«…и не ошибся в ожидании моем»

01 августа 1987 года, 00:00

Карта Западной Арктики (2-я половина листа), составленная "з жюрналу и обсервации лейтенантаСухотина"Великое географическое предприятие

Перед вами старинная карта и карта-схема северных маршрутов Второй Камчатской экспедиции первой половины XVIII века.

Первая Камчатская экспедиция работала в 1725—1730 годах. Одно из основных ее достижений — открытие пролива между Азией и Америкой. Начальник этой экспедиции капитан-командор Витус Беринг после ее окончания был поставлен во главе новой — Второй Камчатской экспедиции (1733—1743 гг.). В плане экспедиции было много поистине грандиозных задач. Обследование Сибири и северо-восточных окраин Азии, отыскание Северного морского пути, плавание к берегам Америки и Японии, установление — через Тихий океан — контактов с владениями европейских государств на Американском континенте, описание морского берега от Архангельска до Японии и даже организация морского плавания на Дальний Восток вокруг Африки или Америки.

Обширность поставленных задач побудила одних ученых называть вторую экспедицию Беринга «Сибирско-Тихоокеанской», других — «Сибирской». Подчеркивая размах исследований экспедиции на Севере, ученые часто говорят о Северных отрядах Второй Камчатской экспедиции. Отсюда и еще один термин — «Великая Северная», столь популярный в наше время. Однако во времена Беринга экспедиция обычно именовалась Второй Камчатской.

Обе экспедиции — подвиг русских моряков и всего народа. Работа Первой и Второй Камчатских экспедиций продолжает привлекать внимание исследователей. В архивах хранится множество еще не изученных документов, которые могут немало рассказать об этом великом географическом предприятии и о людях, его совершивших.

Кропотливый поиск приводит к удивительным находкам. Находки эти подчас меняют наши представления не только о характере наших далеких предков, но даже об их именах. Предлагаемый читателям очерк Д. Романова — пример такого поиска с неожиданными результатами...

В нем пойдет речь о людях, работавших в Северных отрядах Второй Камчатской экспедиции.

Получа дозволение осмотреть архив Государственного Адмиралтейского Департамента, приступил я к оному с восторгом и надеждою открыть много любопытных рукописей и не ошибся в ожидании моем» — так писал более полутора веков назад Василий Берх, первый историк русского флота. Те же самые чувства испытал и автор этих строк, когда приступил к поискам архивных материалов о героях Великой Северной экспедиции.

Толчком к поиску послужили вот какие обстоятельства. На уроках географии в школе ученики нередко спрашивали меня: «На карте есть море Лаптевых, берег Прончищева, мыс Челюскин, бухта Марии Прончищевой — кто были эти люди?» Увы, кроме сухих данных — в какой экспедиции участвовали, какой точки достигли,— сообщить было нечего. Не могла помочь и литература. Биографические сведения о первопроходцах почти отсутствовали. Вот что сообщали научные труды и справочники о Василии Прончищеве: «Прончищев Василий (ум. в 1736 г.)... Никаких биографических сведений о его предшествовавшей (то есть до участия в экспедиции.— Д. Р.) деятельности до сих пор не найдено». Даже отчество неизвестно! То же самое о многих других: «Скуратов Алексей (XVIII в.)...» «Сухотин Иван (XVIII в.)...» «Ртищев Василий (XVIII в.)...» Что касается Алексея Чирикова и Семена Челюскина, то к середине 1960-х годов были известны лишь их отчества и скупые, отрывочные факты служебной биографии.

Восемнадцатый век... Век рациональный и суровый. Все подчинено разуму, логике, воле и... инструкции. Никаких чувствований — в литературе даже слово «любовь» отсутствовало, его заменяло слово «привязанность», имевшее тогда какой-то жесткий, отнюдь не лирический оттенок.

Колокол с дубель-шлюпки «Якуцк», точнее, его макет, сделанный для съемки фильма «Потомкам для известия».Может быть, поэтому лет двадцать назад, когда я только приступал к своим исследованиям, первопроходцы Арктики представлялись мне суровыми аскетами, абстрактными носителями мужества, упорства, фанатичного исполнения служебного долга. Вспомним, что в литературе к имени Челюскина накрепко пристали слова «суровый полярный штурман»...

Но так ли это? Взглянем, к примеру, на портрет лейтенанта Дмитрия Овцына. На нас смотрит юное, доверчивое и искреннее лицо. Да нет, конечно же, у каждого из них был свой характер, свои мечты, и жили они не только инструкциями Адмиралтейств-коллегий. Однако где они родились, из каких семей происходили, как воспитывались? Можно ли узнать об этом два с половиной века спустя?

...План был такой: во время отпуска ознакомиться наудачу с документами Тульского архива. В наших местах есть населенные пункты Челюскино, Прончищево, Лаптево (Ясногорск) — не связаны ли они с именами первопроходцев? Офицеры русского флота, думал я, в большинстве своем были дворянами, следовательно, надо порыться в родословных книгах Тульского областного архива: вдруг там обнаружится кто-нибудь из «моих» мореплавателей? А потом уже я предполагал основательно поработать в Ленинграде, в Центральном архиве Военно-Морского Флота.

Удивительнее всего, что первые находки последовали в первый же день работы в архиве. Просмотр списка древних тульских родов поверг меня в изумление — в нем значились Чириковы и Челюскины, Прончищевы и Лаптевы, Скуратовы и Овцыны, Елагины и Чекины, Ртищевы и Сухотины...

Конечно, то, что я обнаружил эти фамилии, еще не означало, что все отважные первопроходцы были туляками: представители каждого рода могли жить и в других губерниях. Но все-таки начало вселяло надежду.

Первым, на кого я «наткнулся», был Иван Сухотин. На ветвях родословного древа увековечено 14 моряков из рода Сухотиных, среди них и Иван Михайлович — с указанием на то, что в 1730-х годах он служил в Обской экспедиции, то есть в отряде Малыгина-Скуратова, где был командиром бота «Второй». В краткой биографической справке о нем сообщалось следующее: «1715 — поступил в Морскую академию, 1718 — отчислен из академии за «предерзостное поведение» и направлен рядовым матросом на флот (к слову сказать, из архивного дела видно, что принадлежал этот матрос к богатому роду, владевшему многими имениями и тысячами душ крепостных крестьян), 1725 — мичман, 1733 — лейтенант»... А дальше следует вот какая запись: «1733 октября 3 разжалован в матросы до выслуги за брань, будучи на корабле, на командующего капитана Бранта и в назывании оного вором». Этим вина лейтенанта не исчерпывалась: «за безвинное битье в пьяном виде сержанта и боцмана». Тут уж ни прибавить, ни убавить. Какой там аскет!

Не за буйный ли нрав отправил его Малыгин из Югорского Шара обратно в Архангельск на аварийном судне «Обь» в 1735 году?

Забегая вперед, скажу, что буйным нравом характеристика Сухотина не исчерпывается. В архиве флота в Ленинграде хранятся судовой журнал Сухотина и карта Западной Арктики, составленная «з жюрналу и обсервации лейтенанта Сухотина». В плавании 1735 года он (уже амнистированный) с поразительной тщательностью произвел съемку берега от Архангельска до Югорского Шара, островов Моржовец и Колгуев. На карту нанесены устья 67 речек (у каждой свое имя), глубины в 144 пунктах, мели, кошки и так далее. Во множестве пунктов определены магнитное склонение и широта. И все это за два с половиной месяца, из которых почти месяц судно отстаивалось в укрытиях из-за штормов или льдов. Неоднозначен человек!

Иван Михайлович Сухотин прослужил на флоте почти полвека, выйдя в отставку в чине капитан-командора в 1763 году.

...Следующим «обнаружился» Алексей Скуратов — Алексей Иванович. Предок его, Иван Скуратов-Вельский, брат Малюты, правой руки

Ивана Грозного, служил «по Туле» засечным головой и строил крепости (Иван Грозный сам приезжал принимать крепость Малиновые Ворота, по соседству с Ясной Поляной), за что пожалован был вотчиной в селе Журавине Чернского уезда. В этом селе провел детство и последние годы жизни Алексей Скуратов. До наших дней там сохранилась церковь, построенная им в память об успешном завершении первого плавания вокруг Ямала.

Алексей Скуратов был одним из первых выпускников Морской академии и на экзаменах показал столь прочные знания, что был оставлен при академии для обучения «детей». Совершенствовался в науках во Франции.

Навигацкая школа и Морская академия, любимые детища Петра, были самые передовые и прекрасно организованные учебные заведения. Но порядок в них держался на крутых мерах. При поступлении на учебу каждый, в том числе и Скуратов, давал такую подписку: «А буде он (имярек) от школьного учения самовольно отбудет и за то повинен он жестокова наказания ссылкою на каторгу. К сей сказке руку приложил...» Прикладывали руку мальчики 12—13 лет! Как тут не вспомнить слова Пушкина о том, что распоряжения Петра «нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом». Об условиях жизни и учебы свидетельствует сам Петр, обнаруживший, что 85 учеников академии «за босотою и неимением дневного пропитания» месяцами не ходили на занятия, а 55 гардемаринов «кормились вольною работою».

А вот еще два штриха, характерных для того времени. В журнале Скуратова содержится подробное описание трудных сентябрьских дней 1738 года, когда на обратном пути в Архангельск боты «Первый» и «Второй» на подходе к Карской губе попали в сложную ледовую обстановку и получили тяжелые повреждения. «В сих сутках,— записано в журнале,— как от ветру нагнало воды больше обычного, то лед нажимал на берег так сильно, что льдины ставило, а в море воды ничего не видно». Через несколько дней ветер сменился на южный, льды отступили, открыв пространство чистой воды. С огромным трудом моряки сняли боты с мели и отвели на более глубокое место. Однако ночью ветер опять изменил направление, льдина срезала якорный канат на боте «Первом», корабль понесло ветром и стало бить об лед. Когда стало светать, то увидели, что все кругом забито льдом. «Первый» находился в катастрофическом положении: льды разбили форштевень, руль, наружную бортовую обшивку. Скуратов приказал покинуть полузатонувший корабль и выгружаться на берег. Бот «Второй» пострадал меньше, его удалось подтянуть к берегу. Общими усилиями двух команд «Первый» был также подтянут к берегу и спасен от гибели.

В разгар работы по спасению кораблей, доставке грузов на берег и оборудованию аварийного лагеря «наехал» солдат Мезенцев с «указом»: немедленно доставить в Пустозерск штурмана Великопольского для дачи показаний по делу лейтенантов Муравьева и Павлова, которые перессорились между собой и с подчиненными. Измученный штурман тут же отправился в неблизкий путь (500 верст на оленях). Дело кончилось тем, что злополучных лейтенантов разжаловали в рядовые «за многие непорядочные, нерадетельные, леностные и глупые поступки».

В том же 1738 году в Петербург был доставлен в кандалах лейтенант Дмитрий Овцын — на него поступил донос, что во время зимовки в Березове он встречался со ссыльными князьями Долгорукими и говорил «злые и вредительные речи против императрицы Анны Иоанновны»...

В числе «найденных» в Туле оказался и Василий Алексеевич Ртищев, родом из деревни Кутуково Каширского уезда. Он прослужил на Севере почти сорок лет, занимая должности от штурмана судна до главного командира Второй Камчатской экспедиции и командира Охотского порта. Правда, на старости лет первооткрыватель восточного Сахалина был уволен в отставку «за слабостию и нераспорядительностию»...

Работа в Тульском архиве грозила приобрести характер бесконечный и весьма далекий от событий Великой Северной экспедиции. Родословные, ревизские «сказки», писцовые книги...

Пора было ехать в Ленинград. Впереди ждал архив флота — судовые журналы, старинные карты, пожелтевшие документы, хранящие до наших дней ледяное дыхание Арктики и горячие помыслы упрямых первопроходцев.

В Ленинграде поиски начал с Василия Ртищева. По описям и каталогам не составило большого труда разыскать нужные документы. Чтение небольшого по объему журнала бота «Иркутск» показало, что изучением его фактически никто не занимался. Подробности страшной зимовки 1735—1736 годов нигде в литературе не отражены.

Когда держишь в руках вахтенный журнал с записями Ртищева, охватывает волнение, которое трудно передать словами: это живой, говорящий участник далеких событий! Еще больше поражает карта нижнего течения Лены — она вычерчена тушью в студеном зимовье на реке Хараулах, при свете тусклого коптящего светильника, среди умирающих от цинги людей. Двое ее авторов — Дмитрий Баскаков и Осип Глазов — умерли за этой работой, третий — Василий Ртищев — остался жив, расписался на карте и вписал в ее титул имена умерших товарищей.

Впечатления от журнала и карты были настолько сильными, что я написал рассказ «Хараулахская трагедия». Его поместили в газете «Маяк Арктики» (Тикси), а позднее в сборнике «Полярный круг». Публикация рассказа имела неожиданное последствие: комсомольцы Тикси решили соорудить памятник на месте зимовки «Иркутска». Вскоре бетонный обелиск с венчающей его моделью парусника был установлен при впадении реки Хараулах в море. Позже на памятнике закрепили плиты с фамилиями всех 36 моряков, погибших в ту зиму. Плиты изготовили и доставили участники Тульской полярной общественной экспедиции во главе с Ю. П. Черноротовым. К немногим памятникам в Арктике добавился еще один...

Может показаться, что архивные поиски вести несложно, что они похожи на чтение книг в библиотеке, где имеются каталоги и аннотации, что достаточно, мол, терпения. Однако это, конечно, не так.

Для восстановления биографии Василия Прончищева потребовалось много раз выезжать в Ленинград и работать не только в архиве флота, но и в других архивах. С чего и как начинать? Если б было известно отчество Василия Прончищева, то дело обстояло бы проще: в Центральном историческом архиве в Ленинграде хранятся полные родословные, по ним, зная имя и отчество, можно выяснить многое. Неужели среди документов Великой Северной экспедиции нет ни одного, где бы лейтенант Василий Прончищев упоминался по отчеству?

Но, увы, таких документов не нашлось ни в рапортах Беринга, Челюскина и самого Прончищева, ни в инструкциях Адмиралтейств-коллегий, ни в судовых журналах. Везде он назывался одинаково: «лейтенант Василий Прончищев». Я просмотрел списки личных дел учащихся Навигацкой школы и Морской академии — личного дела Василия Прончищева там не оказалось.

Страница вахтенного журнала дубель шлюпки «Якуцк» за 30 августа 1736 года с записью о смерти В. Прончищева.

Но недаром говорится: кто ищет, тот найдет. Просматривая все новые и новые описи, я увидел, что в фонде адмирала А. И. Нагаева значится дело под названием «Списки гардемарин, окончивших Навигацкую школу. Экзаменации по навигации, сферике, фортификации. Рапорты о назначении гардемарин на суда». Начав листать это дело, я глазам своим не поверил: все выпускники названы по имени и отчеству! Вот если б здесь оказался Прончищев...

И он действительно оказался в этом списке, хотя найти его фамилию оказалось не так-то просто. Мало того что документ написан крайне небрежным, трудно читаемым почерком — на фамилию Прончищева еще попала клякса. «Василей Васильев сын Про...» — дальше прочитать я не смог. По моей просьбе пригласили эксперта по палеографии. Эксперт долго разглядывал документ и наконец произнес: «Здесь написано Прончищев». Итак, Василий Васильевич!

В этом же деле я нашел еще ряд документов, по которым устанавливались основные факты учебы и службы Прончищева до отправления на Север: год поступления в Навигацкую школу— 1715, год окончания школы — 1718, гардемаринская практика на Балтийском флоте и сдача экзаменов в Морской академии — 1718—1724, направление на службу в Астрахань — осень 1724, производство в подштурманы — 1727, сведения о специализации по астрономии и даже о выдаче обмундирования.

На таких судах участники Великой Северной экспедиции ходили по рекам и проливам.Теперь можно было отправляться в исторический архив. Дело калужских дворян Прончищевых нашлось быстро. В нем имелась подробная родословная, из которой следовало, что Василий Васильевич Прончищев являлся пятым, младшим сыном стольника и ротмистра Василия Парфеновича Прончищева, имение которого находилось в селе Богимово (Тарбеево) в Тарусском уезде. Места эти мне знакомы: в 12 километрах от Алексина, на речке Мышеге. Итак, первые, основные биографические сведения о Василии Васильевиче Прончищеве выяснены! Дополнение их новыми деталями было, как говорится, уже делом техники...

Гораздо сложнее оказался поиск сведений о его жене. В литературе ее называли Марией. Она — первая в истории полярная путешественница — стала героиней легенд, стихотворений, романов, кинофильмов, произведений живописи. Создан прекрасный поэтический образ юной женщины, сопровождавшей мужа в полярном плавании и умершей вслед за ним от горя.

В действительности о ней было известно до обидного мало. Документально установлено, что жена командира дубель-шлюпки «Якуцк» Василия Прончищева участвовала в полярном плавании 1735—1736 годов. Василий Прончищев умер 29 августа, его жена — 12 сентября 1736 года. Вот и все. Могила супругов Прончищевых в устье реки Оленек сохранилась до наших дней.

Работая с документами отряда Прончищева, я обратил внимание на некоторые странные обстоятельства, связанные с именем жены Прончищева. В вахтенном журнале «Якуцка», хранящемся в архиве флота в Ленинграде, имеются краткие записи о болезни, смерти и похоронах жены Прончищева, но в этих записях она не называется по имени. В других документах экспедиции — даже в рапорте штурмана Челюскина, в рапорте Беринга о смерти Прончищева, в списках погибших — она не упоминается совсем. Объяснение этому могло быть только одно: женщина попала на судно «незаконно», вопреки известной морской традиции. Взял ли Прончищев жену самовольно или с разрешения Беринга, сообщить об этом в Петербург — значило вызвать расследование в Адмиралтейств-коллегий.

Но в таком случае откуда известно, что ее звали Марией? Когда это имя появилось в литературе? Первое упоминание о полярной путешественнице удалось обнаружить в журнале

«Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие» за 1758 год. Участник экспедиции Г. Ф. Миллер посвятил несколько строк жене капитана, «которая из страстной к нему привязанности с ним путешествовала». Но имени опять нет. Тщательный просмотр всей дореволюционной литературы о Великой Северной экспедиции дал те же результаты: жена Прончищева нигде по имени не упоминалась.

 

При обсуждении этого вопроса в Московском филиале Географического общества СССР было высказано предположение, что имя Прончищевой почерпнуто из надписи на могильном кресте в устье Оленека. Пришлось заняться историей этой надписи. Оказалось, что в 1875 году, когда экспедиция А. Чекановского нашла крест, прочитать надписи на нем было уже невозможно: на столбе (без перекладины) различались лишь отдельные, вырезанные славянской вязью буквы. То же записал Э. Толль, посетивший могилу почти двадцать лет спустя. Но в наши дни, по заверению полярников, на кресте есть перекладина с надписью: «Памяти славного Прончищева и его жены Марии». Когда наконец фотокопия надписи была доставлена в Тулу, то выяснилось, что на перекладине есть «автограф» тех, кто сделал эту надпись: «Ленек, гидрограф, эксп. 1921 г.»

Ленской гидрографической экспедицией 1921 года руководил известный полярный исследователь Н. И. Евгенов. В Ленинграде я разыскал его вдову, Наталью Николаевну. Она прислала выдержки из дневника мужа и фотографию могилы, сделанную в том году. Выяснилось, что еще в 1913 году Н. И. Евгенов участвовал в экспедиции Б. Вилькицкого, которая открыла на восточном берегу Таймыра неизвестный большой залив и назвала его бухтой Прончищевой Марии. Евгенов считал это имя само собой разумеющимся.

Солнечные часы. Предположительно они принадлежали С. Челюскину. Хранятся в краеведческом музее города Норильска.Нужно было обращаться к архивам экспедиции Вилькицкого. В поиск включались все новые люди: географ A. В. Шумилов, гидрографы С. В. Попов и Б. П. Водопьянов, студент МГУ B. В. Богданов. Выяснились вещи удивительные. Надпись на карте «бухта Марии Прончищевой» впервые появилась в 1941 году! В литературе имя жены Прончищева впервые названо Евгеновым в 1929 году. В архивах Вилькицкого имя жены Прончищева не упоминается нигде. Наконец пришли к выводу, что имя Мария — результат случайной ошибки картографов. В 1913 году экспедиция Вилькицкого назвала именем Прончищевой мыс у входа в неизвестную бухту. Надпись «М. Прончищевой» (мыс Прончищевой) была воспринята картографами как «бухта М. Прончищевой». А затем кто-то из картографов, ссылаясь на надпись на карте, превратил «М» в «Марию». Круг замкнулся. Но как же звали первую полярную путешественницу в действительности? Можно ли два с половиной века спустя найти сведения о женщине, ни имя, ни отчество, ни девичья фамилия которой неизвестны?

Оказалось, что можно. В начале апреля 1983 года я получил телеграмму от Валерия Богданова: «Ее звали Татьяной!»

Как же молодой исследователь установил это?

Работая в Центральном архиве древних актов, он обнаружил в поместной книге города Алексина челобитную от 28 февраля 1754 года, в которой Анна Федоровна Кондырева, жена капрала лейб-гвардии Преображенского полка Василия Незнанова, просила разделить между нею и ее братом имение сестры своей Татьяны, «морского флота лейтенанта Васильева жены Прончищева». Далее она сообщала, что «сестра Татьяна с мужем отлучились в дальние, имеющиеся за Сибирью, городы... и оные сестра моя и муж ее ныне где обретаются, и живы ли или померли, о том подлинного известия я не имею».

Дальнейшие поиски привели Богданова к выяснению биографии Татьяны Прончищевой. Будущая полярная путешественница родилась в 1713 году в селе Березове Алексинского уезда в семье стряпчего Федора Степановича Кондырева. Мелкопоместный дворянский род Кондыревых известен в тульском крае с 1563 года, когда Иван Грозный пожаловал Кондыревых землями в Алексинском уезде (в Тульском архиве сохранилась даже жалованная грамота Ивана Грозного). Отец будущей путешественницы был среди тех соратников Петра I, которые закладывали новую столицу России и строили первые верфи для молодого Балтийского флота.

В 1712 году Петр I выделил Федору Кондыреву земли на острове Котлин. После окончания Северной войны царь обязал многих дворян переселить свои семьи на новые земли. В 1721 году семья Кондыревых переехала на Котлин. Здесь, в Кронштадте, Татьяна Кондырева провела часть своей недолгой жизни, здесь познакомилась с будущим мужем — подштурманом Василием Прончищевым. Свадьба их состоялась 20 мая 1733 года в одной из тульских деревень. Василий получил отпуск и медовый месяц провел с женой на родине и в Москве. Этот месяц, однако, не был беззаботным — молодой чете предстояла вскоре дальняя экспедиция.

 

В дальний путь с Прончищевым отправилась и его молодая жена. В тот год ей было 20 лет...

С каждым годом становится известно все больше и больше о полярных Колумбах XVIII века — «птенцах гнезда Петрова», воспитанниках его Морской академии.

Пополнились сведения о Семене Челюскине, биография которого раньше обрывалась годом выхода в отставку — 1756. Тот же Валерий Богданов, ныне сотрудник редакции районной газеты в городе Истре, нашел в документах о помещичьих землевладениях сведения о том, что по выходе в отставку Челюскин проживал в деревне Мишина Поляна Белевского уезда и умер в ноябре 1764 года. Документы, подтверждающие это, обнаружил также Н. М. Чернов из Москвы.

Комсомольцы Тикси и участники Тульской полярной общественной экспедиции установили обелиск на реке Хараулах — на месте зимовки бота «Иркутск».

Изучением материалов Великой Северной экспедиции занимаются многие полярные историки. В. А. Троицкий, работая на Таймыре, обследовал места, связанные с деятельностью первопроходцев, и сделал ряд интересных находок: им обнаружены остатки зимовья отряда X. Лаптева на реке Блудной, развалины маяка Челюскина на мысе Фаддея. На основе архивных документов Троицкий восстановил географические открытия отряда Прончищева — Лаптева и внес исправления в морские карты. Ему же удалось найти в Игарке, у старого лоцмана, копию XVIII века с исчезнувшей карты Прончищева.

И. В. Глушанков из Ленинграда еще в конце 60-х годов установил важные факты биографии Прончищева. Он же выяснил происхождение и место рождения Харитона Лаптева (деревня Пекарева близ Великих Лук), собрал интересные материалы о других участниках экспедиции и обобщил результаты своих поисков в книге «Навстречу неизведанному».

Костромской историк-краевед А. А. Григоров собрал материал о Д. Л. Овцыне, который оказался родом из костромских мест. Сотрудник Тульского архива Н. К. Фомин установил, что родовое имение Чириковых, перешедшее по наследству великому мореплавателю, находилось в селе Аверкиевском Тульского уезда. Плодотворную работу по изучению биографии В. Беринга ведет географ А. В. Шумилов.

Но история Великой Северной экспедиции еще не дописана. В ней остается немало «белых пятен». Поиски продолжаются.

Д. Романов, действительный член Географического общества СССР

г. Щекино Тульской обл.

Рубрика: Наш север
Просмотров: 8111