Пока растет тростник...

01 марта 1986 года, 00:00

Прежде чем обработать поле, его очищают от бесчисленных камней.

Гостей пригласили к девяти утра, и по мере приближения к сахарному заводу «Ришан-О» мою машину все чаще обгоняли «мерседесы» и «ситроены». Такие машины редко можно увидеть в столь раннее время на этой дороге, петляющей среди деревень и плантаций сахарного тростника.

В это утро на острове Маврикий официально начинался сезон рубки сахарного тростника. Четырнадцатый раз в тот год проводили церемонию, а всего к уборке тростника приступали в двести тридцать восьмой. Не одно поколение маврикийцев зарабатывало на этих сладких плантациях свой горький хлеб.

Двор сахарного завода привели в идеальный порядок и украсили. Возле бункера, куда сбрасывают тростник, построена трибуна с навесом. На стене заводского корпуса две большие цифры: 14 и 238.

Пока ждем премьер-министра, рассматриваю гостей: министров, послов, президентов банков. Все друг с другом знакомы.

Я обратил внимание на то, что здесь собралось много белых. На сахарных заводах, в банках и на фирмах они ограждены от посторонних толпой низшего и среднего звена служащих — в основном цветных, — и потому не так заметны.

Нетрудно было понять, что хотели и за что ратовали выступавшие ораторы. Без сахарной промышленности нет жизни в этой стране, а между тем доходы явно недостаточны, чтобы поддерживать производство на высоком техническом уровне, нет средств на обновление оборудования. Это просто чудо, что машины еще работают, но оно не будет продолжаться вечно. Сахарной промышленности нужна помощь, снижение налогов, предоставление льготных кредитов. Правительство должно не забывать ту историческую роль, которую играли и играют в жизни страны возделывание тростника и производство сахара. Если ей будет оказана помощь, сахарная промышленность и в дальнейшем будет надежной основой экономики страны и главным источником занятости населения.

Когда церемония закончилась, сахарозаводчики еще некоторое время оставались перед трибуной, чтобы за внешне непринужденным разговором обсудить или уточнить стратегию сезона.

...Не пройдет и месяца, как начнется забастовка. И эти люди, мобилизовав все силы, будут противостоять тысячам мелких плантаторов и сельскохозяйственных рабочих. Борьба пойдет с таким ожесточением и упорством, словно решается вопрос жизни.

Вечером церемонию показало маврикийское телевидение, о ней много дней говорили по радио. И при любом разговоре с маврикийцами главной темой был сахар.

Сахарный завод. Гравюра прошлого века.

Это не удивительно. Яркая зеленая полоса на маврикийском флаге символизирует сельское хозяйство — главное занятие населения и основной источник валютных поступлений. Сахаром платят за импортные товары, без которых не может существовать такая монокультурная страна, как Маврикий.

Почему страна с мягким тропическим климатом должна импортировать картофель и кукурузу из Южной Африки, рис из стран Юго-Восточной Азии, ввозить, кроме манго и бананов, почти все фрукты?

Сахарный тростник был завезен на Маврикий голландцами с Явы в 1639 году. В честь этого события установлен памятник вблизи первого сахарного завода на юго-востоке острова. Долгое время сладкий сок шел на приготовление дешевого рома. В начале XIX столетия стали производить сахар для продажи в Европе. Производство его увеличилось в одиннадцать раз после захвата острова англичанами, на чьих плантациях не разгибали спин рабы-негры. После отмены рабства производство снизилось — освобожденные негры толпами уходили с плантаций. Стали вербовать рабочих в Индии, и производство увеличилось в полтора раза к 1850 году, а в 1955-м еще удвоилось. Сахар окончательно завоевал остров и изменил его население: индийцы стали составлять большинство.

Выращивание сахарного тростника не требует большого ухода, зато обработка плантаций под эту культуру — занятие очень трудоемкое. Необходимо расчистить земли от бесчисленных камней: иногда на одном гектаре плантаций собирали их до пяти тысяч тонн.

Рубку тростника, которая происходит с июня по ноябрь, трудно механизировать из-за наличия камней. Да и ровных плантаций, где могли бы развернуться машины, здесь не хватает. Может быть, это и во благо: на острове избыток рабочей силы, и механизация уборки только увеличила бы безработицу.

Торгует маврикийским сахаром одна организация — «Синдикат». Он подписывает сделки на продажу сахара, фрахтует суда для транспортировки и выплачивает авансы поставщикам. «Синдикат» определяет и единую цену на сахар данного сезона.

В июне зеленые плантации тростника выбрасывают пепельного цвета стрелки, стебли наливаются соком, и ребятишки делают первую пробу сладкого урожая. Мелкие хозяева оттачивают мачете, на сахарных заводах идет последняя проверка оборудования после профилактики и ремонта. Приводят в порядок грузовики и узкоколейки для доставки срубленного тростника на сахарные заводы. Выводят из гаражей машины с прицепами, в которых сахар-сырец перевозят в порт и сгружают в бункера специально построенного глубоководного — для океанских судов — причала. Но главной фигурой на период уборки остается человек с мачете в руках.

Как работают эти люди, я не видел, и потому хотелось провести хотя бы день с рубщиками на плантации.

В ночь с пятницы на субботу прерывистый звон будильника поднял меня в три часа. В половине четвертого я заехал за Анандом, моим другом-маврикийцем. Не доезжая городка Роз-Белл, свернули на проселок, обсаженный манговыми деревьями.

Остановились у домика, спрятавшегося в банановых зарослях. Нас встретил лай собаки. В окне светился огонек — здесь, видно, давно уже проснулись. Скрипнула калитка, вышел хозяин, отогнал собаку и подошел к нам. Из темноты показались еще две мужские фигуры.

— Без десяти четыре, пора идти, — услышал я голос.

Нам нужно было пройти около двух километров до одной из плантаций, принадлежащих заводу «Риш-ан-О». Я знал, что во время работы будет не до разговоров, задавать вопросы надо сейчас.

— Почему мы вышли так рано? — негромко спрашиваю Ананда. Мы уже на окраине, но меня не покидает ощущение, что не все еще встали и лишний шум может помешать людям.

— У кого есть свой клочок земли — мелкие плантаторы — спешат управиться здесь поскорее. После работы на плантации завода нужно заняться и своими посадками. Семья моего приятеля Риада сводит концы с концами: у него немного своего тростника. Хуже тем, кто живет только за счет работы на сахарных баронов...

Риад, шедший впереди, услышав, о чем я спрашиваю, замедлил шаг.

— На себе узнаете... Когда встанет солнце, можно делать все, что угодно, но только не рубить тростник. Некоторые теряют сознание...

Деревня уже позади, стали успокаиваться растревоженные собаки. Казалось, все снова погружается в сон. Легкий шум ветра, шелестящего сухими листьями. За ручьем дорога свернула влево, а мы пошли прямо по стерне. Впереди были слышны голоса: оказывается, мы не самые первые.

Все заняли свои места, и работа началась. Свет фонарика освещал ряды высоких растений. Один за другим следуют резкие взмахи еле загнутых индийских мачете. Тростник срезают у самого корня, очищают от листьев. Ствол бросают влево, а все прочее — вправо. Размеренные быстрые движения. Я вижу, что Риад почти не разгибается, не поднимает головы. Проходит десять, двадцать минут — все те же ритмичные движения, ни одной остановки, ни одного слова.

На посветлевшем небе — фигуры Риада и его друзей.

Около часа мы с Анандом собираем тростник, складываем в кучки. Бригада должна срубить, собрать и погрузить его на металлические решетчатые поддоны.

Подошел сирдар — так называют на Маврикии человека, распределяющего работу. Он проверяет, сколько срублено тростника, как он собран и уложен. От отношений с сирдаром зависит, какой участок получит бригада рубщиков, и в конечном итоге — размер заработка. Сирдар — представитель владельца плантации, и наше с Анандом участие в сегодняшней рубке заранее с ним согласовано.

Ананд спросил, сколько тростника нужно срубить, чтобы выполнить дневную норму.

— На трех человек дневная норма составляет пять с половиной тонн тростника, уложенного в поддоны, — ответил сирдар. — Риад и его бригада справляются с этой задачей. Видите, они втроем берут шестнадцать рядов и идут быстрее других... И срез тростника как раз по норме.

Спокойная, приветливая речь видавшего виды человека.

— Рассудительный человек, — сказал я Ананду, когда сирдар отошел, — и очень неглупый, видать.

— На Маврикии служба сирдара идет с рабовладельческих времен, когда надсмотрщики ходили по плантации с плетью, — отвечает Ананд. — Много времени прошло, но отношения между людьми на таких вот плантациях не очень-то изменились, разве что плетью не пользуются.

Мы присели на кипу тростника, и Ананд продолжал:

— Одни владеют плантациями и заводами, другие работают на них. Среди первых — те, кто ведет свою родословную от рабовладельцев. Словно клещи вцепились они в эту землю, и пока никакой силой не выкурить их отсюда..

— Я видел их во время церемонии открытия сезона. Двести тридцать восьмого...

— Вот! Столько лет они здесь делают деньги на таких вот ребятах, как Риад и его друзья.

...Показался красный диск солнца. По океану, до которого отсюда километра два по прямой, пробежала светлая яркая полоса. Легкая дымка рассеялась, и все вокруг налилось сочными красками.

— Отдохни, — сказал Ананд Риаду, когда мы снова подошли к рубщикам.

— Сейчас будет завтрак... Да, пожалуй, пора.

Рубщик должен срубить тростник и дотащить его до машины.Прежде чем мы сели в кружок и развязали свои сумки, Ананд взял мачете и минут десять срезал тростник. Он хотел показать Риаду, что не совсем еще забыл дело, к которому привык с детства. Взял в руки мачете и я. Он, конечно, застревал в тростнике, и мне приходилось два-три раза рубить по одному и тому же месту. Наша с Анандом неопытность вызвала у рубщиков улыбки, посыпались шутки, советы.

Мы напились воды из больших бутылей, потом ели по-индийски приготовленный рис с острой приправой.

— Ты не только разучился рубить тростник, — продолжал подшучивать над Анандом Риад, — ты, наверное, забыл наши сирандены. Ну-ка быстро отвечай. Мой дом желтый внутри и белый снаружи?

— Яйцо, — ответил Ананд.

— Я — деревянный. Когда на мне листья, то нет корней, а когда есть корни, то нет листьев?

Ананд задумался, а это вызвало смех присутствующих. На сирандены-загадки нужно отвечать мгновенно.

— Парусник, — наконец-то нашелся Ананд.

— Моя десятилетняя Памела отвечает быстрее, — хмыкнул Риад.

Ананд оживился. Эта игра, видно, напомнила ему детство.

— Ну давай дальше, — продолжал Риад, — а то наш гость из России подумает, что ты или вырос не на Маврикии, или совсем забыл, чему тебя здесь учили. Слушай! Тот, кто видит, не берет; кто берет, не ест; тот, кто ест, того не бьют; кого бьют, не кричит, а кричит не тот, кто плачет!

— Да ну тебя! Все перепутал. Разве поймешь, о чем ты? — Ананд улыбается, и я не пойму, действительно он не знает ответа или хочет доставить удовольствие друзьям.

— Это же негритенок, который срывает банан в саду, — не выдерживает сидящий напротив парень. — Его глаза видят банан, а берут руки; руки берут, а рот ест; рот ест, а бьют по спине; кричит не спина, которую бьют, а рот; зато плачет не рот, а глаза. Ну, понял?

Солнце поднимается, и его лучи заставляют подумать о спасительной тени,

— А в Советском Союзе есть сахарный тростник? — спросил вдруг Риад.

— Нет, — сказал я.

— Ты же видел, что он первый раз на рубке, — пришел на выручку Ананд. — Как в этом году заработки?

Наши собеседники помрачнели.

— Да в угол загоняют. Цены растут, концы с концами не сведешь! Одна надежда на профсоюз, начали его организовывать. Нужно еще добиться, чтобы его признали сахарозаводчики, а это не так просто. Вчера вот собирались в профсоюзном комитете. Обсуждали наше положение, спорили.

Мне приходилось читать об этом в местных газетах: девальвация рупии привела к новому скачку роста цен. Рис подорожал почти в два раза. В полтора раза увеличилась стоимость муки. Цены на сахар и те возросли процентов на семьдесят.

Подошел сирдар: пора за работу, чтобы выполнить дневную норму. Друзья Риада стали прощаться с нами.

Весь остров напоминает одну громадную плантацию сахарного тростника.

Мы возвращались в деревню около одиннадцати. Впереди нас шли несколько женщин в длинных юбках и двое мальчишек лет двенадцати. На головах они несли большие копны травы. Издали ноша казалась невесомой, а шаги грациозными, и, только нагнав их, увидели мокрые от пота спины и скованные усталостью движения.

— Женщины тоже работают на плантациях? — спросил я.

— Круг занятий женщин ограничен домашним хозяйством и плантациями. Вот, например, в нашей деревне. Наверное, процентов десять семей посвящает все свое время участку земли, которым владеет. Они могут прожить со своей плантации. Остальные делятся на две примерно равные группы. Часть, кроме дома и огорода, не имеет земли и может продержаться только работая в городе или поселке. Благо на острове все близко и автобусы ходят повсюду. А в сезон рубки тростника на полную катушку на плантациях работают все. За несколько месяцев нужно заработать столько, чтобы хватило и на мертвый сезон. Вот тогда люди заняты поисками возможности где-нибудь подработать...

— А вторая группа?

— Это мелкие плантаторы. Доходов от собственного тростника им не хватает. Они вынуждены тоже подрабатывать на плантациях или в городе. Риад как раз из них. Но мы отвлеклись. Ведь начали говорить о женщинах. Так вот, мне кажется, что со времени основания нашей деревни — а первые дома здесь построены где-то в 1912 году, — круг занятий женщин изменился очень мало. На заработки в город едут больше мужья и сыновья. Жены и дочери остаются в деревне, занимаются домашним хозяйством, идут на плантации.

— Ты же мне как-то рассказывал, что в экспортной зоне — на фабриках свитеров, джинсов —именно девушек принимают на работу охотнее всего.

— Совершенно верно, — сказал Ананд, — но, во-первых, новых рабочих мест сейчас почти не появляется. А во-вторых, не нужно забывать, что многие из них просто не могут выдержать изматывающий ритм конвейера. К тому же не в наших традициях отпускать девушек далеко от дома.

Мы подошли к машине. На другом конце деревни виднелись старые строения и высилась квадратная кирпичная труба. Часть верхней кладки обрушилась, и на косом срезе зеленели два куста и пучок травы.

— Видишь? — спросил Ананд. — Развалины старого сахарного завода. Посмотрим? Там, правда, ничего, кроме трубы, не осталось, зато труба — куда старше деревни. Первые клочки земли наши деды и прадеды получили на окраине плантации уже объединенного сахарного завода. За неплодородные, неудобные для обработки участки приходилось платить сбережениями нескольких поколений. Ты видишь, какие здесь поля? Изрезанные ручьем, а с той стороны — глубокий овраг... Сколько нужно было сил, чтобы обработать земли плантаторов и поднять эти участки! Сахарная промышленность создана в этой стране кровью и потом людей, привезенных из Индии. Это признают и сами плантаторы...

— Во время церемонии открытия сезона, — сказал я, — сахарную промышленность называли отраслью-матерью. Говорили об особом к ней отношении.

— Скорее особого отношения к сахарозаводчикам! Эти не думают ни о чем, кроме собственного кармана. У нас на острове эксплуатация всегда сопровождалась расовой дискриминацией. Белые плантаторы индийских кули не отличали от черных рабов, захваченных в Африке. Это часть истории Маврикия. Прошлое и в настоящем ощущается здесь на каждом шагу.

Десятилетиями складывавшиеся порядки предопределили современную социальную структуру страны. Отношения между владельцами сахарных поместий с мелкими плантаторами, имеющими по клочку земли, и с безземельными батраками находятся все время в зыбком равновесии. Социальные конфликты сотрясают это равновесие, каждую уступку трудящиеся добывают ценой нелегкой борьбы и тяжелых жертв. За двести тридцать восемь лет изменились формы борьбы, трудящиеся все больше осознавали необходимость организации и единства. Зато сахарозаводчики научились уступать в малом, чтобы сохранить главное — заводы и большие плантации.

Время от времени вспыхивают бурные дискуссии о сахарной монокультуре, часть капиталов вкладывают в экспортную зону — в производство джинсов и свитеров. Мелкие землевладельцы начинают использовать часть площадей для выращивания овощей. Все это вносит определенные изменения в экономику Маврикия, но не меняет ее основы.

И все-таки облик Маврикия определяет сахарный тростник. Его плантации окружают взлетно-посадочную полосу аэропорта Плезанс, подступают к отелям и пляжам, железобетонным домикам-коробочкам деревень, разбросанных у дорог. Серебрятся пологие склоны Центрального плато, когда ветер в середине лета колышет седые стрелки вступившего в пору цветения тростника.

А из окна самолета весь Маврикий кажется единой зеленой плантацией на синей глади океана. В сплошной зелени видны светлые пятна городов и сел, игрушечные строения сахарных заводов, синие узкие реки.

— Так что же, — спросил я Ананда на обратном пути, — благо или беда для Маврикия сахарный тростник?

— Не знаю, — ответил Ананд. Потом добавил с улыбкой: —- Одно, пожалуй, ясно: пока растет тростник, будет жить и наш остров.

о. Маврикий — Москва

Ю. Степанчук

Просмотров: 8571