же еще в Москву возвращаться,— в десятый раз повторил я.

И каждый раз, даже не посмотрев в мою сторону, кареглазый шофер лишь слегка притормаживал, чтобы через минуту снова нажать на газ...

Левый борт КамАЗа, казалось, терся о каменную стену, уходящую в поднебесье, а правые колеса висели над пропастью. На поворотах захватывало дух: за боковым окном — ни дороги, ни скал. Только глубоко внизу, пенясь и ворочая камни, ревела река Аварское Койсу, неся свою воду в Сулак. А за ней все закрывала другая гора. Лишь полоска неба висела над нами.

Заиливание — беда новых морей.

Из-за этой дикой реки, из-за этого душного ущелья и оказался я здесь, в горном Дагестане. Или нет, не из-за них. Выражаясь суховатым языком экономики, внизу билась не река, дорогу стиснули не горы — то были гидроэнергетические ресурсы. Чтобы использовать эти месторождения водной энергии, и возводят каскад ГЭС. Электростанции, они интересовали меня.

Каскад что ступени на реке. Начиная с низовья каждая ГЭС и водохранилище — голубая ступень в горах. Чем выше плотина, тем круче ступень. Двадцать электростанций намечено воздвигнуть к началу XXI века на реке Сулак. Двадцать ступеней в небо. Пока их только три.

Вдоль Сулака я проехал, как говорится, «от» и «до». Река небольшая, всего 144 километра от Каспийского моря до того места, где сомкнулись два кипящих потока — Аварское Койсу и Андийское Койсу («койсу» по-кумыкски — «бешеная вода») — и начался Сулак. Проехал, чтобы увидеть и понять, что дают эти гигантские стройки горному краю и в добром ли согласии живут они с его природой.

Итак, я двигался вверх по Сулаку вдоль его берегов. На равнине, где горы кончаются,— река смиренная. Но и дальше, уже в горах, я не видел, как беснуется Сулак. Горной реки, по существу, уже нет. Лишь на отрезке — километров пять — можно было почувствовать ее прежний нрав. (Пока незатопленным оставался участок Миатлинской электростанции, здесь еще не было плотины и здания ГЭС, но уже было все необходимое, чтобы возвести их.)

— Как построим плотину, здесь будет водохранилище,— сказал Аким Степанович Данилов, начальник строительства.

Аким Степанович был моим гидом на Миатлинской ГЭС. Его «Жигуленок», казавшийся крошкой среди гор, среди могучих самосвалов и бульдозеров, катал по объектам стройки. Когда воочию видишь панораму строительства, когда слышишь неравнодушного человека, для которого в этом хаосе развороченной горы, техники, строительных материалов, оборудования, нет ничего лишнего, хаотичного, а есть только одно — работа, подчиненная четкому замыслу, то невольно проникаешься уважением к этому человеку, к его делу. Ради него уже двадцать с лишним лет Аким Степанович и живет в высокогорном поселке Дубки.

У источника...

Он приехал сюда сразу после окончания Бакинского политеха (в Дагестане тогда строили Чиркейскую ГЭС), оставаться не думал, сперва хотелось только посмотреть, как начинают, потом несколько лет ждал отметки высоты плотины в десять метров, потом — в 50 и так до 320. А потом... потом бывший молодой специалист, ставший главным технологом строительства Чиркейской ГЭС, возмечтал построить свою плотину — Миатлинскую. Опять будет считать высоты: нуль, десять, восемьдесят два...

Плотины ГЭС долгое время были символами нового. И не только в Дагестане. Но... мало кто из неспециалистов знает, что вырабатывают-то ГЭС совсем немного электричества, лишь чуть больше десятой части, если смотреть по стране в целом, и работают многие из них всего лишь несколько часов в сутки — в так называемые часы «пик». Энергетические «реки» начинаются у нас на тепловых станциях, отсюда идет свыше трех четвертей всего электричества

— Вах, что ты знаешь о ГЭС? — недовольно спросил Аким Степанович как будто кто-то плохо отозвался о его детище.

— Я ведь по специальности географ. Географ-экономист.

— Ну хорошо. А при чем здесь географ? Ваше дело карты.

— Обижаешь, Аким Степанович, тоже восхищаюсь вашими плотинами. Восхищаюсь, но не разделяю вашего вое хищения.

— Как так?

— А вот так. Ну, построили ГЭС перегородили реку. Что это дало стране? Ее народному хозяйству?

— Электричество, конечно.

Строители Ирганайской ГЭС.

— Не только. Еще и убытки, которые энергетики не хотят ни замечать, ни подсчитывать. Хотя, впрочем, может быть, вы о них не знаете...

— Слушай, географ, кончай мне голову морочить.

— Погоди, Аким Степанович, не горячись. Я ведь не со зла, по-справедливому хочу...

— Смотри,— прерывает он,— построили Гергебельскую ГЭС, и аулы получили электричество. Воду. Селение Гергебель на весь Дагестан знаменито садами — слаще персиков нет. Построили Чирюртовскую ГЭС: опять же электричество, да еще степь орошать начали, рисоводством занялись... А ты про какие-то убытки говоришь.

— Лукавишь, Аким Степанович.

...Чирюртовская ГЭС — вторая после Гергебельской гидростанция Дагестана. Ее построили в 60-е годы на том месте, где горы роднятся с равниной. Долго строили, терпеливо ждала республика этой станции, надеялась вдвое увеличить свой энергетический потенциал.

Надеялась, но не увеличила. Дело в том, что Сулак, как и каждая река, размывает берега и несет песок, камни, ил. Куда несет? Конечно, в водохранилище, если оно есть. Здесь скорость течения реки падает, река будто спотыкается, ослабевает и роняет свою ношу. Начинается заиливание. И большие камни в паводок приносил Сулак, и мелкую пыль. Словом, несколько лет прошло — по Чирюртовскому водохранилищу пешком ходили: все 113 миллионов кубометров его объема заполнил ил. Станция не работает — еле-еле душа в теле.

— О чем думали, Аким Степанович?

— Вах! Слышишь, что ты, как маленький, все Чирюртовская, Чирюртовская... Завтра поедешь на Чиркейскую ГЭС, потом говорить будем,— без злобы возмутился он.

Назавтра выдался день-праздник: я увидел нечто фантастическое.

Изящная плотина, будто упругая пружина, распирала массивные скалы, удерживая рукотворное море. Она противостояла двум стихиям — водной и земной.

Мой провожатый — главный инженер Чиркейской ГЭС Взислав Людвигович Зеленевский — не торопил, дал насладиться панорамой, открывшейся со смотровой площадки. А там, глубоко-глубоко внизу, узкой лентой у подножия плотины серебрился Сулак. Только что вода крутила турбины и теперь с пенными плесками, растревоженная, катилась вниз. Над рекой чернел туннель, выводивший на свет дорогу. Дорога вторым ярусом зависала над Сулаком и упиралась в здание ГЭС.

Долго смотреть, наклонив голову, грудою — высота притягивает. Поднимаю глаза. Небо. Чистое, словно вода в водохранилище. Голубая вода и голубое небо, а между ними горы, поросшие кустарником. Осень уже разлила свои краски: красные, золотые, зеленые тона перемешались на склонах. Кое-где виднелись серые, подернутые мхом камни... Неужели и подо мной Кавказ?

Размечтался. Голос провожатого возвращает в мир реальный:

— Не кажется, что плотина сливается с горами?

Взислав Людвигович — наблюдательный человек, понял мое состояние.

— Нет, не кажется. Горы, они другие. Их склоны в трещинах, будто в морщинах. А плотина, она как юная дева — ни черточки времени.

Взислав Людвигович улыбнулся и показал на орла, парящего в ущелье, под нами. Опять молчим...

С инженерной точки зрения Чиркейская ГЭС безупречна. Ее плотина самая стройная в мире. Да-да, самая стройная. У энергетиков есть термин «коэффициент стройности плотины». Он учитывает, как соотносится высота и ширина плотины на разных ее участках.

Когда видишь плотину с высоты смотровой площадки, когда идешь по узкому, как тротуар, гребню плотины или когда, закинув голову, смотришь на плотину снизу, из машинного отделения, не верится, что все это сделали люди. Циклопическая работа!

ГЭС действительно уникальна. Инженерные новинки здесь на каждом шагу, и во многом «виновник» их — Зеленевский, главный инженер. (На работу в Дагестан его перевели из Саратова, он привез с собой знания, традиции знаменитых волжских гидростроителей и энергетиков.) Надо было слышать, как он рассказывал, видеть, как показывал... Говорил о своем родном. Хотя приехал сюда в 1973 году, когда была уже возведена плотина, готово машинное отделение, словом, все было готово, не было лишь одного — электростанции. Первый агрегат пустили в 1974 году.

Природа — сильнейшее землетрясение — испытала ГЭС на прочность: плотина выдержала, горы нет. Скала, в которую упиралась плотина, треснула. Миллион кубометров породы грозил сползти и раздавить плотину. И люди привязали (в буквальном смысле слова!) «осколок» горы. Бурили скважины, вставляли штифты, крепили растяжки. Закрепили. Но уверенности, что при новом землетрясении «осколок» не съедет, конечно, нет ни у кого.

— Пока все спокойно,— сказал Зеленевский.— У нас на ГЭС есть особая служба, которая следит за малейшим движением гор и плотины. Случается, мы фиксируем легкую сдвижку. Миллиметр-два.

...Горы живут. Землетрясения, камнепады, лавины — это будни гор, их дыхание. Особенно оно слышно в молодых горах. Кавказца не удивишь землетрясением, однако, как говорят старожилы, в последние годы вздохи земли участились: правда, вздохи неглубокие — три-четыре балла. Не само ли Чиркейское водохранилище тому причина?

Нельзя уверенно сказать «да», но нельзя категорично ответить «нет». Вопрос открытый. Тем не менее невольно думаешь о том, что водохранилище — это, кроме всего прочего, дополнительные два миллиарда тонн. Кое-что этот вес для гор, видимо, значит. А если добавятся новые миллиарды тонн других водохранилищ, то встает бесхитростный вопрос: выдержат ли горы?

— Конечно, выдержат,— успокоил Взислав Людвигович Зеленевский.— В сравнении с горами наши водохранилища — капля, мелкие лужицы.

Но иногда достаточно как раз лишь одной капли, чтобы переполнилась чаша.

Впервые связь между следствием и причиной — землетрясением и водохранилищем — обнаружили в 1931 году на реке Марафон в Греции. И если греческая катастрофа не обеспокоила ученых, то землетрясение, которое разразилось в США в 1935 году, сразу после заполнения водохранилища на реке Колорадо, заставило заговорить о спровоцированных земных толчках. Основания были: раньше в этом районе вообще не отмечалось сейсмической активности. Но только с 1937 по 1947 год случилось более тысячи землетрясений.

Французский сейсмолог Ж. Роте один из первых обобщил все известные данные. Потом была предложена теория, позволившая выявить ряд закономерностей, а также понять некоторые причины, возбуждающие сейсмическую активность.

Американцы с тех пор вблизи всех крупных водохранилищ устанавливают сейсмографы. И что же? Каждый седьмой прибор фиксирует возбужденную сейсмичность.

Страшнейшим бедствием обернулось строительство крупной плотины на реке Койна в Индии. Казалось, ничто не предвещало беды в ночь с 10-го на 11 декабря 1967 года. Однако внезапные толчки достигли девяти баллов, стихия шутя разметала плотину...

Возбужденная сейсмичность показала себя и в Китае, где в 1962 году у плотины Синьфекан было сильнейшее землетрясение. И на реке Замбези в Африке. И в Греции, у плотины Кремаста...

Не замечать связи этих двух явлений — плотины и землетрясения — уже просто нельзя. Во многих странах стали пристальнее относиться к крупным ГЭС, к экологическим последствиям их возведения. Результат? Во Франции, Испании, Швейцарии, Италии, Югославии, Алжире, Бразилии, Японии, Австралии отмечены следы возбужденной сейсмичности. Не выдерживает земная твердь, прогибается.

Однако, конечно, было бы неправильным в каждом водохранилище искать корень зла, видеть некий «эпицентр» землетрясений. Примеры — Волжский каскад, Ангарский каскад — здесь пока не отмечено никаких землетрясений. Так же, как нет признаков возбужденной сейсмичности около крупнейшей в Индии плотины Бхакра, или Даниэль Джонсон в Канаде, или Глен Каньон в Швейцарии, где сооружены плотины около 200 метров высотой.

И все-таки, как говорит теория, примерно каждая четвертая крупная плотина в мире усиливает сейсмичность. Мрачная статистика, но не считаться с ней нельзя. Не случайно ЮНЕСКО проводило даже специальные научные конференции по возбужденной сейсмичности.

...Поселок с явно недагестанским названием — Дубки — не прилепился к горе, как древние дагестанские аулы, он гордо занял место на самой вершине горы, сколько хотел, столько и занял: техника позволила срезать косогор, засыпать овраг, расчистить площадку от леса и камней, построить дома. Здесь и одноэтажные коттеджи на одну-две семьи, и многоквартирные дома. Домостроительный комбинат будто выштамповал поселок.

— Все у нас хорошо, вот только — ветер. Задует — того гляди дом унесет. Видишь, антенну в бараний рог скрутил,— пожаловался Аким Степанович, когда показывал свой дом, свой участок с побуревшими помидорами и янтарным виноградом.

Мудрыми были предки современных дагестанцев. Знали, где строить и как. Об этом я невольно думал в Дубках, а потом и в Новом Чиркее. Это селение стоит неподалеку от поселка Дубки, у самой дороги.

Древний аул Чиркей — в прошлом знаменитое пристанище абреков — умер, когда рождалось водохранилище: на дне покоятся ныне его дома, улицы, сады. Новый аул заложили не на склоне, а в долине, открытой всем ветрам. И строили не по законам, принятым в горах, когда крыша одного дома есть двор другого, а по образцу и подобию равнинных деревень, с размахом — в селении ровные улицы, у каждого дома просторная усадьба.

— Бедные наши горцы,— хитро улыбнулся шофер, когда мы проезжали Новый Чиркей.— У них нет денег на трехэтажные дома. Поэтому они строят двухэтажные.

Конечно, что говорить, двухэтажный дом лучше маленькой сакли. Но не в горах. В высоких каменных хоромах неуютно, когда холодно. Холодно же, когда ветрено, особенно зимой. И надо топить печь. А где взять топливо? В поселке Дубки — котельная, в Новом Чиркее ее нет. И чтобы не стучать зубами от холода, чтобы готовить шашлык, хинкал, курзе, чтобы выпекать душистые чуреки, жители Нового Чиркея ездят в лес по дрова.

Около селения уже все вырубили, около поселка Дубки тоже. Теперь перебираются на другую сторону водохранилища, благо плотина есть, проехать можно. Каждый день проезжают три-четыре машины, доверху груженные дровами. Разрешения на рубку леса, конечно же, ни у кого нет. Но его и никто не спрашивает. А горы лысеют. А где лысые горы, там оползни, лавины, сели...

Из Дубков мой путь лежал к верховьям Сулака. Дорога предстояла недалекая — всего 42 километра, если плыть по Чиркейскому водохранилищу, или 230 километров, если ехать горной дорогой. Руководство ЧиркейГЭСстроя выделило катер для поездки на строительство Ирганайской ГЭС — следующей ступени Сулакского каскада.

Мы плыли будто по необитаемой стране. Хоть бы человек какой на берегу. Пусто. Ни палаток. Ни туристических баз. Ни пансионатов. Кругом сонное безмолвие и покой.

Странно — красивое озеро в красивых горах и без людей. Припоминаю, что в США, например, посещаемость искусственных озер колоссальна — свыше 600 миллионов человек в год, что уже само по себе впечатляет, дает пищу для раздумий. Да что отдых, у Чиркейского моря нет даже самой малой работы: от случая к случаю летом пропыхтит баржа, в которой перевозят грузы для Ирганайской ГЭС, да проскользит катер «Заря» с рабочей бригадой в Ирганай. И все. Ни о каких туристических центрах, прогулочных катерах и яхтах дагестанцы даже не мечтают. Рекреационный ресурс и копейки не приносит в бюджет. А мог бы.

Между прочим, мудрая природа еще раз доказала, что на свете не бывает ничего лишнего: Чиркейское водохранилище стало местом зимовки многих тысяч перелетных птиц...

Вот катер, миновав широкую гладь, вошел в узкий Сулакский каньон. Горы обступили нашу запетлявшую теперь дорогу, отвесные скалы, растрескавшиеся от времени, склонились над водой, готовые обрушиться в любой момент.

Кое-где горы были изрыты щербинами. Это работа ветра. А вообще-то здесь, на Кавказе, скалы вовсе не скалы, по крайней мере, не такие, как на берегах Байкала, например. Кавказ в древности был дном моря, и это видно особенно у обрывов. Породы различаются и по цвету, и по составу, отчего склоны кажутся полосатыми, неоднородными, слоеными: бордовый пласт и рядом серый, не такой широкий, а потом идет широченный, совсем темный пласт.

Мы плыли словно по улице полосатого города, среди затихших полосатых небоскребов. Стало прохладно. Даже в полдень редкие солнечные лучи проникали в ущелье.

А слева, над самой водой, как нить Ариадны, кое-где ныряя и снова поднимаясь, тянулась вырубленная в горе старинная дорога, по которой, наверное, еще Шамиль водил свои войска. Она служила единственным ориентиром и вела нас вперед, к цели.

Вода, вода... Один из главных доводов сторонников ГЭС — как раз вода для орошения полей.

Но что орошать здесь, в горах?

На этих склонах почти нет почвы, ее едва хватает лишь мхам, редким травинкам, тощим кустарникам. Другой растительности я, например, не видел. Правда, кое-где среди сероватых камней зеленели миниатюрные поляны или рощицы. А где же знаменитые горские сады?

Сады начались в самом конце нашего пути. Катер заметно сбавил ход, вода теперь была не голубой, а коричневой, мутной. Всюду плавали палки, какая-то грязь. Тяжелый запах стоял над долиной. Это тоже результат заиливания.

Примерно полкилометра в год отбирают горы у водохранилища.

...И только у причала, на каменистом берегу поднимались персиковые деревья, хурма: из водохранилища выходила терраса с плодородной почвой, приютившая сады. Вслед за нижней террасой, чуть выше, шла другая, незатопленная. Несколько террас-садов уходили в гору, а за ними виднелось селение Гимры.

Обожгла догадка — сады-то затопили. Поэтому их и не видно по дороге. Поколения горцев, среди них были и мои предки, на себе, на лошадях мешками привозили сюда из долин землю, бережно, как детей, растили деревья. И достаточно оказалось лишь одной плотины, пусть даже самой стройной в мире, чтобы перечеркнуть вековые деяния тысяч и тысяч людей...

Вода нового моря так и не стала другом земледельца. Около Чиркейского водохранилища иссыхает Буйнакская долина, которую до сих пор называют Эшетлинской, что значит Мертвой. Говорят, что где-то «наверху» до сих пор не могут решить, чему здесь отдать предпочтение — рисовым полям или садам. Три пятилетки решают.

Хотя что решать-то? Влаголюбивый рис явно не для засушливого Дагестана. Но рис сеют. Ему уже отдали пойму Сулака. И другие зерновые культуры тоже сеют, снимая в общем-то, кроме кукурузы, прямо скажем, средненькие урожайчики, даже не урожаи.

Дагестан издревле славился овощами. Высокоурожайными овощами! Самая ранняя капуста — дербентская. Знаменитые буйнакские помидоры и корнишоны, каякентский репчатый лук, морковь самых разных сортов, вплоть до редкой черной моркови — вот что может давать сельское хозяйство Дагестана, в долинах которого, особенно на юге республики, урожай снимают два-три раза в год.

Впрочем, проблема орошения не так проста, как кажется поначалу. Может быть, пока все складывается даже хорошо — бездеятельность идет во благо. Ведь орошая землю, волей или неволей будут сокращать площадь пастбищ, пострадает животноводство. Но об этом чуть позже.

...Когда катер причалил, меня встретил мужчина средних лет. Он был в строгом черном костюме, в темном галстуке и фетровой шляпе. Весь его вид не очень-то сочетался с горами и с кабиной КамАЗа, на котором нам предстояло ездить. Глаза встречавшего, как принято в горах, радовались гостю, но была в них и растерянность — к столичным визитерам здесь еще не привыкли.

— Шамилов Магомед Шамилович, секретарь партийной организации строительства Ирганайской ГЭС,— твердо сказал он с сочным дагестанским акцентом.— Как доехали? Как настроение?

И далее начался истинно дагестанский расспрос о здоровье, о делах, о том о сем. А кругом красота поет: горы, пенная река и сады, сады. И небо голубое-голубое, как проталина среди серых гор. Такова Гимрийская котловина, райский сад Дагестана. Она почти круглый год в цвету. Сады снискали славу селению Гимры еще в глубокой древности.

Как раз там, где котловина заканчивается и опять смыкаются горные хребты, начинается Унцукульское ущелье, там будет Ирганайская ГЭС. Вернее, машинное отделение станции, а плотина еще дальше, за горой.

Пока же ничего не было, я видел только подсобные помещения, площадку, которую чистили бульдозеры... Словом, все было впереди.

— Что еще на строительстве хочешь увидеть? — спросил Магомед Шамилович, когда мы обошли, кажется, все, что можно было обойти и увидеть.

— Ничего не хочу. Поехали в Гимры.

— Вах! Что там смотреть?

Но желание гостя у кавказцев — закон. Грузовик вмиг поднял нас в селение. И передо мной открылся другой мир: аул в шестьсот домов, приклеенных к горе...

Внизу, на главной улице, рядом с вековыми деревьями, под тенью которых часто собираются люди, журчал вечный водопровод. Ручей пробегал рядом с магазинами, с домами, с поселковым Советом. По другую сторону улицы был заросший овраг, гравийная дорога и за ней — школа. Школа одноэтажная, но очень вместительная — когда началась переменка, сотня ребятишек звонким валом выкатилась наружу. А наверху, за оврагом, белело уже готовое новое здание школы.

С трепетом ходил я по аулу, по его узеньким улицам, где может проехать только одна арба, наступал на камни мостовой и думал, что наступаю на страницы истории, написанной незнакомыми и непонятными символами. Этот мир — с вековым выверенным строем жизни — был древним, как горы, он был мудрым и спокойным, как эти уверенные в своих силах горцы. Во всем чувствовалась рациональность, правильность, доведенная до абсолюта, до совершенной простоты.

Иногда попадались навстречу люди. Мужчины в высоких папахах, женщины в темных платках. Мужчины обязательно здоровались за руку, поклон головы здесь не принят. А женщины отворачивали лица и опускали глаза. Таков древний обычай.

Проходя мимо одного ничем не примечательного дома, мы остановились. Мое внимание привлек плоский бутовый камень, вмазанный в стену. В левом верхнем углу камня вырезано лишь одно русское слово: «Здесь». Все. Весь камень был чист, как лист бумаги, хотя на нем описана целая глава из истории Дагестана. Это — дом Шамиля. Было время, когда имя Шамиля не произносили вслух, тогда на доме и появился этот мемориальный камень с единственным словом. Все в ауле знали его смысл, но никто не знал его смысла, если спрашивал посторонний...

— Подожди, Магомед. Дай посмотрю как следует. Только в щелочку забора взгляну, и пойдем.

— Зачем в щелочку? Заходи.

И он широко распахнул глухую деревянную дверь с тусклой круглой ручкой.

— Эй, что ты делаешь? Что скажет хозяин?

— Я здесь хозяин. Это мой дом.

Мои бедные ноги... Я стоял перед потомком самого Шамиля — Магомедом Шамилевичем Шамиловым.

— Заходи, смотри, что хочешь. Сейчас женщины к столу соберут.

— Ради бога не надо, какое застолье, мне уезжать скоро.

— Вах, гость в доме. Как можно...

...Оставался лишь час до отхода катера, когда мы вышли из дома Шамиля.

— Покажу тебе, где плотина будет,— сказал Магомед.— Туда-сюда быстро вернемся.

И мы помчались. Вот тогда-то я и произнес первый раз слова, с которых начал этот очерк:

— Магомед, твоя машина может хоть чуть-чуть медленнее ехать?

Скоро горы расступились, и открылась новая котловина — Ирганайская. Зеленые сады подходили к самому берегу и террасами поднимались по склонам. Один край сада, уже раскорчеванный бульдозерами, превратился в строительную площадку для нового поселка. Пятиэтажный панельный дом, еще один, но недостроенный, несколько бараков — вот пока и весь поселок.

— Магомед, а почему здесь решили строить? Разве в Гимрах места мало?

— Место нашли бы. Старики против были. Говорят, новые люди в аул придут, порядок портить будут, вино пить будут, женщины в коротких платьях ходить будут. Как молодежь в таких условиях воспитывать?

Серьезное возражение. Все это, выражаясь по-научному, социальные последствия большого строительства. А проще говоря — жизнь, обыкновенная жизнь, над которой никто не задумывался. У горцев влияние традиций чувствуется во всем, оно по-прежнему очень сильно. И «пустяки», на которые мы, столичные, не обратим внимания, для горца порой очень много значат.

Поэтому-то вопреки всем проектам и распоряжениям именно вдали от аула Гимры заложили поселок для приезжих. И селение Ирганай, которое скоро будет под водой, тоже построят в стороне от нового поселка.

— Магомед, эти сады тоже затопят?

— Да. Только вон там, наверху немного останется...

В Махачкалу я возвращался с Акимом Степановичем. Его «Жигуленок» словно бабочка, порхал на горном шоссе, то опускался, то поднимался, как и дорога.

— Аким, а почему эти трое парней на лошадях скачут и еще двух груженых лошадей за собой ведут? Кочевники какие, что ли?

— Это чабаны. У них перегон овец на зимние пастбища.

— А овцы где?

— Скоро придут. Эти ребята — разведчики. Смотрят, где лучше овец прогнать. А потом найдут место, лагерь устроят, один еду готовить будет, другие приведут чабанов с овцами...

И снова жизнь столкнула меня с проблемой, связанной со строительством ГЭС.

— Оросим тысячи гектаров дикой земли, получим богатый урожай,— обещают мелиоратор и земледелец.

— Какая это вам дикая земля? Ради аллаха, не трогайте моих пастбищ,— возмущается животновод.

И все правы. Один выполняет свое задание, только зачастую во вред другому. Чем не лебедь, рак да щука?

Орошаемое земледелие отбирает лучшие зимние пастбища, плуг отвоевывает все земли на равнине. Водохранилища занимают долины, вынуждая чабанов искать длинные обходные пути от летних пастбищ на зимние. Откуда мясу быть? Как будто кто-то нарочно решил отучить дагестанцев от шашлыка...

Горячие головы, правда, предлагают решить проблему кочевок с помощью автомобилей-скотовозов. Но где взять новые пастбища? Где заготавливать корма?

После обильной на впечатления поездки по горному Дагестану я отчетливо понял неоднозначность проблемы «каскад-Сулак», почувствовал как бы два измерения реки.

Если следовать только одному измерению, то надо упомянуть новый город Кизилюрт и новые поселки, новые рисоводческие колхозы и совхозы, выросшие благодаря ГЭС. Надо упомянуть о всех (социальных, экономических) последствиях, которые дало электричество горному краю. И, конечно, о том, что Дагестан сегодня числится среди флагманов советской гидроэнергетики.

Второе измерение реки куда сложнее. Это жизнь ее и ее берегов, измененная человеком. В погоне за внешним эффектом — «самой стройной в мире плотиной» — забыли некоторые истины, записанные в мудрых книгах природы, и налицо экологические нарушения. Шутка ли, горы сползают, уровень водохранилища падает до сорока метров за зиму. Быстро идет заиливание.

Выводы? Каковы же выводы? Какие уроки от поездки? Не строить ГЭС? Не хотелось бы, чтобы так однобоко поняли автора. Нужно строить, но не так, как сейчас. Совершенно очевидно одно — начинать строительство каскада следовало бы с верховий реки, тогда не было бы заиливания водохранилищ. Вернее, было бы, но не столь быстрое.

Видимо, далеко не случайно в других странах отказываются от крупных ГЭС в горах, берегут природу. Мелкие, но зато полностью автоматизированные станции строят теперь в Норвегии, Швеции, Швейцарии, где доля гидростанций больше, чем у нас.

Впрочем, как уверяют энергетики, вопрос «большой — маленький» — дискуссионный. Конечно, мы не можем слепо следовать зарубежному опыту, равно как не можем и отворачиваться от него. В расчет должны браться все факторы: технические, экономические, экологические, социальные. На то и есть наука — экономическая география. Наука о Земле и обществе.

Мурад Аджиев, кандидат экономических наук. Фото Вячеслава Карева

Махачкала — Москва

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 8188