Земля мертвецов

01 марта 2007 года, 00:00

Многим людям Гаити представляется в виде разрозненного набора пугающих стереотипов, которые с трудом складываются в одно целое: зомби, вуду, тонтон-макуты, Папа Док и сын его Бэби Док, нищета, гражданская война, перманентные циклоны — и снова зомби. Все эти страшные слова сделали свое дело — до сих пор Гаити остается одной из самых малопосещаемых стран мира, хотя климат и благоприятствует туризму. Конечно, не в последнюю очередь так происходит просто потому, что все эти стереотипы — не досужие сказки. Вообще, чтобы полюбить Гаити, нужно там родиться. Или, на худой конец, преодолевая опасения, просто оказаться там.

За четыре часа до вылета я сел смотреть старый фильм «Зомби» Джорджа Ромеро. Хотелось освежить свои знания о живых мертвецах. Об их облике, повадках, привычках и непривычках — обо всем, что может пригодиться в поездке.

На экране зомби выглядели очень страшно. Они рвали людей, как фантики. Я досмотрел кино ровно до того момента, где Питер, мудрый чернокожий полицейский, произносит свою главную фразу: «Мой дед был верховным жрецом на Тринидаде. Он всегда говорил нам: когда в аду не останется места, мертвые заполнят Землю». Я выключил изображение и несколько раз повторил эту фразу про себя, чтобы запомнить. В руке у меня был билет на Гаити.

Спустя 36 часов я сидел уже в зале ожидания аэропорта Санто-Доминго, столицы Доминиканской Республики, и смотрел на табло, где уже час горело сообщение, что мой самолет на Гаити улетел. Однако на самом деле самолет даже не прилетал — все это время летное поле оставалось пустым. В небе не было ни облачка, так что о причинах задержки оставалось только догадываться.

  
На сегодня практически единственным видом транспорта, связывающим города Гаити, является тап-тап. Так здесь называют любой пикап, подвеска которого усилена местными механиками таким образом, что в кузове — сидя, а подчас и стоя, могут ехать до 25 человек. Эффектная раскраска — их неотъемлемый атрибут 
Посадку объявили неожиданно. Доминиканский полицейский открыл ворота, выходящие прямо на летное поле, и, ткнув пальцем в единственную летную машину, объявил: «Гаити». Самолет был маленький, сигарообразный. Его двигатели ревели, как две выжившие из ума детские авиамодели. Я поднялся на борт и занял место 1B, прямо за кабиной пилотов. Дверь туда оставалась распахнутой настежь. Откинувшись в креслах, оба пилота невозмутимо пили кока-колу. «Месье?» — один из них протянул мне стаканчик. Мы выпили. «О, месье из кокаколист!» — одобрительно заметили угощавшие не то по-французски, не то по-английски. Тут дверь хлопнула, «агрегат» мелко задрожал, быстро побежал по взлетной бетонке и прыгнул в небо. В иллюминаторе замелькали желтые и зеленые прямоугольники полей, вплотную подходящие к окраинам большого города. Затем сверкнула внизу пестрым пятном и исчезла в зелени сама доминиканская столица… Пилоты почему-то все время смеялись, а в салоне, напротив, царило гробовое молчание. Оно чувствовалось даже сквозь упомянутый уже истерический визг моторов. Я оглянулся со своего 1B в проход. Лица пассажиров приобрели каменное выражение. На 24 местах сидели две дюжины человек. Их можно было безо всяких условностей разделить на две равные категории. Первая представляла цвет коррумпированного гаитянского чиновничества. Вторая — перепуганных, но уже успевших загореть под доминиканским солнцем работников европейских гуманитарных организаций, которые ехали спасать незнакомую страну. Спаси их Господь, выглядели они неважно.

Это был ежедневный утренний авиарейс из Санто-Доминго в Порт-о-Пренс, с одного, восточного, конца небольшого острова — на другой. Таким кружным путем добираться нам пришлось не из баловства: Республика Гаити — не самое легкодоступное место на карте. Регулярные рейсы туда из «дальнего зарубежья» можно пересчитать по пальцам.

Короткий внутриостровной перелет, судя по расписанию, должен был занять менее получаса. Я сидел и смотрел в иллюминатор. В какой-то момент, оторвавшись от стекла, увидел, как оба штурвала, оставленные, как в хорошем фильме ужасов, без присмотра, безвольно подергиваются из стороны в сторону. Оба летчика не обращали на них ни малейшего внимания. Склонившись друг к другу, они считали на коленях американские доллары и распихивали их в два конверта. Пачка была толстой и таяла весьма медленно. Самолет шел на автопилоте…

Все это говорило мне об одном — даже если там, внизу, еще продолжалась Доминикана, здесь, наверху, давным-давно наступило Гаити. И я, человек с места 1B, мог прочувствовать эту метаморфозу, как никто во всем самолете. Мое настроение было веселым и глупым. Я допил кока-колу, расстегнул ремень безопасности и уткнулся в грязный иллюминатор.

История обыкновенного безумия
С тех пор как 5 декабря 1492 года каравелла «Санта-Мария» Христофора Колумба причалила к берегу Гаити и остров был объявлен испанским, местная история пошла по одному из самых жестоких путей в полушарии. Коренное население острова было целиком истреблено конкистадорами уже к началу XVII века. Тогда испанцы, первоначально владевшие всем островом, который в то время назывался Эспаньола (то есть Маленькая Испания), первыми стали завозить на Гаити рабов из Западной Африки — преимущественно для добычи золота. Позднее, в 1620 году, будучи не в состоянии противостоять нападениям французских и голландских пиратов и контролировать всю Эспаньолу, первооткрыватели сместились на ее восток и закрепились на территории современной Доминиканской Республики. А запад автоматически достался французам, которые, в отличие от испанцев, сообразили, что главное богатство острова — не золото, а кофе и тростник. Очень скоро французская «зона оккупации» стала самой богатой колонией во всей Америке. Такой статус ей обеспечивали опять-таки более полумиллиона африканских рабов, условия жизни которых на Гаити слыли особенно тяжелыми. Уже в начале XVIII века тут действовали несколько крупных поселений маронов — беглых рабов, совершавших нерегулярные и плохо организованные набеги на французские поселения. Настоящая борьба, которая впоследствии привела к созданию первого в мире независимого государства с черным населением, началась в 1791 году, когда жрец вуду по имени Букман призвал людей к борьбе с французами. Восстание, возглавляемое Жаном Франсуа и Антуаном Биассу, разгорелось в августе того же года, после пленения и казни Букмана французами. Месть за это оказалась жестокой. Были сожжены сотни плантаций, убиты тысячи французских поселенцев. Одним из самых заметных вожаков восстания зарекомендовал себя Туссен-Лувертюр. Его армия наголову разгромила колонистов, но вскоре, после того как в метрополии победила революция, он присоединился к французам, поверив в обещания революционного правительства отменить на Гаити рабство. Вместе с республиканской армией Лувертюр стал сражаться против испанцев.

Сотрудничество это закончилось печально — в 1802 году, когда Наполеон послал на остров новые войска с целью восстановить контроль над колонией. Обещания отменить невольничество оказались, конечно, забыты. Лувертюра схватили и увезли во Францию, но вероломство это подтолкнуло двух других гаитянских «полевых командиров» — Жан-Жака Дессалина и Анри Кристофа — к тому, чтобы возобновить борьбу. После серии крупных их побед Гаити устлали тысячи убитых наполеоновских солдат. На Новый год, 1 января 1804-го, страна провозгласила независимость. Дессалин стал первым правителем (диктатором). Тогда же родилось имя «Гаити». Не желая, чтобы новое образование хоть как-то ассоциировалось с испано-французским прошлым, вождь «вернул» острову старое индейское название (в переводе — «земля гор»).

Увы, став вторым — после США — государством в регионе, обретшим свободу, и первым и единственным, где восстание рабов увенчалось успехом, молодое государство быстро сползало в трясину внутренних конфликтов, подкрепленных полной внешней блокадой. В 1806 году Дессалин был убит. Страна развалилась на две части: Республику, возглавляемую Александром Петионом (он стоял за землевладельцев), и Королевство, возглавляемое Анри Кристофом, любимцем неимущих. Оба правителя не доверяли друг другу. Чистокровный африканец Анри Кристоф подозревал мулата Петиона в связях с французами, но до столкновений дело не доходило. В 1820 году парализованный после тяжелого удара Анри Кристоф покончил с собой. Последующие сто лет были ознаменованы постепенным возвращением на Гаити европейцев, а также правлением весьма бесхарактерных личностей, что в 1915 году закончилось американской оккупацией, длившейся 19 лет. В 1957-м к власти пришел Франсуа Дювалье, известный как Папа Док (то был один из любимых объектов советской пропаганды). Объявив себя пожизненным президентом, упразднив армию и создав тайную полицию (знаменитый корпус «тонтон-макутов»), Папа Док стал, возможно, самым жестоким правителем за всю историю маленькой страны. В 1971-м, умирая, он передал власть сыну — Жан-Клоду, Беби Доку, который фанатично продолжал родительское дело и был смещен лишь в 1986 году, что и положило начало современной гаитянской традиции насильственной смены власти. Жан-Бертран Аристид, первый в истории страны демократически избранный (в 1991 году) лидер, также лишился должности в результате кровавого переворота. Позднее, находясь в изгнании, Аристид произнес знаменательную фразу: «Все наши беды происходят оттого, что каждый у нас хочет стать президентом». Его правоту подтверждает тот факт, что на выборах 2006 года в избирательном бюллетене значились 32 кандидата, двое из которых были мужем и женой.

Порт-о-Пренс. Наивные прародители

И наконец вот она, столица, где нас встречает Раймон — гид, хитроватый и веселый старик, похожий не то на кастильского пенсионера, не то на французского доктора: «Я покажу вам Порт-о-Пренс».

После убаюкивающего и расслабленного Санто-Доминго со всеми его Макдоналдсами, Тексако, Бургеркингами и ленивыми «испанообразными» жителями гаитянская столица действовала освежающе. Здесь отсутствовали не только светофоры и знаки с радушной надписью welcome, но и подземные переходы вместе с правилами дорожного движения. Жизнь выплескивалась просто на улицы.

  
Переплетение верований — обычное дело на Гаити. Эти добрые прихожане церкви Нотр-Дам-де-Мон-Кармель (Богоматери на горе Кармель) в лице Святой Девы приветствуют Эрзулию — дух, воплощающий женское начало 
Город напоминал огромный рынок. Везде продавалось все — из окон, с тележек, с рук. Торговцы всевозможными товарами — от газировки до газовых баллонов — ходили прямо по проезжей части. Наша машина двигалась рывками: проезжала несколько метров и увязала в пассажиропотоке. Стоял обычный гаитянский полдень. Люди, как волшебная каша из сказки, текли вокруг нас пестрыми ручьями. Текли они во все стороны света, расходясь и вдруг сходясь вновь. Мы вязли в этой человеческой пробке битый час, а потом вдруг нырнули в заросли и остановились перед старым двухэтажным домом колониальных времен — с колоннадой, высокими потолками и черепичной крышей. Перед входом имелась небольшая табличка: Hotel Oloffson. «Вот первое, что я хотел вам показать, — сказал Раймон. — Здесь жили мои друзья — Грэм Грин и этот большеротый, из битлов». «Джон Леннон?» — «Нет». — «Пол Маккартни?» — «Нет». — «Ринго Старр?» — «Нет». — «Черт возьми, Джордж Харрисон?» Раймон помотал головой: «Каждый день мы пили с ним ром. А ночью он брал гитару, покидал гостиницу и шел вниз, в центр города, — играть. Вместе со своими новыми друзьями». — «В «Биттлз» было всего четверо участников», — заметил я. Старик ненадолго задумался: «Мик Джаггер, его звали Мик Джаггер». — «Мик Джаггер никогда не состоял в «Биттлз». Он из «Роллинг стоунз»!» — «Стоунз»? — вновь пожевал губами Раймон. — Ну, возможно. Все возможно. Это было слишком давно». От свежеподстриженного газона шел жаркий пряный запах. «Да, — продолжил он. — Давно. А ведь в старое время жилось чудесно. Был молод Фидель на Кубе, за пару сантимов давали много хорошей простой еды, а по улицам бегали советские «Лады». Они, кстати, еще выпускаются, эти великолепные машины?» Конец 1960-х на Гаити в самом деле был счастливым временем — тогда в течение нескольких лет остров наводняли туристы. Некоторое время здесь даже имелся филиал известной сети курортных отелей Clubmed, а Oloffson переживал момент расцвета.

Потом я много читал и слышал про это заведение: его называли самым старым отелем страны — и самым скверным. Его обвиняли в антисанитарии и банальной ветхости, а хозяев — в финансовой нечистоплотности. Люди даже спорили друг с другом о том, чем же именно плох отель. Но все соглашались: за возможность жить в номере Грэма Грина или во флигеле Джаггера можно терпеть многое. Кроме того, это единственный отель в центре.

Гостиница, где остановились мы, отсюда располагалась очень далеко — сорок минут по запруженным улицам и невысоким горам — в Петионвиле, маленьком пригороде, своеобразном гетто для белых людей. В непосредственной близости друг от друга здесь находилось сразу несколько комфортабельных отелей, заполненных европейцами-«контрактниками». Целыми днями эти люди пребывали в приотельных барах. Вечером наиболее любознательные бежали в расположенную неподалеку сувенирную лавку, принося оттуда что-нибудь ценное: кружку с надписью «Гаити» или маленькую цветастую картину. А кое-кто даже, преодолевая тропическую лень, пересекал центральную площадь и осматривал местную церквушку.

В целом Порт-о-Пренс не богат на достопримечательности. Колонизаторы-французы никогда не старались особенно укорениться здесь архитектурно. Все, что от них осталось, — это несколько десятков «пряничных домов» — деревянных особняков с высокими потолками, колоннами и башенками. Эти теремки пребывают в ужасном состоянии — колонны накренились, доски сгнили, флюгеры с башенок улетели. Их упадок давно лишился определения «благородный». Но все же покосившиеся колониальные здания остаются «большим гаитянским аттракционом», практически безальтернативной архитектурной достопримечательностью столицы.

  
Собор Святой Троицы в Порт-о-Пренсе был расписан в 1950–1951 годах лучшими гаитянскими художниками-примитивистами. В апсидной фреске Филоме Обена распятый Христос предстает без бороды, на фоне традиционной гаитянской деревни, слева от него — всевидящее Божье око, справа — древо жизни
Церковь Святой Троицы, куда мы отправились вечером, привлекла нас другим. Снаружи она смотрелась простой кирпичной «коробкой», сработанной в английском стиле, и не предвещала ничего, кроме службы и множества деревянных скамеек, потрескивающих под весом прихожан.

Но внутри храм оказался пустым — скамейки стояли, а прихожан не было, служба только что закончилась. Эхо наших шагов в проходе звонко отлетало от потолка. Дойдя до середины, мы остановились и, кажется, прекратили дышать. Все стены от пола до потолка были расписаны пестрыми, как лоскутное одеяло, фресками. Удивительные, словно нарисованные детьми, святые смотрели со стен наивными веселыми глазами. Самой большой выглядела сцена Тайной вечери. В своем примитивизме фреска шла до конца: Иуда в ярко-желтых одеждах мерзко улыбался тонкими острыми зубами и хищно сжимал в руке мешочек с тридцатью сребрениками. «Обен, — сообщил Раймон. — Филоме Обен. Эту церковь расписывало множество художников, но он был среди них лучшим. Потом к нему приезжала сама Жаклин Кеннеди, хотела, чтобы он нарисовал для нее картину. Знаешь, что он ей сказал?» Я, конечно же, не знал. «Он сказал — и без вас много желающих, запишитесь в лист ожидания». — «Обен жив?» — «Обен мертв».

Чернокожие Адам и Ева трогательно держали друг друга за руки и улыбались. Сверху, с дерева, к ним спускался омерзительный змей с человеческими глазами. Я смотрел на грудь Евы — ее художественное решение было потрясающим: два кружка и точки посередине. Потом перевел взгляд на искусителя — мне показалось, что он медленно-медленно, буквально по четверть миллиметра, постепенно подбирается к Еве. Раймон толкнул меня в плечо — пора. Перед тем как выйти на улицу, я последний раз взглянул на двух первых людей. С тех пор как они были нарисованы, прошло около пятидесяти лет. Краски изрядно потускнели, но оба оставались по-прежнему веселы, толсты и ни в чем не сомневались. И, главное, они по-прежнему не замечали ползущего к ним змея.

Под тенью железного рынка

«Мама Аити?» — спросил меня в шестой или седьмой раз Лесли, веселый четырнадцатилетний парень. Он приметил меня, когда я просто стоял и пил дешевую гаитянскую газировку, такую сладкую, что от нее слипались губы.

Вдвоем с ним мы втиснулись под выцветший пляжный зонт, куда нас пустил его владелец — торговец батарейками, скотчем и жвачками, сухопарый и сосредоточенный старик. Он чинил потертые электронные часы Casio или что-то в этом духе. Глаза его скрывались за большими черными очками в золотой оправе — как у классического тонтон-макута с пропагандистской картинки…

«Мама Аити?» — продолжал допытываться Лесли. Я не знал, что ответить. Я уже сказал «нет» — шесть или семь раз. Мальчик не верил. Или не понимал: затруднение состояло еще и в том, что он говорил на креольском. Мы оба уже успели взмокнуть и от нехватки слов постоянно жали друг другу руки. Происходило это на входе в Marche’ de Fer — Железный рынок, сердце Порт-о-Пренса, столицы Гаити. В мой второй день на острове.

Итак, я стоял под пляжным зонтом, пил липкую газировку и смотрел на ржавую громадину. На этом рынке никогда не торговали железом. Он Железный просто потому, что сделан из железа. Целиком, включая стены, колонны и крышу.

В разобранном виде Железный рынок на Гаити привезли французы. Им нужен был балласт для пустых кораблей, которые шли на остров, чтобы взять там груз — кофе, сахар или ром. Теперь рынок огромный и невероятно ржавый. Возможно, чтобы скрыть это, его железные стены выкрасили в охристый цвет.

«Мама Аити?» — снова спросил Лесли. «Нет, — сказал я. — Моя мать из России, мой отец из России, я из России». «Россия? — удивился Лесли. — Это где — в Бразилии, в Америке?» Мы опять пожали друг другу руки. Я допил газировку. Теперь я готов был нырнуть в недра Рынка.

  
Женщина-жрец («мамбо»), одержимая Огу Ферай — духом войны. Во время церемоний вуду верующие в порыве экстаза иногда купаются в грязи
Я бродил по нему не менее двух часов, рассматривая огромные ритуальные барабаны, традиционные вудуистские флаги, расшитые зеркалами и золотом, и жуткие, всегда увенчанные резным человеческим черепом, посохи для унганов — жрецов вуду. Я брал вещи и подолгу разглядывал их. Продавцы удивленно хватали меня за руку, пытаясь завязать разговор, но ни мой отсутствующий креольский, ни их английский не позволяли сделать этого. Я слышал, как многие негромко удивлялись за моей спиной: «Бла! Бла!» Во всем Порт-о-Пренсе действительно можно неделями не встретить ни одного белого. Все они, как уже отмечалось, сосредоточились в Петионвиле, где имеется единственный в стране настоящий супермаркет, который охраняют люди в черной форме с помповыми ружьями. И где нет никакого колдовства…

На обратном пути, уже выбираясь с рынка, я заблудился в торговых лабиринтах и неожиданно оказался на узкой улице, слепящей, как горный снег. Здесь продавали исключительно женское белье — невероятных размеров и только белое. Бельем было увешано и застлано все вокруг. И на всем обозримом пространстве я оказался единственным мужчиной.

Я шел между штабелей, стараясь казаться как можно менее заметным. Веселые толстые женщины громко смеялись. Смеялись так, что трясся воздух, и размахивали перед моим носом огромными бюстгальтерами, куда легко поместилась бы призовая тыква. «Блондинчик, — кричали они. — Купи это своей мадам». Я отчаянно делал вид, что не понимаю, о чем они. Толстые женщины смеялись еще громче.

На самом перекрестке ко мне подошла пожилая женщина, которая не смеялась, а только улыбалась заговорщически. В руках у нее была потрепанная корзина с крышкой. «Вудужаба», — тихо сообщила она и показала головой на корзину. Я читал про этих жаб. Слизь, которую они выделяют, используется для сильного наркотического коктейля, способного превратить человека в зомби. Правда, требуется еще дюжина других ингредиентов. Я помотал головой, но из какого-то дурацкого любопытства все же поднял крышку. Оттуда, из грязного полумрака, снизу вверх, небольшая бурая амфибия смотрела на меня маленькими честными глазами.

Кто такой Папа Легба?
С тех пор как в 1860 году Ватикану было официально позволено вернуть на Гаити свои миссии, изгнанные после свержения французской власти, вудуизм и католичество вступили в неофициальную борьбу, которая не прекращается по сей день и, главное, никого особенно не огорчает. Конечно же, эта борьба началась намного раньше, когда рабов, привезенных с западного берега Африки, стали насильно обращать в христианство. Все попытки молиться традиционным африканским божествам жестоко пресекались. Но рабам потребовалось совсем немного хитрости, чтобы обойти эти запреты. Продолжая ходить в католические церкви, куда их загоняли насильно, они просто стали именовать христианских святых именами своих богов. Таким образом, райский привратник святой Петр стал Папой Легба, хитрый святой Патрик — повелителем змей Дамбалла, а Дева Мария — Эрзили Дантор, богиней любви и плодородия. Слово «сантерия», которым на соседней Кубе по сей день именуют местную разновидность вудуизма, буквально переводится с испанского как «почитание святых». Вместе с тем гаитяне считают, что в создании мира и установлении порядка вещей принимал участие только один бог. На креольском языке его имя звучит как Бондье и происходит от французского Bon Dieu, то есть «Хороший Бог». И хотя Бондье не принято отождествлять с христианским Богом, многие люди не делают между ними никакой разницы, и это одна из причин, почему христианство и вудуизм сплелись на Гаити так тесно, что бороться с этим практически невозможно. Тем более что культ вуду — одно из самых удобных средств управления людьми, что в свое время доказал на практике Франсуа Дювалье — Папа Док.

Одним из немногих слов, которое попало в большинство мировых языков из креольского, является термин «тонтон-макут». Когда-то давно на Гаити так называли полную противоположность Санта-Клаусу — злобного и жестокого Дядюшку-с-джутовым-мешком (именно так переводится с креольского «тонтон-макут»), который являлся на Рождество к капризным и непослушным детям. Назвав так свою тайную полицию, диктатор Франсуа Дювалье показал образец мрачного гаитянского юмора. Созданные в 1959 году взамен упраздненной армии, тонтон-макуты пугали всю страну вплоть до 2000-го. Они не имели специальной формы, но узнать их было легко: они носили черные очки и длинные мачете. Для большего устрашения Папа Док культивировал слухи о том, что основу тонтон-макутов составляют жестокие зомби, которые никогда не будут размышлять над приказом. Тонтон-макуты действовали сообразно: неугодных людей вешали в публичных местах и оставляли так на несколько дней. Особым условием службы тонтон-макута было полное отсутствие жалованья, что, как считается, и породило необъяснимый террор. Сам Дювалье старался быть достойным своей полиции и часто говорил о себе как о «хунгане» — злом колдуне — или как о самом Бароне Самди, мифическом вудуистском персонаже Бароне Субботе, повелителе кладбищ, смерти и воскрешения из мертвых.

  
Дворец Сан-Суси образует вместе с Цитаделью Ла Ферьер, расположенной от него в 5 километрах, единый комплекс, который включен в список мирового наследия ЮНЕСКО. Чернокожий король Анри Кристоф воздвиг его для себя в 1813 году. Название отсылает к дворцу Фридриха Великого в Потсдаме, а отдельные элементы архитектуры — к Версалю
«Жилетт» вместо бритвы

Издалека представляется, что в бывшей колонии, где французский по сей день является одним из двух государственных языков, на каждом углу имеются «брассери» (пивные), «патиссери» (кондитерские) и, безусловно, можно выпить кофе с круассанами. Но на Гаити все по-другому. Поиски того же круассана окажутся бесполезными. Более того: простой вопрос «Знаете ли вы французский?» может поставить обычного гаитянина в тупик, поскольку на деле лишь небольшой процент людей изучают его в «чистом виде» в закрытых частных школах, расположенных, как правило, в Порт-о-Пренсе. Второй официальный «язык» страны, на котором говорит практически все население, — креольский. Вообще, в мире существует как минимум восемь креольских языков, основой которых является французский, а местная разновидность носит название kreyo`l ayisyen (гаитянский креольский). Долгое время этот язык развивался в полной изоляции от внешнего мира, не имел собственной письменности и заимствовал слова и формы из всех языков, так или иначе присутствовавших в регионе. Соответственно, в гаитянском креольском вы расслышите массу слов испанских, португальских и английских, а также западноафриканских, привезенных рабами, и даже аравакских, унаследованных от вымерших карибских индейцев. В последнее время к традиционным источникам подобных заимствований добавился еще один: торговые марки. От них произошли, к примеру, современные ko`lgat (то есть «зубная паста» от марки Colgate), jile`t (то есть бритва, от Gillette) и kodak («камера», от Kodak)… При этом гаитян немало удивляет тот факт, что оказавшиеся на острове редкие французы не понимают ни фразы на креольском, тогда как они, в общем, понимают по-французски. «Когда я слышу E’ tats-Unis («США» — по-французски. — Прим. ред.), мне все ясно, — пожаловался один паренек, продававший на улице газеты.— Когда же им говорят Etazini, они даже не догадываются, что имеется в виду то же самое. Неприятно…»

Возможно, именно давней и объяснимой неприязнью островитян к бывшим колонизаторам объясняется и то, что самая крупная зарубежная диаспора выходцев с Гаити находится в США, а не во Франции, где их практически нет (при том, что авиабилет в обе страны стоит примерно одинаково). Лишь во времена диктаторских режимов Париж стал на время пристанищем опальной гаитянской творческой интеллигенции. Так, именно там записывала при Дювалье свои альбомы всемирно известная Tabou Combo, одна из наиболее популярных групп за всю историю гаитянской музыки. Позднее, с уходом обоих «Доков» и постепенным улучшением жизни эмигрантов с острова в США, мысли о Франции улетучились вовсе. Взоры нынешнего поколения безраздельно обращены к соседнему континенту: на сегодняшний день Америка является основным импортером местных какао и кофе, а все знаменитые современные гаитянские художники работают исключительно на экспорт, поставляя картины соскучившимся по родине «зарубежным соотечественникам».

Еще одно из проявлений всеобщего отторжения по отношению к колониальному прошлому можно наблюдать в топонимике городов. Если в столице старые названия улиц, худо-бедно, сохранились (хотя коренное население и пользуется ими неохотно), то в Кап-Аитьене — втором по величине и значимости городе страны и второй точке нашего маршрута — все французские имена официально изменены на нью-йоркский манер. Дороги, идущие с юга на север, стали обозначаться цифрами от 1 до 24. Те, что ведут с востока на запад, — буквами от A до Q.

Кап-Аитьен. Небесный корабль

Лошади тяжело выдохнули и вошли в туман. Их спины напряглись, на ногах выступили толстые жилы. Им предстояло отвезти нас через туман к вершине горы. Взгляд у лошадей был усталый и покорный.

Мы поднимались к Цитадели, самому интересному, пожалуй, памятнику на всем острове. Тридцать с лишним километров от Кап-Аитьена до подножия гор тянулись целых полтора часа — дорога шла через тростниковые поля, мимо бесконечных частных заводиков, где «варят» забористый бурый ром. Далее же она вовсе исчезала, оставляя путникам только узкую, мощенную булыжниками тропу к плоской вершине горы, где виднелась огромная каменная крепость.

Двести лет назад ее построил безумный «черный король» Анри Кристоф после того, как помог другому рабу, Туссен-Лувертюру, очистить Гаити от ослабевших французов. Когда Туссен попал в плен и власть над севером острова досталась Анри, то он, одержимый манией преследования, ожидал возвращения белых врагов во главе с самим Наполеоном. Для защиты от врага он и возводил крепость руками таких же бывших рабов, как он сам, — на «стройке века» несчастные попали в еще более страшную кабалу, чем у плантаторов. Бонапарт не появился. Цитадель стала просто большим каменным складом оружия. Самым большим в Западном полушарии.

Отсюда, снизу, крепость была видна плохо. Стоящая на уровне облаков, она тонула в них, как самый настоящий небесный корабль, — сравнение напрашивалось само собой. Я сказал об этом Николя, своему новому другу и чуть ли не единственному белому жителю Кап-Аитьена. «Конечно, — кивнул он. — Ведь ждали, что Наполеон приплывет сюда на корабле, поэтому Цитадель и получила именно эту форму». Острый корабельный нос крепости резал набегающие на него рваные белые «ошметки». «Судно» словно висело в воздухе.

…Сам подъем тоже занял немало времени; когда мы оказались на вершине, лошади сипели и часто раздували ноздри. На площадке перед Цитаделью не было ни души. Словно скамейки, в ряд стояли десятки старинных пушек, возле них горками ржавели ядра. Потом появился старый привратник. Он долго и внимательно рассматривал нас, прежде чем открыть маленькие деревянные ворота — единственный вход в крепость. Там, за ним, оказались мрак, сырость и странный красный мох, который оплетал серые камни мягкой пушистой «ржавчиной». Цитадель была огромной, тяжелой и страшной. Казавшаяся снаружи строго устроенной, внутри она предстала хаотическим нагромождением лестниц, коридоров, колодцев и комнат. Из темноты галерей шел теплый прелый запах.

Сделалось немного жутко. На серых скальных выступах и низких газонах таяли призраки. Я шел длинной галереей, мимо все тех же пушек, украшенных звериными мордами и награжденных собственными латинскими именами: «Не ведающая сомнений», «Лукавая», «Беспощадная». Галерея уходила в полумрак, как тоннель, и в конце него не предвиделось света. Я просто шел вперед, время от времени заглядывая в узкие бойницы. Я шел и шел, а она все не кончалась. И вдруг увидел, как через стенной пролом в проход вплыло небольшое белое облако. Оно дрожало, быстро теряло форму и таяло на глазах, как лед на сковородке. Я подошел, чтобы потрогать его рукой, но оно исчезло. Только моя ладонь осталась влажной, а может быть, я просто вспотел.

«Анри Кристоф обладал своеобразным чувством юмора», — заметил вдруг Николя, когда мы подходили к маленькой каменной часовне, куда вело несколько ступеней. «Посмотри вниз». Я наклонился и увидел, что между ступеньками установлена толстая решетка, а там, внизу, в темноте, смутно угадывалось какое-то помещение. «Двести лет назад люди умели шутить, — мрачно повторил мой товарищ. — Там, под ступенями, король устроил темницу. Тем, кто сидел в ней, годами оставалось развлекаться одним-единственным способом — вставать на цыпочки и разглядывать ботинки тех, кто идет на молитву»…

Обратный путь получился легким, не в пример утреннему. Спотыкаясь о камни, я почти бежал вниз. Вдоль дороги росли дикие мандарины и плодовый миртовый кустарник, называемый гуавой. Мандарины были зелены и мелки — сезон еще не начался. Гуавы — в самом соку. Я срывал плоды с веток — их большие черные семечки сами растрескивались на зубах. Меня нагнал Николя. «Знаешь, — сказал он. — Не так давно я купил это место. Отсюда и вон до того обрыва. Это теперь моя земля. Когда-нибудь я стану богатым. Когда вернутся туристы». Он улыбался, но особой уверенности в его словах не слышалось. «А когда они вернутся?» — «Не знаю. В этом году Цитадель посетили 46 человек». —«Включая нас?» Будущий богач не ответил.

Кому на Гаити жить хорошо

Гаити — одна из самых бедных стран мира, а в Западном полушарии — самая бедная. Но местная бедность своеобразна. Отсутствие туристов провоцирует почти полное отсутствие и уличных нищих. Народ еще не привык видеть в редких европейцах потенциальный источник легкого заработка. Никто из встреченных вами людей — даже беспризорные дети, живущие на рынках, зарабатывающие пропитание чисткой торговых рядов от мусора и случайной поденкой, — не станут ничего выпрашивать, а продавцы на тех же рынках не заломят тройной цены.

В крупных городах нищета вообще теряется на фоне экзотической пестроты. По-настоящему она видна за их пределами — где нет ни асфальта, ни мостов, ни регулярного транспорта. Большинство деревенских домов в глубинке построены из самых дешевых материалов и почти всегда зияют пустыми оконными рамами.

Особое дело — некоторые приморские центры, например Жакмель, известный как столица наркомафии. Он четко поделен на две части: в глубь материка смотрят покосившиеся строения из щербатого бетона, крытые ржавым железом; к морю же город скатывается роскошными особняками с высокими заборами, белыми стенами, колоннами и спутниковыми антеннами. Любой взрослый в Жакмеле и за его пределами знает, что все эти дома построены наиболее удачливыми «криминальными авторитетами». Те, что принадлежат чуть менее удачливым, находятся уже за городской чертой. Колонны там жиденькие, и антенны поменьше... США, главный арбитр в регионе, давно махнули на гаитянскую преступность рукой: им не под силу эффективно блокировать береговую линию. В стране же, где нет регулярной армии (ее упразднил еще старший Дювалье) и пограничной службы, некому противостоять наркотрафику. Колумбийские подпольные торговцы давно «назначили» Гаити своей главной перевалочной базой. Ежегодно тонны кокаина доставляются из Южной Америки к здешним берегам на скоростных катерах. Груз сбрасывается прямо на пляжи в условленных местах, а дальше организуется его доставка в США и Мексику.

Душа мертвеца
Первое упоминание о зомби относится к 1929 году. Именно тогда известный репортер «Нью-Йорк Таймс» Вильям Сибрук издал книгу «Остров магии». Книга была своего рода виртуальным путеводителем — как и многие другие книги Сибрука — и вышла в серии «Путешествие, не вставая с кресла». В «Острове магии» Сибрук описал свою жизнь на Гаити вообще и отдельно — в гаитянских джунглях в доме Маман Сели, знаменитой колдуньи. Благодаря ее доверию Сибрук смог лично присутствовать на многих вудуистских обрядах. В книге Сибрук охарактеризовал вуду как сложную смесь католицизма и западноафриканских поверий, включающую в себя магию и колдовство. Однако в книге, состоящей из четырех частей, магии посвящена лишь одна. Она называется «Мертвецы работают на плантациях сахарного тростника» и посвящена преимущественно зомбированию. Буквально в течение года книга породила в Америке всплеск интереса к зомби. Уже в 1932-м продюсерская компания Виктора Гальперина выпускает полнометражный фильм «Белый зомби» с Белой Лугоши в главной роли, действие которого происходит на Гаити и где повелителем страшных, потерявших волю и разум существ, работающих на плантациях тростника, является белый господин со светскими манерами. Сибрук, породивший один из самых интересных культурных феноменов XX века, лишь однажды возвращался к поднятой им теме — в книге «Ведовство и его сила в современном мире», где он обобщенно рассматривал проблемы вампиризма, оборотничества и зомбирования. Сам термин «зомби» возник гораздо раньше. Он попал на Гаити через рабов, вывезенных в начале XVIII века из западноафриканского государства Дагомея (современные Бенин и Того). Точное происхождение слова неизвестно до сих пор. По одной версии — это искаженное «нзамби», что на африканском языке банту означает «мелкое божество» или «душа мертвеца». По другой — это видоизмененное западноафриканское диалектное «жамби», что значит «привидение». Существует также теория, по которой словом «зомби» когда-то называли огромного черного змея из африканских поверий, извечного врага солнца, света и радости. Стоит отметить, что зомбирование особенно характерно для Петро вуду — особого течения вудуизма, зародившегося непосредственно на Гаити и чьи последователи составляют менее 5% от всех вудуистов во всем мире.

Феномен зомби — не культурный, а именно научный — пытались изучать самые разные люди. В 1982 году Гаити посетил ботаник и антрополог Уэйд Дэвис. Целью его путешествия было раскрыть тайну технологии зомбирования. Четырьмя годами позже Дэвис издал книгу «Змей и радуга». До сих пор считается, что в ней Дэвис максимально близко для европейца приблизился к разгадке зомбирования. Участвуя и наблюдая за ритуалами, он описал рецепт «порошка зомби», который, впрочем, сам считал не слишком точным — ввиду недостаточности информации и окружающего вопрос зомби покрова тайны.

По Дэвису, состав этого снадобья таков:
 — рыба-еж (лат. Diodon hystrix), содержащая тетродотоксин — один из сильнейших ядов, затрудняющий передачу нервных импульсов мозга,
 — галлюциногенная жаба (лат. Bufo marinus),
 — кольчатый ядовитый морской червь (лат. Annelida),
 — дурман обыкновенный (лат. Datura stramonium),
 — желчный пузырь крупного млекопитающего,
 — черепные кости мамбо (жрицы вуду),
 — различные травы, точный перечень которых неизвестен, — порох или тальк, служащие основой смеси.
Все ингредиенты тщательно перемешиваются в течение трех дней до полной однородности. Порошок зомби готов.


«Незаметное» гаитянское вуду: храмы часто ничем не отличаются от обычных жилищ. Веве — сложный геометрический узор, олицетворяющий божество, — рисуется только в ходе церемонии, а после ее окончания обязательно стирается

Жакмель. Черный Иисус

На всех иконах лица святых выражали скорбь, негодование, ярость, отчаяние — все что угодно, но только не смирение. Черная Богоматерь держала на руках черного Младенца Христа. Ее лик прорезали глубокие морщины страдания. Христос был внимателен, строг и сосредоточен. Рядом стояли еще иконы — с изображениями святого Петра, Иоанна Крестителя и многих других, которых я не узнал. Эти казались уже даже не черными, а лиловыми; глаза их были пронзительны, как крик, и остры, как скальпель. Заключенные в темные рамки, из-под пыльных стекол, они выхватывали меня взглядом из толпы. Потом молчаливо провожали.

Это были перепечатки старых литографий, раскрашенные под трафарет — традиционная гаитянская иконопись. Рядом стояли всевозможные бутыли и баночки с целебными снадобьями, горами лежали пакетики с порошками, некоторые — подписанные, а другие — со странными геометрическими знаками по бокам. «Вуду работает просто — если ты веришь, значит, порошок поможет тебе. Если нет — ты мертв», — объяснили мне добрые люди.

Дело происходило снова на рынке, но уже в Жакмеле, маленьком городе, скатывающемся с гор на поросший кустарником берег моря. Я ходил между рядов, иногда брал «волшебные» баночки в руки. Никто не обращал на меня внимания. Мне было не по себе — меня преследовали «взгляды» святых... Тут внимание мое привлек угрюмый и сонный продавец, на чьем прилавке щедрой горой лежали разноцветные куклы вуду. Маленькие, чуть больше сигаретной пачки, и очень тяжелые.

Гаитянин с любопытством посмотрел на белого клиента — одним сонным глазом (второй продолжал крепко спать). Я вертел кукол в руках; конские волосы, составлявшие их внутренности, кололи мне ладони. Куклы были разнополые, причем разницу между полами не составляло труда заметить. Торговец окончательно проснулся. Оба его глаза загорелись какой-то непонятной идеей. Он отобрал у меня черную мужскую фигуру и, тронув ее за толстый матерчатый жгут, который ясно давал понять, что это именно мужчина, сказал: «Зузу». На всякий случай я кивнул. «Нет, правда, — прозвучало вдруг на отличном английском. — По-креольски это называется зузу». Зузу у куклы был огромный, сопоставимый по размерам с ногой. Я снова кивнул, на этот раз с уважением, и отложил несколько набранных предметов в сторону: «А зачем нужна такая кукла?» Продавец взял в руки черного «мужчину» и красную «женщину»: «Когда люди женятся, они хотят быть счастливы всегда. Они берут двух кукол, соединяют их так крепко, как хотели бы любить друг друга всю жизнь, и перевязывают их веревкой. Пока веревка держится, семья живет счастливо». — «И все?» — «И все». — «А как же?..» — я сделал неопределенный жест рукой. Мне не хватало слов, но он почему-то понял сразу. Улыбка сошла с его лица: «Ты можешь купить и одну куклу. Я могу купить одну куклу. Предположим, кто-то украл мою жену. Что я буду делать? Возьму куклу черного мужчины и несколько крупных гвоздей…» Он яростно сверкнул глазами. Мы ударили по рукам, шесть кукол отправились ко мне в рюкзак.

Тяжелые деньги
Гаити — та страна, где каждый раз, отправляясь в магазин или на рынок, приходится как следует вспомнить арифметику. Официальная гаитянская валюта называется гурд. Но все цены — будь то в магазинах или на рынках — указаны в гаитянских долларах. При том, что в реальности этой виртуальной денежной единицы никогда не существовало, у нее есть четкий курс — 5 гурдов за один доллар, который остается неизменным с 1912 года. Именно тогда гурд был привязан к американской валюте и на банкнотах появилась надпись «1 доллар равен 5 гурдам». Так родился термин «гаитянский доллар». Эта надпись, как и сама привязка гурда к доллару, давно исчезла, но термин по-прежнему жив. Поэтому всякий раз номинальную стоимость товара нужно умножать на 5, чтобы получить реальную цену в гурдах. К этому довольно сложно привыкнуть, тем более что «настоящий американский» доллар зимой 2006 года стоил порядка 38 гурдов. У самих гаитян эти привычные сложности не вызывают никаких вопросов, а некоторые даже с трудом вспоминают, как называется их национальная валюта на самом деле. Кстати, слово «гурд» происходит от испанского выражения peso gordo, то есть «тяжелый песо». Так испанцы называли деньги, чеканившиеся для хождения в колониях по всей Вест-Индии. В соседней весьма благополучной Доминиканской Республике денежная единица до сих пор называется песо. Гаитяне мрачно шутят по этому поводу: «Когда мы стали делить с ними остров, мы поделили с ними и деньги. Им достались все песо, нам достались все тяжести».

Обыкновенное вуду

Наверняка, будь на Гаити развит туризм, то первым пунктом во всех путеводителях и туристических маршрутах значилось бы посещение церемонии вуду. Наряженные в пестрые костюмы, вооруженные страшными посохами и ножами, обычные гаитянские безработные демонстрировали бы колоритный танец и до полусмерти пугали бы анемичных немцев и расслабленных французов своей деланной исступленностью и языческой жестокостью. Естественно, дети бы на такие мероприятия не допускались, вход был бы платным, за любительскую съемку взимался бы двойной тариф, а за отдельные деньги предоставлялась бы возможность наблюдать за тем, как режут красного петуха или иное какое-нибудь мелкое животное. Вернувшись домой, довольные европейцы взахлеб рассказывали бы своим близким об ужасах, которые им пришлось пережить на «диком» острове. Все это на деле означало бы одно: конец вуду. По крайней мере, вуду в том виде, в котором этот культ подлинно существует на сегодняшнем Гаити. Лучший пример тому — та же соседняя Доминиканская Республика, где все чернокожее население рассматривает его как некую культурную традицию, на всякий случай продолжая хоронить своих мертвецов в традиционных склепах и приторговывая амулетами. Но — не более того.

А гаитянское вуду, в отличие от того, что процветает на Золотом Берегу Африки, откуда, собственно, культ пришел на Запад, — далеко не столь пугающе-красочно. Здесь нет ни торговли фетишами — мумифицированными трупами разных животных, каждое из которых (не без помощи жреца) способно излечить от определенного недуга, ни посубанов — ритуальных статуй предков, ни пестрых храмов, посвященных змеям, где ползают сотни питонов.

  
О том, что в этих неприметных сарайчиках, раскрашенных добрыми и веселыми мотивами, расположен вудуистский храм, свидетельствует вывешенный перед ними флаг. Таких «святилищ» в стране великое множество — ведь, по словам одного католического священника, «если 95% гаитян католики, то 100% — вудуисты»

Внешних признаков вуду на Гаити и вправду мало. Зато оно намертво встроено в будничную жизнь и не нуждается, по мнению гаитян, ни в каких «подчеркиваниях». Вудуистский храм здесь выглядит как самый обычный жилой дом. Он может стоять далеко от дороги, и во дворе его могут бегать беззаботные дети и пастись коровы. Лишь некоторые унганы («священники», в чьи обязанности входит заклинать лоа — духов) вывешивают над культовыми зданиями драпо — пестрые, расшитые блестками и разноцветными нитями флаги, которые указывают: здесь совершаются церемонии. А какие именно — Бог весть… Создавая свою религию три столетия назад, гаитяне делали это в полной тайне. Все внешние проявления были по необходимости «зашифрованными» и краткими. Возможно, поэтому даже простой, всем известный веве — сложный геометрический узор, олицетворяющий божество, — до сих пор рисуется только во время особо важных мероприятий (как правило, мелом на земле), а после их окончания немедленно стирается.

Пожалуй, единственное публичное проявление гаитянского вуду наряду с продажей атрибутов культа на рынках — праздник Геде, отмечаемый в ноябре. Но и он вполне безобидно слит с христианскими ритуалами, например, с ношением по улицам статуи Девы Марии…

Геде — лучший праздник

Несколько часов подряд машина тряслась по разбитой горной дороге, оставляя за собой облако красной пыли. Некрупные камни вылетали из-под колес как пули. Тонкие бананообразные рыжие собаки, дремавшие в придорожных кустах, предусмотрительно разбегались в стороны. Мы ехали из прибрежного городка Жакмель в прибрежный городок Ле-Ке. Чуть больше ста пятидесяти километров по карте. Чуть меньше шести часов пути. Особенность гаитянских дорог заключается в том, что их практически нет. Стоял обычный душный день, с гор сползали целые волны горячего воздуха. Мы, наконец, спустились в долину, и машина встала на накатанную грунтовую колею. Вдоль дороги потянулись пестрые, как новогодние открытки, деревни. Дома были бедные — пузатые и низкие, с покосившимися оконными рамами без стекол. Там, в темноте, за штопаными противомоскитными сетками, угадывались очертания стариков и старух. Они сидели у окон и внимательно смотрели на нас. Во дворе каждого строения стоял небольшой мавзолей, увенчанный католическим крестом. Рядом играли дети. Это были семейные склепы — двух- и трехъярусные, разделенные на шесть или девять мест. Строят их из бетона, и выкрашены они яркими красками — голубыми, желтыми, салатными.

  
Жители приморского города Леоган, как и все гаитяне, отмечают в ноябре Геде: в эти дни они собираются в храмах и на кладбищах, навещая предков и жертвуя Барону Самди кофе, жареный арахис и хлеб

Здесь, в отдалении от больших городов, никто после смерти не покидает круг семьи. Мертвые продолжают жить с живыми — или живые с мертвыми, если угодно. «Ты можешь прочитать об этом сто книг, — заметил как-то Раймон. — Но не поверишь, пока не увидишь сам». Раймон, вообще, рассказал мне многое. Гаитяне не хоронят своих покойников в земле. Мертвые остаются на поверхности, заключенные в помянутые выше склепы, и получают все, чего не имели при жизни, — хороший дом, внимание и уход. Никто не забывает о них, даже если семейная усыпальница стоит далеко от дома — так бывает во всех крупных городах. А раз в год, первого ноября, на праздник Геде, в котором слились День мертвых и День всех святых, — все женщины надевают пурпурное или черное и вместе с мужчинами навещают усопших родственников. В этот знаменательный день над всеми кладбищами вывешивают свои пестрые флаги жрецы вуду — живые пришли встретиться с мертвыми, и им нужны посредники!

Выложив все это, Раймон замолчал, оставив меня в глубоком раздумье. Тем временем машина вновь съехала с укатанной дороги на разбитую каменистую тропинку, и стало сильно трясти. Вдоль дороги по-прежнему пробегали пестрые нищие деревни.

Я смотрел в окно и, убаюканный равномерным мельканием крестов, не то спал, не то пребывал в ленивом обмороке. Мне вспомнилось, что за день до того на сельской толкучке мне предложили купить удивительную вещь — пыльную литровую бутылку, внутри которой непостижимым образом оказался опять-таки резной раскрашенный крест. «Зачем?» — спросил я. Продавал бутылку неулыбчивый молодой парень. Бережно протерев ее, он сказал: «Вы идете на кладбище и берете сосуд с собой. Вы наливаете в него то, что любит ваш родственник: ром, вино, что угодно. Вы поите его, и сила креста перетекает к нему». Парень был очень серьезен. Настолько, что я не стал покупать бутылку, хотя она и манила меня чем-то. Впрочем, вряд ли когда-нибудь я стал бы поить из нее своих мертвецов. А ставить такую вещь на полку как сувенир — глупо.

Я думал над этой бутылкой весь день, а вечером за ужином рассказал Раймону. Он долго смотрел на меня, а потом просто пожал плечами: «Смерть на Гаити — это только начало».

Михаил Дружков | Фото Александра Тягны-Рядно

Ключевые слова: Вуду
Просмотров: 23442