Банан, нефть и креветка

01 января 1988 года, 00:00

 

Банановая ягода

 

Урок начался на плантации. Учителем был начальник участка опытный агроном Альфредо Эррера.

— Давайте «танцевать от печки»,— предложил я.— С чего начинается банан, а точнее — банановая плантация?

— Еще не так давно начиналась с расчистки сельвы,— ответил Эррера.— Считалось, что молодым растениям нужна тень — большие деревья оставляли, а подлесок и лианы вырубали. Прокладывали дренажные канавы, выравнивали землю и метров через 5—6 копали ямки для посадочного материала. Когда молодые растения достигали метровой высоты, сводили деревья, распиливали и вывозили — на быках. Бананы подрастали, и тем временем участок очищали от поросли. Так начинали создавать плантации в начале века, и этот метод применяли до 50-х годов. С появлением индустриальных методов выращивания бананов, с укрупнением плантаций, применением механизации и химизации, банановые хозяйства стали создаваться и на равнинной местности по всему побережью.

— Вы сказали «посадочный материал». Не семена и не саженцы?

Эррера протянул мне банан:

— Попробуйте найти в нем семена. Их нет! Банан размножается вегетативно, кусками корневища. Отсутствие семян в плодах культурных сортов банана — лишь одна из удивительных черт растения. Огромное количество пальцев, которые как бы привязаны к стеблю, нанизаны на одну ось. Что это — гроздь, связка? Нет — одна огромная... ягода! — заключил Эррера.— А вообще банан — растение удивительное по многим статьям. Где мы сейчас находимся? Вы говорите: «В банановом лесу». Но это не лес, и банан — не дерево. Это гигантская тропическая многолетняя трава.

Эррера погладил ствол банана, напоминающий трубку, свернутую из многих слоев коричневой оберточной бумаги.

— Вот вы опять не правы — говорите «ствол»,— продолжал он.— А это ложный ствол. Настоящий — клубневидный — в земле. Называют его корневищем,— продолжил урок Альфредо Эррера.— У него множество длинных гибких корешков в палец толщиной. Их режут на куски и получают посадочный материал. На каждом отрезке должен быть «глазок» — так иногда сажают картофель. Удивительно жизнеспособное растение: достаточно отрезок положить в ямку, присыпать землей, и он дает побег.

— Все же: если вспомнить, что банан — не дерево и не куст, а трава, выходит, что это стебель? — ответил я.— Так?

— Нет! — Начальник участка с явным удовольствием играл в «школу».— Это — свернутые в плотную трубку основания листьев. Через три-четыре недели после посадки вылезает на поверхность первый лист. Он свернут в плотную трубку. Из нее и лезут лист за листом. Их трубчатые основания плотно прижаты друг к другу и образуют то, что все принимают за «ствол» бананового «дерева».

Эррера подозвал рабочего, тот коротким взмахом мачете отсек лист, и вдвое они растянули его на земле. Эррера достал рулетку:

— 3 метра 10 сантиметров — длин 70 сантиметров — ширина,— произнес он, распрямляясь.— Есть и побольше — четыре метра в длину и метр в ширину. Я бы назвал банан еще и «умным» растением: в жару листья обвисают, края их загибаются внутрь, поры на внутренней стороне сокращаются — испарение минимальное. В прохладную и дождливую они распрямляются, края загибаются кверху, нижняя сторона растягивается и поры расширяются.

— Но главное ведь в банане — плод, то есть ягода!

— Каждое растение дает только одно соцветие, которое потом превращается в одно, и только одно, соплодие. Его называют связкой. Когда она созревает, весит 50—60 килограммов. В ней от двух до трех сотен пальцев-бананов. Это происходит через 13—15 месяцев после посадки. Отплодоносив, наземная часть отмирает. Корневище, меж тем, дает несколько побегов. Но оставляют только один.

Плантация может существовать и плодоносить долгие годы: важно правильно выбрать дочерний побег. У нас вегетационный период длится круглый год. Плантацию делят на участки, оставляя побеги различного возраста. Можно добиться, чтобы плантация плодоносила круглый год.

Мы стоим возле «пня», который возвышается над землей метра на полтора.

— Это банановый водопровод, временем поверхность освежат, срежут с наклоном в другую сторону. Пока дойдут до подножия, водопровод исправно действует.

На земле, возле растения, в пластиковом пакете лежала «лапа» ярко-желтых плодов.

— Видите ли, мешки защищают плоды от солнечной радиации, от насекомых, создают необходимый микроклимат, в мешке теплее, и связка дозревает равномерно.

Мне трудно представить, зачем нужно в этой экваториальной жаре и духоте, чтобы было «еще теплее».

— Пластиковый мешок — еще и свидетельство высокой технологии,— раздается мерный голос Эрреры.— Применяют их далеко не во всех хозяйствах, это повышает себестоимость продукции. Бананы снимают зелеными в любом случае — хоть на экспорт, хоть на внутренний рынок или для личного потребления. Дозревать они должны срезанными, или не приобретут присущий им деликатный вкус и аромат.

— А если все же оставить плоды созревать на растении?

— Увы, такие плоды безвкусны, кожура их лопается, на них набрасываются насекомые и птицы. Они годятся разве что на корм скоту.

Среди рядов высоченных — по восемь-десять метров — «травинок» копошились уборщики. Их было трое: Антонио Арробас и Висенте Китувисаки проработали на плантациях лет по двадцать; Эухенио Пасторисо, невысокий паренек, еще только учился на бананщика.

— Антонио, Висенте,— позвал Эррера,— покажите гостю, как срезают связку.

— Я думаю, эта уже созрела.— Арробас коротким ножом, прикрепленным к длинному шесту, сделал надрез, и огромная связка стала медленно опускаться. Висенте, приладив на плечо подушку, ловко принял связку.

— Больше сотни фунтов потянет,— проговорил Висенте и направился к подвесной кабельной дороге на просеке. Пока Висенте и Эухенио прилаживали связку к большому крюку, Эррера срезал с нее два банана и рассек их поперек.

— Смотрите, если внутри обнаруживается «орех» — темное пятнышко, связка на экспорт не годится. Разумеется, это проверяют, пока она еще не срезана.

Две работницы быстрыми движениями принялись обрывать крохотные цветки, присохшие к пятиугольным «звездочкам» плодов.

— Ну вот — теперь связка пойдет в цех,— завершил урок Альфредо Эррера.

Большой навес — и есть цех, в котором обрабатываются поступающие с плантации бананы. Возле бетонных чанов мойщики и упаковщики отделяли от стебля лапы, в каждой по дюжине бананов, и в алюминиевых подносах взвешивали на порции по 40 фунтов, потом лапы окунали в растворы — это первичная дезинфекция плодов. В тех же подносах по транспортеру бананы двигались дальше: их опрыскивали, обрабатывали основание лап, чтобы не загнили по пути.

И вот уже подростки наклеивают на каждую лапу по три-четыре круглые этикетки с названием фирмы. Бананы укладывают в картонные коробки, добавляя разрозненные пальцы до нормы — 10 килограммов. Заканчивается конвейер в кузове грузовика...

Так лет десять назад впервые познакомился я с основами банановодства плантации компании УБЕСА. На компанию приходилось тогда более десятой части бананового экспорта Эквадора.

 

Фото автора

Детские болезни «плода мудрецов»

Над просторной площадью, ограниченной белой, как лебедь, церковью, розовым особняком асьенды «Эль-Карон» и двухэтажным зданием цеха, висел аромат шоколада. Густой и липкий запах источали плоды какао, полуметровым слоем покрывавшие площадку. Мальчик лет двенадцати, присев на чурбан, наклонялся, брал плод, выдавливал зерна и отбрасывал кожуру в одну сторону, зерна — в другую. Второй подросток грабельками ворошил подсыхавшие бобы.

 

— Какао в нашем хозяйстве на вспомогательных ролях...— управляющий асьенды словно извинялся за пахучую операцию, производимую подростками. Я приехал сюда, чтобы разузнать о бедах, которым подвержен банан. О чем и расспрашиваю управляющего.

— Сильнее всего он страдает не от засухи,— отвечает он,— влагу ведь можно компенсировать орошением. И не от перепадов температуры. Первейший враг — грибковые болезни. Впрочем, сеньор Солис — специалист по этой части, он вам все расскажет.

Боливар Солис получил сельскохозяйственное образование в СССР. Сейчас он — один из ведущих специалистов в экспортной компании «Рейбанпак».

— У нас выращивают в основном бананы двух сортов — «джайент кавендиш» и «гросс Мишель». Есть и другие — «королевский», у него — миниатюрные нежные плоды с привкусом ананаса, но он не выдерживает транспортировки на дальние расстояния. «Филиппино», «валери», «лакатан» идут на внутренний рынок: они хоть и устойчивы к заболеваниям, но, к сожалению, малопродуктивны.

 

В древности банан наградили латинскими названиями, что значат «райский плод» и «плод мудрецов». Родина растения — Южная Азия. Оттуда банан перебрался в Африку, потом — в Америку. И повсюду основным сортом был изобильный «гросс мишель». Так было и у нас в Эквадоре. Но «гросс мишель» подвержен фузарезу — грибковому заболеванию.

Бурная вспышка заболевания поразила «банановые республики» в начале 70-х годов. В Эквадоре плантации «гросс мишеля» стали быстро и повсеместно сокращаться, а посадки «кавендиша» возросли почти в пять раз.

— Но ведь и «кавендиш» болеет,— продолжал Боливар Солис.—У него своя ахиллесова пята — желтая сигатока: листья, пораженные ею, покрываются желтыми пятнами, сохнут, плод перестает развиваться. Потом в Гондурасе появилась черная сигатока. Она перебросилась в Коста-Рику, в Панаму, вернулась в Никарагуа, заявила о себе в Доминиканской Республике. В начале 1982 года она объявилась на территории Колумбии. А ведь от качества урожая зависит доброе имя хозяйства, экспортный престиж,—подытожил сеньор Рамирес.— У нас многое определяют рынки сбыта.

 

Ежегодно на знаменитых ярмарках в «банановой столице» — Мачале показывают результаты своего труда, выставляют лучшие связки основные экспортеры банана. Жюри из квалифицированных специалистов и представителей местных властей оценивает результаты. Лет тридцать назад вполне приличной считалась связка весом в 80 фунтов из 10—12 лап. В последние же годы связки-победители весили по 150—160 фунтов, да и размеров достигали внушительных — под два метра.

В начале века в сельском хозяйстве Эквадора царствовало какао, потом трон занял кофе, в годы второй мировой войны господствовал рис. В конце 40-х годов правящие круги страны решили сориентировать национальную экономику на выращивание и экспорт бананов. До начала 70-х годов Эквадор жил почти исключительно за его счет.

«В тени бананов,— писал один латиноамериканский журнал,— укрепила свои позиции олигархия: латифундисты и финансовые монополии, крупные производители и торговцы. А вместе с ними укрепились и «структуры», которые обычно повинны во всех типичных бедах слаборазвитой латиноамериканской страны. Эти беды — глубочайшие социально-экономические различия между богатыми олигархическими группами и голодными народными слоями, эксплуатация, зависимость от внешних сил, неспособность начать индустриализацию и самостоятельное движение по пути прогресса».

Доходы от бананового экспорта были достаточно велики, и четыре десятилетия страна жила в довольно тихом, крестьянско-патриархальном ритме. Большая часть промышленных изделий и потребительских товаров ввозилась из США, и таким образом вроде бы отсутствовала необходимость развивать собственную промышленность, разнообразить промышленное производство, готовить в широких масштабах квалифицированную рабочую силу. Это положение как нельзя больше устраивало американские монополии, контролировавшие рынки сбыта, а следовательно, и производство бананов. В Эквадоре даже была в ходу поговорка: «В Эквадоре есть только два рода людей — или производитель бананов или веласкист». Банановодов не случайно ставили на одну доску со сторонниками бывшего президента республики Веласко Ибарры: сорок лет господствовал банан в экономической жизни страны, и около тридцати лет царил в политической жизни Веласко Ибарра.

К середине 60-х годов банановый буи в Эквадоре достиг пика: страна поставляла четверть мирового экспорта бананов.

 

Фото автора

Эсмеральдас: от бананов — к «Ойлдорадо»

— Раз уж ты хочешь разобраться нефтью, тебе придется съездить в Эсмеральдас,— сказал мой знакомый Хос Солис.— В Изумрудной провинции впервые ступила на эквадорскую землю нога испанского конкистадора Бартоло Руиса. Это было 21 сентября 1526 года в месте, названном Сан-Матео. Одна из первых провинций Эсмеральдас освободилась от испанского колониального гнета.

 

Сейчас ее отождествляют с «большой нефтью» страны: около города находится главный нефтеперегонный завод, а через новый порт эквадорская нефть вывозится за границу. Вот где предельно обнажены социальные противоречия, тисках которых задыхаются все наши провинциальные города. Да и по дороге увидишь немало.

Проезжаем Ягуачи, самый старый город провинции Гуаяс. Убогие домики на сваях, со стенами из бамбуковых жердей — избушки на курьих ножках в тропическом исполнении. Над ними тянется густой липкий аромат тростниковой патоки, им пропитан городок и окрестности.

Основная сельскохозяйственная культура в кантонах Ягуачи и Милагро —сахарный тростник. Эти места называют главной «сахарницей» страны. Три сахарных завода взяли в кольцо город Милагро, при них более ста тысяч гектаров плантаций, на которых работают свыше пятнадцати тысяч трудящихся.

Равнины, равнины — плантации сахарного тростника справа от шоссе простираются до горизонта. Слева — пастбища.

 

И вдруг сравнительно узкое до того шоссе раскидывается в многорядную автостраду с бетонированным покрытием. Она похожа на аэродромную полосу, от которой ответвляются и уходят в заросли тростника асфальтированные дорожки.

— А это и есть взлетно-посадочная полоса,— говорит сидящий за рулем Эухенио Хихон.— Две тысячи советников из Израиля придумали расширить шоссе, превратив его во взлетную полосу для «кфиров». Сначала строят такие полосы — потом продают и сами самолеты. Американские торговцы оружием предпочитают действовать через Израиль. Одна мафия!..

За окнами машины то поля пожелтевшей пожухшей кукурузы, то снова зелень — яркая, сочная.

— Скоро Хухан, центр рисоводческой зоны,— говорит Эухенио. — Сахарный тростник, кукуруза, рис... Однако тропическое побережье Эквадора немыслимо без бананов и какао. И действительно, в тени банановых рощ, под сенью деревьев прячутся от солнца кусты какао. А на обочинах местные крестьяне рассыпали початки кукурузы, какао-бобы — и сухо, и продувает...

Фото автора

Бабаойо, административный центр провинции Лос-Риос, как его часто называют — «бедная столица богатой провинции». Поразили вооруженные полицейские патрули на улицах города через каждые два-три квартала. Оказалось, недавно жители окраинного района Бар-Рейро разгромили здание провинциального правительства в знак протеста против того, что их «забыли», что в их районе все еще нет электричества. Волнения подавили силой, а проблемы остались... Погода испортилась: посыпалась морось, потом пошел крупный дождь, окрестности затянула сплошная молочная пелена. Участки черной распаханной земли, ненасытно впитывавшей дождевую влагу, сменяются обширными плантациями масличной пальмы. Все деревья горделиво выставили пышные гроздья семян — из них и производится пальмовое масло. Поселки из домов на сваях: это уберегает жилища от наводнений, от ползучих гадов, мелких хищников и грызунов.

По стенам домов — керамические горшки, разноцветные жестяные банки с цветами. Эквадорцы вообще неравнодушны к цветам, а крестьяне побережья — в особенности. Возле любой хижины, какой бы убогой она ни была, всегда посажено хоть немного цветов. Здесь цветоводство — промысел. И цветы в горшках на стенах — вместо вывесок «Продажа цветов».

 

— В 60-е годы правительство выделило земельные участки в этой зоне отставным военным,— рассказывал Эухенио.— Одним — «за службу», другим — продали по сходной цене. Высшие офицеры обзавелись настоящими поместьями и влились в слой латифундистов. Кто чином поменьше, сами осваивают и обрабатывают землю. В сущности, произошло сращивание части командного, хотя и отставного, состава армии с местными помещиками.

 

Свои комментарии Эухенио закончил невеселой шуткой:

— До создания военно-аграрного комплекса, правда, не дошло. Да в этом и нет нужды — страной и без того заправляют генералы да латифундисты... Проскочив по старинному железному мосту, под которым безумствовал коричневый поток речки Кининдеу, углубились в крутобокие зеленые холмы.

Широкая раздольная река — это знаменитая Эсмеральдас, самая протяженная, вторая после Гуаяс по полноводности на эквадорском побережье. Она собирает воды с двадцати тысяч квадратных километров. В двух километрах от впадения ее в океан стоит на левом берегу реки торговый порт.

Фото автора

Когда-то воды Эсмеральдас, может быть, и выносили на берег драгоценные зеленые камни. Но скорее индейцы выменивали изумруды у соседей, населявших нынешнюю Колумбию. Но и не будь двух этих причин, можно понять испанцев, назвавших реку Изумрудной: вечнозеленая растительность столь густа и плотна, так сверкает на солнце, что сравнение ее с драгоценным камнем вполне справедливо.

 

Друзья моего попутчика Эухенио Хихона первым делом повезли нас отведать даров моря. Мы устроились под высоким навесом из пальмовых листьев на берегу, и мое внимание тотчас привлекло изображение герба провинции Эсмеральдас на стене. Зеленый берег, на нем — банан, с которого свисает связка плодов. Груда фруктов, рыбы, моллюски, цветы. Над этими дарами земли, речных и океанских вод нависает рог изобилия, из него сыплются золотые монеты. На переднем плане — динамичная фигура негра с факелом Свободы в руке. Фон — Тихий океан и восходящее солнце. Венчают герб крона кокосовой пальмы и золотая лента с девизом: «Свободный — потому что мятежный, и потому что мятежный — великий». Словом, герб вмещает и природные богатства края, и этнические особенности населения, и борьбу негров за свободу, и символику светлого будущего.

 

И над всем — звучит оркестр, в котором держит первенство маримба — ксилофон.

— Жизнь без маримбы — не жизнь,— говорит один из гостеприимных хозяев, школьный учитель Хосе Гомес.— Ее звуки бодрят, зажигают, обволакивают. Они придают жизни неповторимый колорит с большим привкусом Африки.

Да, «привкус Африки» ощущается в Эсмеральдасе: в музыке и танцах, в цвете кожи местных жителей — негров, мулатов и метисов, в их нравах и обычаях, в легендах и традициях. Жители Эсмеральдаса с гордостью напоминают о том, что в свое время там существовала «негритянская республика», что 5 августа 1820 года население провинции провозгласило в приморском поселке Рио-Верде независимость от Испании, что один из кантонов носит имя народного героя Элоя Альфаро...

Вплоть до середины нынешнего века провинция была одним из главных производителей бананов, и, соответственно, порт Сан-Лоренсо в устье реки Сантьяго был первым банановым портом страны. Он расположен ближе других к Панамскому каналу, с Ибаррой и Кито его связывала железная дорога. Деловые круги, и прежде всего экспортеры, добились того, что негоцианты Эсмеральдаса освобождались от экспортных пошлин, когда вывозили бананы высококачественного сорта «гросс Мишель» и платили в казну налог только с экспорта бананов сорта «кавендиш».

Но у Эсмеральдаса, кроме Сан-Лоренсо, появился более опасный соперник — Гуаякиль. Победу в этой схватке олигархий Севера и Юга Косты (Побережья) одержала последняя. В 1964 году правительство приняло закон: запретить создавать в провинции Эсмеральдас промышленные плантации бананов в целях экспорта.

В провинцию, природные условия которой максимально благоприятствуют выращиванию бананов, их теперь «импортируют» из других провинций. Даже для внутреннего потребления — привозят!

Фото автора

О бананах ныне никто в Эсмеральдасе не думает. Но земли, которые компании более 40 лет назад захватили под банановые плантации, остаются в их руках. Выступления крестьян за свои права, против произвола компаний, «пожирателей земель», организует и направляет Федерация сельскохозяйственных рабочих побережья. Борьба эта неравная, так как «транснационалы» с помощью полиции продолжают сгонять крестьян с земли. Возник и другой парадокс: земледельцы вынуждены добывать средства к существованию, занимаясь валкой леса, рыболовством, сбором моллюсков. Но только не бананами!

Острая нужда гонит крестьянские массы с насиженных мест. Те, у кого оставались земельные наделы, не получая от государства никакой помощи, не смогли возместить банковские кредиты. Банки накладывали эмбарго на имущество, а потом прибирали к рукам земли. Сейчас земельная собственность концентрируется в руках крупных банков. Они-то и создают на своих землях капиталистические хозяйства, оснащенные современным оборудованием. Вследствие сращивания финансового капитала и земельной собственности возникают новые формы частной собственности и ведения частнокапиталистического хозяйства.

В 1971 году началось углубление бухты Эсмеральдаса. В 1978 году заложили теплоэлектростанцию мощностью в 125 тысяч киловатт. В надежде получить работу сюда потянулись люди не только из всех кантонов провинции — со всей страны. Приток вчерашних крестьян и сельскохозяйственных рабочих усилился. Началось усиленное размывание хотя и небольшого, но сплоченного отряда промышленных рабочих.

После превращения Эсмеральдаса в нефтяной порт в провинции проложили дороги, появились хозяйства по выращиванию креветок, а в «глубинке» оживилось сельское хозяйство, в частности, животноводство. Кое-где возникли новые небольшие предприятия по первичной обработке древесины. А значит, принялись сводить леса еще безжалостнее...

«Полюс развития» в Эсмеральдасе был создан. В его основе — нефтеперегонный завод и новый морской порт. Для экспорта нефти, поступающей по трансандскому нефтепроводу с месторождения Лаго Агрио, в эквадорской сельве на востоке страны, при содействии японской фирмы «Киодо кемикл инджиниринг констракшн», был построен и десять лет назад дал продукцию один из самых современных в мире заводов по переработке нефти. Продукция его — бензин, дизельное топливо, керосин, мазут, жидкий газ и прочее, и прочее,— идет в центральные районы по многоканальному нефтепроводу Эсмеральдас — Кито.

Была намыта территория порта площадью 78 гектаров. Предусматривалось создание «зоны свободной торговли», гавани для мелких рыболовецких судов, дорог, строительство моста через реку Эсмеральдас.

Но изменилась ли жизнь коренного населения Эсмеральдаса и тысяч пришлых? Вот как описывал положение автор «Письма из Эсмеральдаса». Его опубликовала гуаякильская газета «Пуэбло», орган эквадорских коммунистов, в конце 1982 года:

«В Эсмеральдасе — самый высокий показатель детской смертности, а уровень безработицы составляет пятьдесят процентов. Есть больница на 40 коек для 200-тысячного населения. Есть порт, через который ничего не экспортируется, так как нам запретили сажать бананы. Есть электростанция, энергией которой пользуются другие провинции. Через нас вывозится нефть, но ни одна организация не получает ни сентаво от ее экспорта. Станция водоснабжения была спроектирована для обслуживания 30 тысяч жителей — сегодня нас 150 тысяч...

...Поныне только пятнадцать процентов жилищ в городе имеют канализацию. У 40 процентов населения нет электрического освещения, а у 70 — водопровода. Только половина городских улиц заасфальтирована. Пять тысяч детей не учатся — нет школ и нет учителей.

20 процентов лесных богатств отданы на откуп иностранным компаниям. 70 процентов пригодных к обработке земель — в руках помещиков. Вот те основные беды,— заключил автор письма,— от которых страдает население нашей зеленой провинции и города, нареченного «полюсом развития».

Нефтедолларовый ливень, разразившийся над Эквадором, даже дал основание переокрестить страну мифического Эльдорадо в «Ойлдорадо». Действительно, эксплуатация нефтяных ресурсов дала мощный толчок эквадорской экономике: более четверти всех доходов от нефти отчислялось в Национальный фонд развития. Но, с одной стороны, эти ассигнования способствовали обогащению землевладельческой олигархии, ибо помещики вкладывали предоставлявшиеся кредиты в непроизводительные, более выгодные сферы — торговлю, гостиничное дело и т. п. И в то же время — еще «нефтяной» парадокс! — приток в страну нефтедолларов сделал менее острой необходимость коренной перестройки системы помещичьего землевладения. Вследствие усилившегося бегства крестьян из деревни в город на протяжении семидесятых годов — «нефтяного» десятилетия — на пятую часть сократилось сельское население.

Но оказалось, что запасы «черного золота» в Эквадоре не бесконечны. При сохранении существовавшего уровня ее добычи резервов едва хватит до конца века... Разумеется, «черное золото» рано списывать с эквадорского счета — в перспективе поиск новых месторождений, разработка залежей тяжелой нефти — асфальта. Но пока на экономическую сцену Эквадора вышел и уже завоевал на ней прочное место новый персонаж. О нем и пойдет речь ниже.

 

Новый соперник

 

Однажды мы поехали на окраину Гуаякиля, к шлюзам — надеялись порыбачить.

...К нижнему бьефу небольшого шлюза со стороны реки подошли лодки с навесными моторами. Длинные, метров по восемь-десять, узкие суденышки были заставлены пластиковыми ведрами.

— Креветочники. Ждут прилива,— кратко пояснил спутник.

Начался прилив. Наконец ворота шлюза растворились, лодки втянулись в бетонный мешок. И через несколько минут наперегонки устремились по широкой протоке. Они спешили застать высокую воду в мангровых зарослях, километрах в десяти от шлюзов. Туда приливом заносит из океана мальков креветок.

Так я увидел начальный цикл новой отрасли эквадорской экономики. В прибрежных провинциях, в частности, в Эль-Оро, креветочные хозяйства — от мелких, в десять-пятнадцать, до огромных, занимающих до тысячи гектаров,— серьезный бизнес.

Креветочные фермы начали возникать в Эль-Оро еще в 1973 году. Их создание финансировали американцы и японцы, они-то и привнесли свою технологию. Специалисты, с которыми я встречался в Гуаякиле и Мачале, убеждали меня, что креветочные плантации имеют важное преимущество перед, например, горнодобывающей промышленностью. На рудниках, говорили они, где разработки ведутся открытым способом, вложенные капиталы начинают окупаться лишь лет через шесть после начала эксплуатации месторождения. А в искусственных водоемах полгода спустя после «посева» креветок можно собирать и экспортировать урожай.

Подлетая к Мачале, впервые я понял, как интересно выглядит дело рук человеческих на лике земли. Высота была невелика: если верить стрелке альтиметра, самолетик-стрекоза забрался всего на тысячу метров. Проплыла внизу величавая река Гуаяс, потом — грязные от ила воды Гуаякильского залива, изрезанная линия берега, белые поплавки кораблей. На подходе к Мачале с высоты хорошо стало видно лоскутное одеяло — квадраты плантаций, разделенные прямыми насыпями и каналами.

— В каналах добывают мальков и запускают их на поля,— сказал сосед, с которым мы вместе прильнули к иллюминатору.

— В Гуаякиле говорили, что здесь работают больше с икрой, чем с головастиками...

— Икра — новое дело,— отозвался сосед.— А начинали с головастиков, да и сейчас от этого метода не отказались.

Администратор креветочного хозяйства любезно согласился рассказать о хозяйстве и показать его.

— Креветочные поля, питомники — это просто пруды. Пресной водой их заполняют ручьи — во время отлива. Начинается прилив, в них заходит морская вода. Наше дело — тщательно следить, чтобы уровень солености не превысил 24 промилле, Это наиболее благоприятная среда для размножения и роста креветки.

— Раньше ловили мальков — вон там,— он показал на высокую дамбу, за которой виднелись темно-зеленые верхушки мангровых деревьев.—Потом перешли на икру. Метод «посевов» креветочной икры разработали японцы, он оказался довольно эффективным. Но собирать икру непросто. Креветки, как и сотни, и тысячи лет назад, заходят в мангровые заросли и мечут икру только там. А вот получать икринки в питомниках пока не удалось.

— А скоро после посева икринок собираете урожай? — спросил я.

— Месяцев через восемь-девять.

— А мне-то говорили, что через полгода можно «косить урожай»,— разочарованно протянул я.

— Можно и через полгода,— улыбнулся администратор.— Но мы специализируемся на крупных креветках: три-четыре штуки на фунт. Отправляем их в грузовиках-рефрижераторах в Гуаякиль. Там их обрабатывают, сортируют, замораживают и упаковывают в коробки — по пять фунтов в каждую. Оттуда вывозят — большей частью по воздуху — прямо к заказчикам.

За несколько лет это молчаливое существо потеснило основные экспортные культуры Эквадора: сначала креветка догнала, а потом и обогнала какао и кофе по выручаемой иностранной валюте. А в 1982 году вышла на третье место после нефти и бананов. Тихое «сражение» закончилось победой и над бананом: тремя годами позже креветка вышла на второе место после нефти. А в мире Эквадор стали называть теперь «ведущей страной в области выращивания креветок».

До победы креветки, из-за нехватки рабочих рук на банановых плантациях (низкая оплата труда была одной из причин миграции сельского населения в город) сельскохозяйственные рабочие трудились с 1 утра до 5 вечера с часовым перерывом на обед. Теперь банановым компаниям пришлось согласиться на повышение заработной платы и установление 6-часового рабочего дня. Но и это не остановило «перекачку» рабочей силы из банановых хозяйств: заработная плата на креветочных плантациях была выше.

..Луис Песанте, человек лет пятидесяти, в рваной майке стоял на насыпи, разделявшей два креветочных «поля». Он брал тонкие бамбуковые палочки и прикручивал к ним картонные цилиндры и кусочки шнура.

— Что это вы делаете? — с любопытством спросил я.

— Ракеты. Видите черную стаю в центре пруда? Это морские утки. Здесь их прозвали «воронами». Налетят тучей, сядут на воду — и нырять, нырять! Пожирают наших креветок! Из ружья не достанешь — далековато, а лодку они на выстрел не подпускают. И на холостую пальбу не реагируют. Пальнешь — под воду уходят. Только ракет и боятся.

Луис Песанте установил ракету и запустил ее в сторону «ворон». Горящей свечой она вошла в гущу стаи. Утки снялись и, поскрипывая крыльями, унеслись к морю.

Песанте доволен:

— Теперь долго не прилетят.

Очень скоро после бурного старта креветки, природоведы, натуралисты, защитники окружающей среды забили тревогу. При активном растущем спросе на икру креветочники стали беспощадно вырубать мангровые заросли — так было легче расставлять ловушки. Мангры, формировавшиеся веками, природный питомник не только для ракообразных, но прочей водной живности, икры и молоки многих видов рыб,— это неотъемлемая и незаменимая часть Мирового океана! Сами добытчики креветок или икры, конечно же, о роли мангров не думают. Дельцы-экспортеры тем более предостережениям ученых не внемлют, хотя гибель мангров — это близкое и мрачное будущее отрасли в целом.

Появление креветочных латифундий вызывает в последние годы серьезнейшее беспокойство в среде прогрессивной общественности, у представителей левых партий, демократических организаций Эквадора. Я завел разговор о креветках с Генеральным секретарем ЦК Компартии Эквадора Рене Може Москерой. И он очень серьезно ответил:

— Если нынешний процесс концентрации креветочного производства будет продолжаться, то может случиться то же, что в свое время произошло с бананами: вся отрасль будет зависеть от воли нескольких крупных экспортеров, которые будут диктовать цены. Крупные креветочные хозяйства уже сегодня привязаны к «своим» рынкам, в основном японскому и американскому. Но главный потребитель эквадорской креветки — Соединенные Штаты. Неограниченное развитие «креветочных связей» с американским рынком приведет не к ослаблению финансово-экономической зависимости нашей страны от империализма США, как того требуют демократические силы, а, наоборот, к усилению этой зависимости и, следовательно, к замедлению движения Эквадора по пути самостоятельного экономического и социального прогресса.

Серьезный вывод. Им я и хотел бы закончить рассказ об экзотической земле Эквадора, терзаемой отнюдь не экзотическими проблемами.

 

Гуаякиль — Эль-Оро — Москва

 

 

Вадим Листов

 

Просмотров: 12903