Узелок для памяти

01 июня 1987 года, 00:00

Жительница острова Пасхи рассказывает с помощью узелкового письма древние мифы своего народа.

Широкой шестирядной лентой шоссе вырывается из рижских окраин, уходя в сторону Елгавы. Этой широте и стремительности я предпочел бы сейчас глухой проселок с не примятой колесами травой, цепляющей за днище, с нависшими над дорогой ветвями — ведь едем мы в мир старых обычаев, сказаний и преданий. Наша цель — найти новые подтверждения существованию в Латвии вплоть до XX века узелкового письма. Да, того древнего, загадочного, до конца не расшифрованного письма, которым пользовались в давние времена инки, эскимосы, полинезийцы и о существовании которого в Европе, у прибалтийских народов, мало кто знает...

Отрывочные сведения об этом встречаются в научной литературе. Так, историк академик П. Страдынь писал:

Главный хранитель кипу у инков. Рисунок Пома де Айяма, 1567 год.

«Много еще от этих старушек — народных врачевательниц — можно узнать любопытных вещей. Для нас была непонятна народная песенка, в которой молодая жена, отправляясь в чужую волость, говорит, что берет с собой клубок песен... Никто не мог себе представить, как это песни можно свить в клубок. Но вот нам приносят клубок шерсти и говорят, что это письмо хозяина и хозяйки, что они приглашают через три недели соседа своего — хозяина и хозяйку, старшего сына и дочь — на крестины своего третьего сына. Такие древние письмена в виде клубков шерсти с узелками, стало быть, сохранились и по сие время, а когда-то при их помощи, возможно, передавались и врачебные приемы».

Вот этими-то «клубками песен», узелковым письмом латышей, и увлечен мой спутник Виктор Александрович Гравитис, геолог и палеонтолог по профессии, отдающий все свободное время изучению латышской народной культуры и старинных обычаев. Он много ездит по своей земле и собрал немало доказательств существования в Латвии узелкового письма, причем разных типов.

Так, например, узелковое письмо было распространено среди народных врачевателей. Известно сообщение о том, как лекарь, не имея возможности выехать к больному, внимательно выслушивал рассказ родственников о симптомах заболевания и посылал с ними снадобья, сопровождая их предписанием в виде нити с узелками.

С народной медициной связывает Гравитис и другой тип узелкового письма — разного рода хроники. В районе Кулдиги еще в тридцатых годах практиковала повивальная бабка Гренцене. Каждый раз, принимая роды, она завязывала узел на серой шерстяной нити, которую сматывала в клубок. Приглашали ее чаще, чем дипломированного акушера, и к семидесяти годам ее «трудовая книжка» представляла, по словам очевидцев, клубок диаметром сантиметров десять-пятнадцать.

Близки к подобным хроникам узелковые календари. На севере Курземского полуострова, в Западной Латвии, где живут родственные эстонцам ливы, в местечке Кошрагс, Виктор Александрович записал рассказ Хермины Зиберте, 1890 года рождения, о том, что у ее матери был большой клубок красной шерстяной нити, на которой каждый день в году был помечен узлом, а праздничные дни — еще и отдельными нитями, прикрепленными к узлам. Этим годовым календарем с народными праздниками наверняка успешно пользовались.

Очень интересное сообщение было опубликовано в основанном Гравитисом и выходящем в Риге ежегоднике «Календарь природы и истории». Это рассказ пожилой лаборантки медицинского института Нины Озолинь о том, что когда она жила со своей матерью Юлией Озолинь и бабушкой на хуторе Лиелпури в Гулбенском районе, то видела, как те вели записи событий крестьянской жизни узелками на нити. Нина и сама под руководством матери вязала такой календарь, состоящий из нескольких параллельных нитей разного цвета. Год, судя по ее рассказу, начинали с Михайлова дня — 29 сентября, который обозначался первым узлом на белой нити. Вскоре после Михайлова дня у Озолиней случилась беда: медведь унес теленка. Это событие отметили кусочком нити другого цвета. Конец октября — начало ноября обозначили очередным узлом. На рождество привязали желтую ниточку. В январе горел дом соседа — кусочек красной нити. Когда сильно заболел дедушка, привязали черную нитку. В феврале овца принесла двух серых ягнят — в календаре прибавились две короткие серые ниточки. И так далее...

Фрагмент письма, выражающий, как считает Бринкис, благопожелания.Мать рассказывала Нине, что раньше вязали не только календари, но и записывали таким образом песни, причем не слова, а ритм, по которому и вспоминалась потом песня.

Словом, сообщений об узелковом письме множество, но само это письмо в руки исследователей не шло, и потому, наверное, отношение их к этим сообщениям было весьма скептическим. А может быть, и наоборот: поскольку особого интереса и энтузиазма у ученых эти сообщения почему-то не вызывали, то и не докатился до них заветный клубочек, который и в латышских сказках и в сказках других народов издревле указывает верный путь искателям. И когда в шестидесятых годах краевед Я ни с Бринкис послал ученым в Ригу несколько старинных мотков нитей, интереса к ним никто не проявил: слишком уж неправдоподобным казалось, что «песни, смотанные в клубок», следует понимать как реальный моток шерсти. Между тем тема «клубка песен» варьируется более чем в 500 четверостишиях латышской народной поэзии!

К счастью, о присланных Бринкисом материалах (сами клубки из-за невнимания к ним попросту затерялись) стало известно Гравитису, и при первой возможности в 1965 году тот отправился к краеведу, жившему в Литве, в латышском селении Висманты. По одной из версий самих жителей, история латышских поселений в Литве уводит в XIII век, ко времени немецкого завоевания Латвии. Занимавшие Южную Латвию земгалы сохраняли независимость дольше других и в конце концов ушли в Литву непорабощенными.

Известно, что у общин, в силу каких-то причин ушедших на чужбину и сохранивших там этническую замкнутость, старинные обычаи и традиции держатся дольше, чем у оставшихся на родине. Так, очевидно, произошло и в Висмантах. Многие семьи пользовались здесь узелковым письмом: по сведениям собирателя фольклора Яниса Краукстса, и в семье Бринкисов, и у их соседей — Дебейка и Бурба велись, когда были живы старики, записи на нитях, а на чердаках в деревянных бочонках хранились заветные клубки.

Увы, ко времени приезда Гравитиса от этих уникальных архивов остались лишь воспоминания, и только у Бринкиса, как память о родителях, сохранились еще два старинных мотка. Хотя принцип вязания узлов краевед знал и значение отдельных фигур понимал, прочесть весь текст не мог и оба мотка отдал для изучения Гравитису. Человек деятельный и изобретательный, Бринкис составил и свою собственную узелковую азбуку, основанную не на целых понятиях, как прежде, а на современных буквах. Свои тетрадки и образцы узлов он позже также послал Гравитису. Схожие азбуки составили и его соседи — Бурба и Дебейка.

Так выглядит узелковое письмо латышей.И вот теперь, двадцать лет спустя, мы едем к Бринкису по новому адресу — в местечко Элея, что в Латвии, куда тот переехал жить к сестре. Едем с надеждой, что старик вспомнит еще какие-либо детали, касающиеся узелкового письма, какой-то незаметный штрих, который поможет подобрать ключ к расшифровке писем из совсем недалекого, всего на одно поколение отстоящего от нас прошлого.

На сиденье в полиэтиленовом мешочке с запахом нафталина — чтобы не испортила моль — лежат два мотка, подаренные некогда Гравитису, единственные на сегодняшний день материальные свидетельства существования в этих краях узелкового письма. Всего каких-то несколько десятков лет прошло с тех пор, как написаны эти необычные письма, и никак не оставляет мысль, что вдруг и сегодня еще на далеком хуторе кто-то дописывает свое узелковое «житие»... Тем более что известна женщина, умершая в 1984 году в Латгалии — Восточной Латвии, завещавшая похоронить вместе с ней клубок с летописью ее жизни.

В ожидании встречи с Бринкисом пытаюсь освежить в памяти собственные встречи с узелковым письмом, найти какие-то сопоставления с этим практически неизвестным в нашей стране феноменом человеческой культуры.

Париж. Музей человека. Сплетенные узлами стебли тростника, полоски коры, горькие травы — знак мира между двумя племенами Новой Каледонии. Узелок означает: «Вот солома и кора для постройки твоего дома, и между нами нет больше вражды».

...Фильм о жизни эскимосов северо-восточного побережья Канады из серии передач Центрального телевидения «По странам и континентам», которую мне довелось вести. Делая узлы на нескольких параллельных веревках, эскимос рассказывает сыну народные сказки, показывает сценки охоты на морского зверя, изображает белого медведя, моржа, нерпу. Другой фильм — о древней культуре острова Пасхи. С помощью веревочных фигур — знаков, очень похожих на эскимосские, Амелия Пакарати рассказывает древние мифы. Помогая пальцам губами, она вьет историю о том, как легендарный первый король острова Хоту Матуа отправился в путешествие на каноэ в поисках новых земель для своего народа. Вязание узлов она сопровождает пением.

Лондон, экспозиция Музея человека — этнографического филиала Британского музея. С далекими морскими странствиями островитян Тихого океана связан еще один представленный здесь вид узелкового письма — сплетенные из пальмовых листьев и волокон пандануса карты океанских течений и господствующих ветров с островами и рифами в виде вплетенных раковин каури.

Ну и наконец классические, так сказать, узелковые письмена «кипу» — бахрома из длинных шнуров, завязанных узлами разной формы. Самое знаменитое в мире кипу — послание Атауальпы, последнего правителя империи инков. Перед казнью, уготовленной ему испанским конкистадором Франсиско Писарро, он успел тайно переправить из заточения письмо, представлявшее прикрепленную к бруску золота нить с тринадцатью узлами. С этого момента из всех храмов бесследно исчезли все драгоценности, которыми еще не успели завладеть конкистадоры. Эти легендарные сокровища до сих пор будоражат воображение искателей кладов и авантюристов.

Краевед Янис Бринкис и Виктор Гравитис, изучающий латышскую народную культуру.Подробный рассказ о «кипу» есть в книге Гарсиласо де ла Вега «История государства инков», изданной в 1609 году в Лиссабоне. Вот строки из нее — уникальное свидетельство человека, владевшего искусством узелкового письма:

«Кипу» означает «завязывать узел» или просто «узел», а также счет. Индейцы изготовляли нити разного цвета, потому что цвет простой и цвет смешанный каждый имел свое особое значение; нить плотно скручивалась из трех или четырех тонких ниток, каждая из них прикреплялась в особом порядке к другой нити — основе, образуя как бы бахрому. По цвету определяли, что именно содержит такая-то нить: желтая означала золото, белая — серебро, красная — воинов. Предметы, не обладающие специфическим цветом, располагались по своему порядку от более важных к менее...

Некоторые из нитей имели другие тоненькие ниточки того же цвета, словно бы дочурки или исключения из общих правил: так на нитке, фиксирующей мужчин или женщин такого-то возраста, которые подразумеваются женатыми, ниточки обозначали бы число вдовцов и вдов того же возраста, приходившихся на тот год, ибо эти отчеты были годовыми.

«Кипу» находились в специальном ведении индейцев, которых называли кипу-камайу, что означает «тот, на кого возложена обязанность считать»... Они записывали в узлах любую вещь, которая являлась результатом подсчета цифр, вплоть до записи сражений и проверок, которые проводились ими, вплоть до указания, сколько посольств было направлено к инке и сколько бесед и суждений было высказано королем. Однако содержание посольств, а также слова суждений или любое иное историческое событие они не могли передать узлами, ибо узел называет число, но не слово» (Перевод со староиспанского В. Кузьмищева.).

Этнографы, возможно, сочтут сопоставление латышского узелкового письма с «кипу» научно не вполне корректным — слишком далеко отстоят они друг от друга во времени и пространстве. И все же какое поразительное сходство: те же годовые летописи-реестры, та же бахрома из нити-основы и свисающих от нее ниток, то же деление по цветовым характеристикам...

После долгих расспросов и поисков мы наконец подъезжаем к нужному дому. Невысокий седобородый Янис Бринкис в свои без малого восемь десятков лет сохранил живой, пытливый взгляд, и стариком его никак не назовешь. Встреча радостная. Свои мотки он узнал сразу, отлично помнил и письма-тетрадки, посланные Гравитису. С улыбкой сказал Виктору Александровичу: «Ну, теперь у тебя больше данных об узелковом письме, чем было у меня».

Это правда, и все же любые сведения из первоисточника особенно ценны, поэтому внимательно записываем каждое слово старого краеведа.

— Да, такие мотки раньше были почти у всех в Висмантах,— рассказывает он.— На шерстяной нити хранились записи обо всех жизненных событиях отцов, дедов, прадедов, о судьбах целых родов. Когда отец или мать вязали узлы, то один из них обязательно проверял, все ли точно записал другой.

— А зачем? — спрашиваю я.

— Может,— подумав, отвечает Бринкис,— делали это для того, чтобы самому для себя соотнести происшедшие события с теми знаками, которыми отмечал эти события супруг,— ведь именно на такой привязке лучше всего срабатывает память. Узелковое письмо все же довольно условно, и велись записи сугубо для внутреннего пользования, даже соседи не всегда могли их прочесть...

Едва ли у латышских крестьян имелись причины засекречивать обыденные хозяйственные дела, но и каких-то канонических приемов вязания узелков тоже, по-видимому, не выработалось. Ведь узелки были второй, чисто народной системой письма, которая лишь дополняла обычную письменность.

Впрочем, у Гравитиса есть своя версия: возможно, считает он, у латышских поселенцев в Литве и были свои резоны держать в тайне события, происходившие в Висмантах, если предположить, что между пришельцами и коренными жителями сложились не вполне дружественные отношения. Известно, что в Литве также существовало узелковое письмо разных видов. От большого знатока литовских народных обычаев, доктора биологических наук Э. Шимкунайте мы даже знаем, как обозначалось начало текста — двумя узлами, нечто вроде скрипичного ключа в нотах. Чтобы найти начало нити, нужно было размотать весь клубочек и начать читать с другого конца, привязанного к деревянной палочке.

Гравитис приносит из машины клубки Бринкиса. Один из них — моток пряжи из двух черных и двух оранжево-красных шерстяных семиметровых нитей с десятками отходящих от них ниток — «дочурок». Он более сложный и, к счастью, сохранился лучше. Просим Бринкиса расшифровать понятные ему фрагменты. До этого, я знал, с клубком ознакомилась доктор Шимкунайте, и нам крайне важно сравнить оба толкования. Быстрый взгляд Бринкиса... Его объяснение в точности повторяет то, которое он дал в первую встречу с Гравитисом: семь 30-сантиметровых жгутиков, привязанных с небольшими промежутками к нити-основе, есть знаки высокой чести, почета, любви, добрых пожеланий; возможно, это торжественный «адрес» с пожеланиями счастья и благополучия.

По поводу этих семи ниток Шимкунайте дала весьма схожее объяснение: она считает, что ими записаны какие-то приятные, торжественные события. А вот весь моток, который она сравнивает с литовскими календарями-хрониками, похоже, летопись семьи из четырех человек — мужа, жены и двоих детей.

Как же в таком случае может быть прочтена эта летопись? Отрыв одной из красных нитей, вероятно, означает сообщение о смерти хозяйки дома или замужестве дочери, ушедшей жить в семью мужа. Кое-где к связке основных нитей прибавляются отдельные «отростки» — это может означать прибавку скота, какие-то приобретения. Когда на главной нити два узелка рядом — это интервал времени, возможно, сменился год. Узел, завязанный вправо,— прибыток в доме, влево — убыль, потеря. Когда центральных нитей становится шесть — вероятно, родились дети, и теперь на хуторе шесть жителей.

Про другой клубок Бринкиса доктор Шимкунайте, происходящая из семьи потомственных лекарей, думает, что это не хроника и не медицинские записи, а скорее сценарий какого-то праздника.

Трудно сказать — правильна ли эта расшифровка. Узелки еще ждут своего исследователя. Нужно искать стариков, которые помнят древнее письмо, искать новые образцы этой письменности, искать аналогии у соседних народов. По-настоящему, всерьез этим никто еще не занимался. У Гравитиса большие надежды на молодого филолога, выпускницу Латвийского государственного университета Айю Целму, которой он и отдал оба мотка Бринкиса и его тетради с объяснением отдельных фрагментов и описанием собственной узелковой азбуки.

Кстати, в попытке Бринкиса — создать буквенное народное письмо взамен утерянного смыслового — проглядывает чрезвычайно схожая ситуация со знаменитыми прибалтийскими поясами «юостами», орнамент которых, несомненно, нес в себе определенный смысл. Юосты тоже дарили с благопожеланиями. А когда значение фигур орнамента выветрилось из народной памяти, в эти же самые узоры изредка стали вплетать латинские литеры, на основе которых выстраивалась фраза. Например: «Кого люблю — тому дарю». Широкого распространения это, однако, не получило, поскольку буквы трудно вписывать в ткань, однако сам факт появления таких поясов как продолжение особой знаковой традиции многозначителен.

Конечно, и буквенное узелковое письмо, придуманное Бринкисом и его соседями, не смогло бы войти в употребление ввиду крайней сложности и громоздкости.

И все-таки почему узелковое письмо существовало в среде людей, которые — в отличие, скажем, от инков и эскимосов — имели удобную письменность? Ответ легко найти в тех же «закодированных» поясах, рукавицах, ритуальных полотенцах, тоже наделенных информацией, которую, конечно же, можно было бы выразить в обычной письменной форме. Однако этого не делали, не писала девушка — уже и в нашем веке — парню письмо с признанием в любви, а дарила вышитую рукавицу с особым знаком. Так, наверное, и с узелковым письмом, которое прекрасно уживалось с официальной грамотой. Бумага и чернила долго не могли вытеснить привычный в сельском доме моток шерсти, а кроме того, немало было и неграмотных людей.

Что же касается особенно широкого распространения узелкового письма в сравнительно позднее время именно в Висмантах, то этому в немалой степени мог способствовать действовавший во второй половине прошлого века запрет царских властей пользоваться латинским шрифтом; запрет распространялся на Польшу, Литву и Восточную Латвию — Латгалию.

Много песен я скопила
В яблоневом садике.
Как сложу, так и спою,
Про запас в клубок совью.
А пойду в семью чужую —
Все пропетое возьму:
Будет житься весело —
По одной распутаю...

(Перевод Ю. Абызова)

Из поэтической метафоры шерстяной клубок в этой латышской дайне вдруг обрел реальность и плоть. Катись, катись, заветный клубочек, веди к разгадке.

 

Пос. Элея — Рига — Москва

 

 

Александр Миловский

Просмотров: 9066