В день взятия Берлина

01 мая 1985 года, 00:00

Победа в Великой Отечественной войне

Победа в Великой Отечественной войне была одержана советским народом во имя мира и жизни на земле. Своим избавлением от угрозы фашистского порабощения, своей свободой человечество в огромной мере обязано первому в мире социалистическому государству, его исторической Победе над врагом.

Первого мая 1945 года части нашей дивизии начали последний штурм окруженной группировки противника. Тяжелые бои продолжались до самого вечера 1 мая, и лишь к ночи настала непонятная, непривычная и настораживающая тишина.

В 0 часов 40 минут 2 мая радисты батальона связи дивизии перехватили радиограмму: «Алло, алло, говорит 56-й танковый корпус. Просим прекратить огонь, к 12 часам 50 минутам ночи по берлинскому времени высылаем парламентеров на потсдамский мост. Опознавательный знак — белый флаг на фоне красного цвета. Ждем ответа».

Победа в Великой Отечественной войне

В 2 часа ночи 2 мая ко мне зашел заместитель начальника связи дивизии капитан Яков Лихтер, очень образованный офицер, хорошо знавший немецкий язык, и сообщил мне, что лично перехватил радиограмму на немецком языке о том, что штаб обороны Берлина прекращает военные действия. Я записал содержание радиограммы и сразу же позвонил командиру дивизии. Он поблагодарил за сообщение и приказал через оперативного дежурного собрать к 3 часам офицеров управления, а мне с начальником штаба дивизии и начальником оперативного отделения прибыть к нему заранее, за полчаса.

В указанное время мы прибыли. Генерал-майор Красильников сидел за столом без кителя, в свитере, и перечитывал письмо, о котором мы все уже знали.

Дмитрий Ефимович до войны служил в Выборге. В самом начале войны он ушел на фронт, а семья его не успела эвакуироваться, осталась в Выборге. Все эти годы он очень беспокоился за судьбу жены и двоих дочерей. И только после заключения перемирия с Финляндией у него появилась надежда получить весточку, но получил он ее лишь в конце апреля 1945 года. Это было первое письмо от семьи после такой длительной разлуки.

Отложив письмо в сторону, генерал попросил меня еще раз доложить содержание радиограммы. Я зачитал ее полностью. Далее я доложил комдиву все, что было нам известно о генерале Вейдлинге, который был в это время командиром 56-го танкового корпуса и одновременно командующим обороной Берлина.

Командир дивизии поблагодарил меня и, обращаясь к начальнику штаба, сказал:

— Очевидно, Вейдлинг на самом деле отдал приказ окруженным войскам капитулировать. Но в его распоряжении может быть свыше 150 тысяч солдат и офицеров и достаточное количество вооружения и техники. Противник может попытаться прорваться в западном или юго-западном направлениях,— предупредил нас Дмитрий Ефимович.

Победа в Великой Отечественной войнеКомандир дивизии тут же, в нашем присутствии, по телефону отдал соответствующие распоряжения частям и приказал штабу организовать контроль за их выполнением. Особое внимание он обратил на ведение разведки, охрану штабов, узлов связи...

Утром 2 мая пришел приказ из штаба корпуса: атаки прекратить, огонь не открывать, усилить наблюдение и всем оставаться на местах. Создать в каждой части пункты по сбору пленных, вооружения и боевой техники.

К тому времени стало известно, что 2 мая в шесть часов утра генерал Вейдлинг вместе со своим штабом перешел линию фронта и сдался в плен. Он отдал приказ берлинскому гарнизону о прекращении сопротивления. В приказе говорилось: «...Каждый, кто падет в борьбе за Берлин, принесет напрасную жертву. По согласованию с Верховным командованием советских войск требую немедленного прекращения борьбы».

В 10 часов меня вызвал командир дивизии и приказал ехать в 450-й стрелковый полк, чтобы проследить за разоружением крупной вражеской группировки, которая засела в зданиях и никого к себе не подпускает.

Взяв с собой переводчика, командира разведывательной роты капитана Рожкова Ивана Петровича и трех разведчиков, я отправился выполнять задание. Переводчик младший сержант Шаевич, разведчик старшина Алексей Ермоленко и я — на мотоцикле, а командир роты с двумя другими разведчиками — на бронетранспортере.

Штаб 450-го стрелкового полка находился в направлении Александер-плац. Но проехать туда напрямую, как мы сразу же убедились, практически было невозможно. Улицы были забиты танками, автомашинами, лошадьми. Многие здания горели. Объезжая завалы и разрушения, мы вскоре выехали на передний край 951-го стрелкового полка. Нас остановил командир взвода, совсем еще молодой лейтенант, и сообщил, что дальше ехать нельзя, так как впереди в 50 метрах находится передний край вражеской обороны.

Лейтенант оказался разговорчивым, и, когда я предъявил ему удостоверение личности, он охотно показал, какие здания обороняются фашистскими войсками. Далее я поинтересовался, как ведут себя гитлеровцы. Лейтенант ответил, что они до самого вечера не прекращали пулеметного и минометного огня, освещали улицы и дома ракетами, а после все стихло и наступила тишина. С наступлением рассвета не произведено ни одного выстрела. И еще сказал он, что наблюдал отход противника группами в тыл.

Похоже было, что немцы оставили позиции и, очевидно, подчинились приказу генерала Вейдлинга — ушли на сборные пункты для сдачи в плен.

Посоветовавшись со своими спутниками, я решил срезать путь и проехать в 450-й стрелковый полк через эту территорию.

Подойдя вплотную к переднему краю немцев, мы убедились, что на вражеских позициях никого уже нет. Мы с трудом перетащили через заграждения мотоцикл. Бронетранспортеру пришлось, к сожалению, повернуть обратно. Дальше поехали по ровной широкой улице, лишь кое-где засыпанной битым кирпичом и штукатуркой. Подъезды домов были закрыты. Мы ехали медленно и наблюдали, как по ходу нашего движения открывались окна, форточки — вывешивались белые полотна, простыни, флаги...

Водитель мотоцикла Алексей Ермоленко сказал:

— Товарищ майор, посмотрите на окна, ведь фашисты капитулируют перед нами. Вот сейчас бы снять это на кинопленку, было бы что показать своим родным, друзьям и будущим детям. Как все-таки здорово, что мы, советские люди, дошли до фашистского логова!

Мы проехали по улице в глубину бывшей немецкой обороны еще метров триста. Стояла подозрительная тишина. Не видно было ни военных, ни гражданских. Я посмотрел на план города. До штаба 450-го стрелкового полка было с километр. Наш мотоцикл приближался к перекрестку улицы. Я приказал Алексею свернуть в переулок. Проехав его, свернув еще раз влево, мы оказались на довольно широкой улице, обсаженной деревьями и идущей прямо в район расположения 450-го стрелкового полка. Я сразу обратил внимание на то, что здесь окна наглухо закрыты и ни одного белого флага не видно. Сказал об этом Алексею. Но ответа от него не дождался: в это время наш мотоцикл был обстрелян пулеметным огнем из стоящего впереди у забора танка. Справа от нас начинался высокий кирпичный забор.

Старшина Алексей Ермоленко, не ожидая команды, быстро оценил обстановку, свернул вправо и подъехал к трансформаторной будке, которая стояла за кирпичной оградой. Это и спасло нас.

За кирпичным забором слышалась немецкая речь. В двухстах метрах впереди, возле танка, обстрелявшего нас, виднелся контрольно-пропускной пункт воинской части. Не успели мы опомниться и собраться с мыслями, как из ворот вышла группа гитлеровцев с автоматами. Они медленно направились в нашу сторону. Нам надо было или дать последний бой и погибнуть, или немедленно найти какой-то выход.

Как известно, в такие моменты человеческая мысль работает исключительно напряженно.

Я бросил взгляд на днище коляски и, неожиданно увидев белый флаг, быстро проговорил своим ребятам:

— Мы — парламентеры, посланы советским командованием для выработки условий капитуляции.

Долго не раздумывая, Алексей Ермоленко взял белый флаг и поднял над головой. И мы пошли к группе немцев.

— С окончанием войны,— сказал наш переводчик.

Немцы ответили, но неуверенно и растерянно. Они смотрели на нас с любопытством.

Я представился обер-лейтенанту, дежурному по КПП, и попросил провести нас к старшему командиру. Пока офицер звонил, я стал продумывать свое поведение на переговорах и одновременно изучал обстановку.

Территория воинской части, расположенной в районе штаба тыла берлинского гарнизона, была обнесена высокой кирпичной стеной и представляла собой квадратный плац.

Близко к центральным воротам стояло одноэтажное здание с вывеской «Пивной бар». Внутри двора, у стены, с трех сторон располагались гаражи и боксы. Весь двор был заполнен войсками, очевидно, отошедшими с переднего края обороны. Тут же, во дворе, на огневых позициях стояли зенитные пушки и до десяти танков, самоходных установок...

Через 10 минут после нашего прибытия на КПП из здания вышли майор и довольно симпатичная женщина лет тридцати, которая оказалась переводчицей.

Поздоровавшись с нами на чистом русском языке, она сказала, что ее зовут Марией Васильевной, затем представила майора — офицера штаба 18-й моторизованной дивизии и сообщила, что нам сейчас завяжут глаза и отведут к месту переговоров. Я спросил, зачем нужна эта процедура с завязыванием глаз. Вместо ответа она пожала плечами. Мы поняли, что протестовать в нашем положении бесполезно.

Итак, нам завязали глаза и ввели в здание, в котором был вход в подземелье. Держась за перила, мы стали спускаться по лестнице. Пока шли, я насчитал 70 ступенек и шесть площадок. Но вот перила кончились — и нас остановили, развязали глаза. Мы стояли на третьем этаже подземелья в освещенном ярким светом зале с массивными колоннами. По залу прохаживались около двадцати гитлеровских генералов, офицеров и солидно одетых гражданских лиц. Увидев нас, одни остановились в изумлении, другие подошли к нам вплотную. Одни рассматривали нас с интересом и с заискивающей улыбкой, другие — с презрением.

Так мы стояли несколько минут под пристальным взором десятков глаз. Откровенно говоря, мы испытывали какое-то бросающее в дрожь беспокойство. Мне казалось, что если это продлится еще несколько мгновений, то они с криком набросятся на нас и разорвут на куски. К счастью, вскоре появился майор. Он провел нас в комнату слева от лестницы, сообщил, что здесь будут идти переговоры. Затем майор извинился и вышел. Мы остались втроем.

Посреди комнаты стоял массивный круглый стол, справа в углу еще один — небольшой, с двумя телефонами и радиостанцией, увидев которую я отметил про себя, что через нее можно связаться с нашим штабом.

Мы сели за стол, закурили и стали обдумывать создавшуюся обстановку. Я сразу же предложил выработать план дальнейших действий на случай, если с нами согласятся вести переговоры о капитуляции.

Через некоторое время вошли два солдата, которые принесли несколько бутылок воды и пива «Бок бир», стаканы, несколько пачек галет и три пачки сигарет. Возле дверей нашей комнаты был выставлен часовой. Не скрою, это обстоятельство меня обрадовало, так как стало ясно, что нас собираются охранять.

Незаметно прошло полчаса. Мы тихо переговаривались между собой, пили воду, курили и ждали. Я записал в блокноте вопросы, которые необходимо будет решить при ведении переговоров. В 13 часов вошли знакомые нам майор и переводчица. Майор передал, что через несколько минут прибудет комиссия по переговорам во главе с генералом Раухом. Далее он пояснил, что задержка произошла из-за сложности подбора кандидатур, намеченных для переговоров и выработки условий капитуляции. На это я ответил майору, что следует поторопиться, так как согласно решению советского командования срок капитуляции войск берлинского гарнизона заканчивается в 15 часов 2 мая. Все не сдавшиеся без уважительных причин к указанному сроку части будут пленены насильственным путем. Марию Васильевну я попросил точно перевести эту фразу майору.

Младший сержант Шаевич подтвердил мне точность ее перевода.

Майор ответил, что он сейчас доложит об этом своему командованию. И они вышли из комнаты.

Вскоре майор вернулся и сообщил, что комиссия идет. Через несколько минут в комнату вошли генерал, два офицера — адъютант (обер-лейтенант), офицер для поручений (капитан) и знакомая переводчица. Я заявил генералу о том, что я — офицер Красной Армии майор Веленец — послан командованием в расположение данной части в качестве парламентера, чтобы вести переговоры о ее капитуляции. В свою очередь, генерал сообщил, что он генерал-майор Раух — командир 18-й моторизованной дивизии, возглавляет группировку войск своей дивизии и других боевых подразделений, а также тыловых частей учреждений берлинского гарнизона. Далее он сообщил, что ему поручено разрешить и согласовать все вопросы, связанные со сдачей в плен указанной группировки.

Генерал-майор Раух был высокого роста, на вид лет пятьдесят — пятьдесят пять, подтянут, крепкого телосложения, с ястребиным носом. Но выглядел он рассеянным, чувствовалось, что все время о чем-то думает.

— Прежде чем приступить к переговорам относительно капитуляции, я хотел бы, чтобы вы ответили на некоторые вопросы, касающиеся общей обстановки на 2 мая,— сказал он.

Все сели за круглый стол, кроме адъютанта — он стоял за спиной генерала с записной книжкой в руке.

Вооружились карандашами и блокнотами и мы. (Запасные блокноты оказались у нашего переводчика.) Первым взял слово генерал-майор Раух. Он сказал, что по этикету переговоры начинает победившая сторона. Но у него есть вопросы, которые могут повлиять на ход переговоров.

— Мой первый вопрос,— перешел тут же к делу генерал,— где сейчас находится и с кем ведет бой армия генерала Венка?

Я ответил, что, как известно, 22 апреля Гитлер отдал приказ 12-й армии генерала Венка, действующей юго-западнее Берлина против американских войск, повернуть фронт на восток и прорваться на южную окраину Берлина, соединиться с 9-й армией, которой было приказано наступать на Берлин с юго-востока. Одновременно по правому флангу советских войск, обходящих Берлин с севера, должна была нанести удар армейская группа генерала Штейнера. Но этому плану не суждено было сбыться.

Далее я рассказал, что с 26 апреля по 1 мая в лесах юго-восточнее Берлина советские войска окружили основные силы 9-й и часть сил 4-й танковой армии противника. Армии Венка не удалось прорваться в Берлин, ее части понесли большие потери, остановлены и уничтожаются 4-й гвардейской танковой армией и 13-й армией.

А сегодня в 6 часов утра командующий берлинским гарнизоном генерал Вейдлинг со своим 56-м корпусом сдался в плен и издал приказ войскам гарнизона о прекращении сопротивления. Советское командование предложило к 15 часам 2 мая прекратить сопротивление и сдаться в плен. Вот каково положение войск берлинского гарнизона к утру 2 мая 1945 года. Немецкие части повсеместно начали сдаваться в плен.

Генерал Раух поблагодарил за изложенную обстановку, деталей которой он начиная с 21 апреля не знал. И задал второй вопрос:

— Господин майор, мы слышали, что всех пленных ваше командование отправляет в Сибирь. Какой климат в Сибири?

— В Сибири климат — морозный, солнечный и здоровый,— сказал я. И, чтобы смягчить ситуацию, добавил: — Но думаю, что вас оставят в Германии.

Генерал Раух после этих слов заметно повеселел.

Я изложил генералу Рауху основные требования советского командования по вопросу капитуляции:

— Немедленная и безоговорочная капитуляция; всем, кто сдастся в плен, гарантируется жизнь; всем раненым и больным оказывается медицинская помощь; всем сохраняются ордена, медали и другие награды; сохраняются личные вещи солдат и офицеров. Вес личных вещей не более 20 килограммов; офицерскому составу сохраняется холодное оружие...

Наконец, после подробного разъяснения всех пунктов, касающихся условий капитуляции, я спросил генерала:

— Есть ли неясные вопросы?

— Неясных вопросов нет,— ответил генерал,— есть небольшая просьба. Вы перечислили, какое холодное оружие могут иметь при себе военнопленные офицеры и генералы. Я хотел бы, чтобы старшим офицерам и генералам было разрешено ношение личного огнестрельного оружия, а именно пистолетов и револьверов, но без боеприпасов. Эта просьба связана с тем, что многие из генералов и офицеров имеют личное именное оружие, полученное за боевые заслуги перед Германией еще в старые времена. И каждому из них хотелось бы сохранить это оружие как реликвию.

— Господин генерал,— ответил я,— вы подняли такой вопрос, который я не уполномочен решать. Но я обязуюсь изложить вашу просьбу моему командованию.

— Хорошо, я согласен еще раз поднять этот вопрос при окончательной выработке условий капитуляции.

— Господин генерал, назовите хотя бы ориентировочно количество личного состава по категориям, вооружение и боевую технику, которые будут переданы Красной Армии.

Генерал пристально посмотрел на меня и после некоторого раздумья сказал, что, когда мы завершим переговоры, он скажет ориентировочно состав своих войск. Я кивнул в знак согласия.

— Господин майор,— произнес генерал,— у меня еще есть небольшая просьба к вам. Вы сказали, что к 15 часам 2 мая мы должны капитулировать, но за оставшееся время сделать это невозможно. Мы предлагаем сдачу в плен осуществить в 9 часов утра 3 мая. За это время мы подготовим все вооружение, технику и другое имущество к сдаче, а солдаты и офицеры примут баню и приведут себя в порядок.

— Господин генерал, вы предлагаете оставить до утра следующего дня солидную, вооруженную танками и артиллерией группировку, которую необходимо в течение ночи охранять. Я не могу брать на себя столь большую ответственность. Я доложу об этом своему командованию, но, думаю, на это оно не пойдет. Поэтому нужно принять срочные меры, чтобы к 15 часам приступить к сдаче группировки в плен.

— И еще один вопрос, который я хотел бы разрешить,— сказал генерал,— это вопрос о времени сдачи в плен высшего офицерского и генеральского состава, который находится в этом здании. Это касается примерно 15—20 генералов и 40—50 офицеров, не связанных непосредственно с личным составом. Я просил бы, чтобы нам была предоставлена возможность эвакуироваться ночью и не пешим порядком, а на автомобильном транспорте, так как среди этой группировки есть генералы и офицеры, которые не могут передвигаться по городу в пешем порядке. Откровенно говоря, нам, прослужившим всю свою жизнь в армии, стыдно переносить свой позор...

И опять я заметил генералу, что поддержу это предложение при докладе своему командованию.

Зазвонил телефон. Майор пригласил к аппарату генерала. После короткого разговора генерал Раух сообщил:

— Только что три русских самолета атаковали наше расположение.

Я сразу понял: была разведка, через 30—40 минут следует ожидать удара эскадрильи. Значит, нужно принимать срочные меры, чтобы не допустить повторного налета. Я предложил генералу немедленно вывесить как можно больше белых флагов и как можно быстрее поехать вместе с нами к командиру нашего корпуса генерал-полковнику Черевиченко. А сейчас установить радиосвязь с командованием советских войск через немецкую радиостанцию. Генерал согласился.

Я подошел к радиостанции, включил питание, и рация ожила. Настроился на нужную волну и, связавшись со своим радистом, попросил позвать кого-либо из офицеров. К аппарату подошел заместитель начальника оперативного отделения майор Иван Денисович Евстратов. Я сообщил, что нахожусь в квадрате 20. Попросил передать генералу Красильникову, что в этом квадрате веду переговоры о капитуляции немецких войск по заданию генерал-полковника Черевиченко. Поэтому надо, чтобы авиация, а также другие части прекратили ведение огня по данному району.

Минут через пять к аппарату подошел комдив. Мне было нелегко говорить с ним: я боялся, что немцы раскроют меня. А потому я вынужден был коротко сообщить комдиву, что сейчас выезжаю к нему с генералом Раухом.

— Господин генерал, предлагаю немедленно выехать в штаб 7-го стрелкового корпуса,— сказал я и, подойдя с планом Берлина к генералу Рауху, показал ему место расположения штаба корпуса.

— Да, я согласен, надо ехать,— сказал он.— Сейчас отдам распоряжения,— и встал из-за стола.

— Господин генерал,— заговорил я,— очевидно, нужно оставить моего человека для поддержания радиосвязи вашего штаба со штабом советских войск на случай непредвиденных обстоятельств.

— Я не против, оставляйте,— ответил генерал.— Охрана вашего человека и надежная радиосвязь будут обеспечены.

Когда я сообщил старшине Ермоленко, что он остается для поддержания связи, Алексей воспринял это с должным пониманием, сразу подошел к радиостанции и начал настраиваться на волну разведывательного отделения дивизии.

Ровно через 20 минут мы на двух автомашинах уехали в штаб дивизии.

У штаба нас встретил майор Евстратов и сказал, что меня ждет генерал Красильников. Евстратов проводил генерала и его адъютанта в кабинет начальника штаба, где их ждали чай и бутерброды. Я зашел к командиру дивизии и доложил ему обо всем, что произошло с 10 часов утра, с того самого момента, как я покинул штаб дивизии и поехал в 450-й стрелковый полк.

Командир дивизии позвонил командиру корпуса и сообщил о нашем прибытии. Генерал-полковник Черевиченко приказал нам прибыть к нему.

В штабе корпуса нас встретили начальник оперативного отдела подполковник Башук и начальник разведки полковник Денисов. Командир корпуса вначале вызвал к себе меня. Я ему доложил, что произошло, особенно подробно остановился на вопросах, которые согласовал в ходе ведения переговоров. Выслушав меня, Черевиченко сказал, что нужно принять все меры, чтобы разоружить личный состав немецкой группировки и отправить их в лагеря военнопленных не позже 20 часов 2 мая.

Для осуществления этого была создана комиссия в составе 10 человек. Из них два офицера выделялись от начальника политотдела корпуса и восемь от 265-й стрелковой дивизии. Я назначался председателем комиссии. Моими заместителями стали: по общим вопросам — заместитель начальника оперативного отделения майор Иван Денисович Евстратов, по приему вооружения и техники — офицер оперативного отделения дивизии майор Константин Иванович Мыльцев, по приему и эвакуации личного состава — заместитель начальника штаба 450-го стрелкового полка майор Иосиф Яковлевич Керницкий. В комиссию входили также командир разведывательной роты капитан Иван Петрович Рожков... (к сожалению, фамилии остальных членов комиссии не помню).

После того как с командиром корпуса и начальником штаба были согласованы и решены все вопросы, был вызван начальник разведки корпуса. Черевиченко приказал пригласить генерала Рауха.

...Генерал Раух быстрым шагом вошел в кабинет и, пройдя несколько метров, остановился, рассеянно глядя по сторонам. В это время часы, стоявшие в правом углу кабинета, пробили 16 часов. Из-за стола поднялся генерал-полковник Черевиченко. Поднялись и остальные генералы и офицеры.

Генерал-полковник Яков Тимофеевич Черевиченко был опытным военачальником. В Советской Армии с 1918 года. В 1935 году окончил академию имени М. В. Фрунзе. С 1940 года командовал войсками Одесского военного округа. В Великую Отечественную войну командовал рядом армий, фронтами, был заместителем командующих фронтов. Слыл грамотным, высокоэрудированным, энергичным военачальником и хорошим дипломатом. Было ему в то время 50 лет.

Когда генерал Раух увидел Черевиченко, он прошел вперед несколько шагов и хотел что-то сказать, но, очевидно, от сильного волнения растерялся.

— Господин генерал, я лично с вами не встречался, но знаю вас как опытного, волевого и умного генерала...— начал Яков Тимофеевич.

Когда генерал Раух слушал своего переводчика, чувствовалось, что он доволен тем, что советский военачальник обходится с ним как с равным.

— Ну а теперь по существу главного вопроса — о капитуляции и пленении вашей группировки,— продолжал командир корпуса.— Мой парламентер майор Веленец подробно доложил о всех вопросах, которые были обсуждены с вами на предварительных переговорах. Я с ними согласен и утверждаю их, за исключением времени сдачи в плен, о котором говорили вы. Ваша группировка должна быть разоружена и отправлена в лагеря для военнопленных к 20 часам 2 мая. Генералы и офицеры, не связанные с личным составом, техникой и вооружением, могут быть эвакуированы с наступлением темноты, то есть в 23 часа 2 мая. Перевозку генералов и офицерского состава организуйте автотранспортом, который имеется в вашем подчинении. Если у вас нет ко мне вопросов, то...— Командир корпуса встал.

Мы тоже поднялись. Вышли из кабинета, сели в автомашины и поехали в штаб дивизии. По прибытии в дивизию командир объявил состав комиссии и обязанности каждого ее члена. После этого мы уехали в штаб немецкой группировки и приступили к работе. К 22 часам 2 мая немецкая группировка численностью около 3 тысяч человек была разоружена и отправлена в лагеря военнопленных северо-восточнее Берлина.

Согласно договоренности я, как только мы прибыли в штаб немецких войск, потребовал от генерала Рауха списки тех генералов и офицеров, которые должны эвакуироваться ночью и с личным оружием. Раух ответил, что списки будут представлены минут через тридцать. В 20 часов, отдав распоряжения по эвакуации пленных майору Евстратову, я зашел в кабинет генерала Рауха. Он был один, сидел за столом и собирал в портфель личные вещи. Увидев меня, он выдвинул ящик стола и передал мне упомянутые списки в трех экземплярах. Первый я взял себе, второй отдал генералу. В список было внесено 20 генералов и 35 офицеров, из них двадцати разрешалось иметь личное оружие. Я вызвал майора Евстратова, передал ему третий экземпляр списка и дал указания, как распределить генералов и офицеров по машинам. Через несколько минут генерал собрал свой портфель и сказал, что хочет пройти в комнату, где он обычно отдыхает.

Я вышел за генералом в коридор, из кабинетов разведчики выносили пишущие машинки, документы, карты, предварительно сортировали их и складывали в мешки, ящики и коробки.

Генерал подошел к стене, раздвинул драпировку из черной ткани и нажал кнопку. Половинки двери поползли в разные стороны, и открылся вход в комнату, завешенный простым одеялом. Вслед за генералом я вошел в комнату, сразу же ударило спертым воздухом, винным перегаром и табаком. В комнате находилось около двадцати офицеров, от капитана до полковника. Все они, за исключением троих, которые были слишком пьяны, поднялись со своих мест и поприветствовали генерала, но уже без «хайль Гитлер».

Сразу у входа стоял стол, слева от него — две железные кровати, застеленные одеялами; у стенки — небольшой платяной шкаф и холодильник, правее вдоль стен было расставлено несколько таких же кроватей, столы, холодильники. Чувствовалось, что здесь с момента штурма Берлина отдыхали генералы.

Генерал Раух положил портфель на стул, снял фуражку, плащ повесил на вешалку и сообщил офицерам условия капитуляции, утвержденные советским командованием.

— Порядок построения и отъезда объявлю в 22 часа 30 минут,— сказал генерал и сел за стол. Мне предложил сесть на стул.

В это время вошел обер-лейтенант, знакомый уже мне адъютант генерала, доложил ему что-то шепотом и предложил генералу поужинать. Тот кивнул в знак согласия.

Адъютант подошел к холодильнику и достал банку свиной тушенки, открыл ее и поставил на стол перед генералом, достал пачку галет, бутылку воды, флягу.

Генерал Раух начал есть. Вдруг он поднялся и, отпив из фляги, стал есть стоя.

Я сидел в стороне от всех. Наблюдая за поведением офицеров, заметил, что молодой обер-лейтенант, сидевший слева от меня на кровати, все время посматривает в мою сторону. Он достал из левого кармана кителя несколько фотографий, поглядел на них внимательно и, положив обратно в карман, встал. Затем прошелся по комнате, подошел к генералу, остановился за его спиной, достал карманный 6,35-мм пистолет «лама» и, прикрываясь генералом, направил пистолет в меня. Не осознав еще, что происходит, я вскочил и в этот момент ощутил удар по голове. Не сразу сообразил, что же произошло. Когда пришел в себя, то увидел, что генерал держит обер-лейтенанта за правую руку, в которой был пистолет.

— Господин обер-лейтенант, в немецкой армии существует закон — старший начальник принимает решение, а младший его выполняет. Вы находитесь пока в моем подчинении... Стрелять нужно было раньше, когда вам приказывали старшие,— с гневом произнес генерал и отпустил его руку.

Обер-лейтенант устало опустился на прежнее место. Я поднял фуражку, которая была сбита пулей. Мне здорово повезло, пуля попала в пуговицу и рикошетом отлетела в сторону. Генерал подошел ко мне и извинился за обер-лейтенанта.

Я ждал своих, но они не приходили, очевидно, выстрел был настолько слабым, что его никто не расслышал. Уйти из комнаты я не решался, так как это могло быть истолковано немцами как трусость. Не хотел давать им повода так думать, хотя нервы мои были напряжены до предела.

Обер-лейтенант уселся снова на свое прежнее место, достал фотографии и долго рассматривал их; потом спрятал в карман, достал пистолет и выстрелил себе в висок.

Через несколько минут вошли переводчик и старшина Ермоленко. Я приказал старшине найти майора Керницкого, а переводчику осмотреть документы самоубийцы.

Обер-лейтенант Вольф служил, по документам, сотрудником в аппарате военного атташе в Венгрии. Фотографии же были жены и дочерей.

Вскоре в комнату вошли старшина и майор Керницкий. Я рассказал ему, что произошло. Приближалось время отъезда. Я напомнил об этом генералу Рауху. Генерал объявил о построении через 15 минут.

В это время к генералу подошел стройный, подтянутый капитан, попрощался с ним, отошел на свое место, достал пистолет, выстрелил себе в подбородок и медленно упал на пол. То же самое сделал майор. (Как потом было установлено, это были офицеры штаба моторизованной дивизии.) Я чувствовал, что больше не могу оставаться в этой комнате... Подойдя к генералу, попросил его привести офицеров в порядок и построить их для проверки, а сам вышел из комнаты. Кружилась голова, тошнило, хотелось пить. Я остановился и позвал старшину Ермоленко. И тут слева от себя, на расстоянии тридцати метров я увидел немецкого офицера, он целился в меня фаустпатроном. Я быстро попятился, зацепился ногами за станину динамо-машины и упал на спину. В этот момент в пятнадцати метрах от меня взорвался фаустпатрон. Я оказался прикрытым ротором и все же был слегка ранен небольшим осколком в правое колено. Услышав взрыв, прибежал старшина Ермоленко, а недалеко от меня оказался разведчик разведроты сержант Иван Васильевич Шевченко, они застрелили фашиста, так как сдаться в плен тот отказался.

Я поднялся и тут же заметил, как ко мне бежали майоры Евстратов и Мыльцев, вышли из комнаты Керницкий с моим переводчиком и генерал Раух со своим адъютантом.

Обстановка накалялась. Может случиться так, что немецкие офицеры откажутся сдаться в плен и откроют стрельбу...

Я приказал командиру разведроты капитану Рожкову усилить охрану здания снаружи, а десять разведчиков расположить на этом этаже. Майору Керницкому совместно с генералом Раухом приказал вызывать по одному офицеру и вместе с майором Мыльцевым проверить офицеров и изъять оружие.

Майор Евстратов всех генералов и офицеров распределил по машинам. Для движения колонна была построена следующим образом: впереди — мотоцикл с нашим и немецким офицерами и мой переводчик; затем — легковая машина, где ехали водитель-немец, я, генерал Раух, его адъютант и немецкий полковник. Всего было 12 автомашин и два автобуса. Ровно в 23.00 колонна двинулась. До штаба корпуса, куда мы обязаны были заехать по составленному маршруту, было около десяти километров с учетом объездов. Управление колонной генерал Раух поручил полковнику, сославшись на то, что тот хорошо знает Берлин. Прошло около трех часов, а мы все еще не приближались к штабу корпуса. Была уже глубокая ночь, улицы были забиты орудиями, танками, самоходками, повозками. На перекрестке улиц вдруг я увидел указатель с надписью — «На Потсдам». По всему чувствовалось, что мы выехали в пригородную зону. Я приказал полковнику остановить колонну. Он ответил, что едем правильно, скоро выедем на хорошую дорогу, развернемся и через полчаса будем в районе штаба корпуса. Я понимал: офицеры что-то задумали. У меня на поясе висело две гранаты. Я снял одну, отогнул усики вытяжной чеки и приказал шоферу зажечь свет в машине. Он повиновался. Я правой рукой намертво зажал рычаг гранаты, а левой за кольцо выдернул предохранительную чеку и сказал:

— Господин генерал, у меня в руке граната, которая может взорваться в любой момент. Прошу при встрече с первым советским воинским постом на шоссе остановить колонну.

Через несколько минут на перекрестке дорог я заметил часового и шлагбаум. Колонна подъехала и остановилась. Я подозвал к себе часового и попросил, чтобы он вызвал начальника караула. Вскоре подошел капитан. Я ему сообщил, кто мы такие, выложил свои сомнения и попросил вызвать взвод охраны. Через 10 минут наши бойцы оцепили колонну. Вместе с генералом Раухом мы вышли из машины. Я сообщил ему о своем намерении произвести проверку в машинах. В это время подошли наши офицеры. Я высказал им свои сомнения относительно нашего положения. Майор Евстратов, заметив у меня в руке гранату и догадавшись, зачем я ее держу, отвел меня в сторону, поднял крышку канализационной трубы и сказал: «Брось гранату». Я бросил ее и вместе с ним отбежал в сторону. Раздался глухой взрыв.

После повторной проверки немецких офицеров мы обнаружили и изъяли у них 15 пистолетов, 7 автоматов, 10 гранат. Автоматы и гранаты были спрятаны в легковых машинах.

Потом, при допросе, стало известно, что они намеревались при выезде из города в удобном месте напасть на нашу охрану, уйти в лес и пробраться на запад. Но генералам и самому Рауху об этом не было известно.

В результате этой операции были взяты в плен полицай-президент города Берлина генерал-лейтенант полиции Герум, начальник охраны имперской канцелярии бригаденфюрер СС Монке, начальник берлинской полиции генерал-майор полиции Хайнбург, начальник санслужбы берлинского гарнизона генерал-майор медицинской службы Шрейберг, руководитель Красного Креста Берлина и провинции Бранденбурга генерал-лейтенант медицинской службы Брекенфельд, командир 18-й мотодивизии генерал-майор Раух. Кроме того, было взято более 2800 солдат и офицеров.

В 3 часа 3 мая мы под охраной взвода автоматчиков благополучно доехали до штаба корпуса и сдали всех пленных в распоряжение начальника разведки.

Есть даты, эпизоды, события, которые остаются в памяти навечно. Могут забыться детали, уйти из памяти фамилии, имена людей, но главное, суть остается. Таким днем и все, что произошло в этот день, в моей жизни было 2 мая 1945 года, день взятия Берлина.

Иван Беленец, полковник, кандидат военных наук, бывший начальник разведки 265-й стрелковой дивизии

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 12338