Прыжок на полюс

01 мая 1984 года, 00:00

В спальном мешке было тепло и уютно. Тихо постанывал ветер в трубке вентилятора. Поземка осторожно, по-мышиному скреблась в стенку палатки. Где-то потрескивал лед.

Я лежал и прислушивался к этим звукам, которые стали такими привычными за два месяца палаточной жизни на дрейфующем льду в центре Арктики. Потом взглянул на часы. Стрелки показывали восемь утра по московскому времени.

Я посмотрел на соседнюю койку, где сладко посапывал, скрывшись с головой в спальном мешке, радист Борис Рожков. Крохотное отверстие, оставленное им для дыхания, обросло пушистым венчиком инея. Красный столбик термометра, привязанного над кроватью, застыл на отметке 18. Восемнадцать градусов мороза. От одной мысли, что надо вылезать из теплого мешка, по спине побежали мурашки. Кажется, ко всему можно привыкнуть в полярной экспедиции: постоянному чувству опасности, лишениям, неудобствам палаточной жизни, к ветру и холоду. Но к утреннему подъему в промерзшей палатке — никогда!

Чтобы облегчить эту процедуру, надо было зажечь газ и дождаться, когда в палатке потеплеет. Запалив горелки, я с облегчением откинулся на койку и вытянулся в спальном мешке. На фале, протянутом под куполом палатки, висели оставленные на ночь для просушки куртки, унты, меховые носки. Подхваченные потоком нагретого воздуха, они вдруг зашевелились, закачались.

Я закрыл глаза. И вот, в какой уже раз, перед моим мысленным взором возникли скалистые берега Северной Земли. Здесь произошло мое крещение Арктикой, и какие-то невидимые узы связали меня с ней навсегда.

Мы прилетели на Северную Землю в конце марта 1949 года. Здесь, прямо на льду пролива Красной Армии, руководство высокоширотной воздушной экспедиции «Север-3» решило организовать промежуточную базу (ее так и назвали — база номер два). Для этого требовалось «совсем немногое»: подготовить взлетно-посадочную полосу, заровнять и затрамбовать снегом выбоины и колдобины, срубить торчащие льдины, завезти с Большой земли бочки с бензином, запасы продовольствия, аппаратуру, оленьи шкуры и множество других вещей.

Отсюда экипажи, отдохнув и заправив горючим самолеты, пойдут дальше, на север, к сердцу Арктики.

Фото автора

...Северная Земля. Еще совсем недавно она была «белым пятном» на географических картах, неким «таинственным островом» двадцатого века. В 1913 году гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана, руководимая талантливым русским гидрографом Борисом Вилькицким, обнаружила к северу от мыса Челюскин неизвестную землю, названную Северной. Но на географическую карту удалось положить очертания только южного и части восточного берега. Тяжелые льды надежно оберегали загадочный архипелаг.

Спустя семнадцать лет, в конце августа 1930 года, на пологий берег невысокого островка, названного Домашним, высадилась четверка полярников: географ Георгий Алексеевич Ушаков — начальник экспедиции, геолог Николай Николаевич Урванцев, радист Василий Васильевич Ходов и охотник-промышленник Сергей Прокофьевич Журавлев. Это они дали названия безымянным островам архипелага, его мысам и заливам, горным пикам и ледникам. Это они нарекли полоску воды, отделяющую остров Комсомолец от острова Октябрьской Революции, проливом Красной Армии.

Одна из их стоянок была где-то неподалеку от того места, где приземлился наш самолет...

Разгрузив машину, мы принялись устанавливать палатки. Мороз, да еще с ветром, заставлял пошевеливаться. Палатки, привезенные нами, были тогда новинкой — отличные палатки, сконструированные инженером Сергеем Шапошниковым специально для полярной экспедиции. Он назвал их КАПШ-1 — каркасная арктическая палатка Шапошникова.

Наконец серебристые дюралюминиевые дуги и свертки тонкой прочной кирзы превратились в три аккуратных черных полушария. Баллоны с пропаном внесены внутрь, пол выложен в три слоя оленьими шкурами. Запылали газовые плитки, забулькала в чайниках вода. Теперь не страшен ни мороз, ни ветер. Вскоре каждый занялся своим делом: радисты стали налаживать радиостанцию, синоптики — устанавливать приборы, кто полез с книгой в спальный мешок, а я, натянув куртку, закинул на спину карабин (на снегу вокруг лагеря виднелись отпечатки медвежьих лап) и отправился в первый в своей жизни арктический поход... Уже потом, закрепившись на этой промежуточной базе, мы создали основную базу экспедиции «Север-3» близ самого полюса.

Приподнялась откидная дверь, и в прямоугольнике входа показался сначала один рыжий унт, затем второй. Следом протиснулась фигура в громоздком меховом реглане. Это был Василий Гаврилович Канаки — полярный аэролог и мой первый пациент, с которым, несмотря на разницу в возрасте, я успел подружиться.

— Да у тебя здесь Ташкент,— довольно сказал он, расстегивая шубу и присаживаясь на краешек кровати.— Кончай ночевать, доктор. Сегодня грешно разлеживаться. Девятое мая.

Пока я натягивал меховые брюки, свитер, суконную куртку, Канаки поставил на одну конфорку ведро со льдом, на другую — чугунную сковородку, достал из ящика несколько антрекотов, завернутых в белый пергамент, и брусок сливочного масла. Затем, обвязав шнурком буханку замерзшего хлеба, подвесил ее оттаивать над плиткой.

А я, обернув шею махровым полотенцем и сжимая в руке кусок мыла, выскочил из палатки. Холодина! Наверное, градусов тридцать. Ветер пробирает до костей. Я осторожно сгреб пушистый мягкий снег и начал неистово тереть им руки и лицо. Лицо запылало, словно обваренное кипятком. Не снижая темпа, растерся полотенцем и пулей влетел обратно в палатку.

Борис уже оделся и усердно помогая Гаврилычу накрывать на стол.

Скрип снега возвестил о приходе нового гостя. Это был Володя Щербина. Лихой летчик-истребитель в недавнем прошлом, сейчас он пересел за штурвал полярного трудяги Си-47.

— Здорово, братья славяне! С праздником! — Щербина выложил на стол крупную мороженую нельму.

За стеной снова послышался топот. Кто-то подбежал к палатке.

— Доктор дома?

— Заходи! — отозвался я.

— Давай быстрее к начальнику. Кузнецов срочно вызывает.

...Палатка штаба была недалеко, но пока я бежал до нее, меня не покидало смутное чувство тревоги: неужели что-то случилось? Здесь, в самом центре Северного Ледовитого океана, за тысячи километров от Большой земли, я был единственным врачом, и ответственность за здоровье, а может, и жизнь товарищей по экспедиции лежала на мне.

Потоптавшись у входа, чтобы перевести дух, я решительно шагнул через высокий порожек.

Штабная палатка была просторной, светлой. Вдоль стенок располагались койки-раскладушки, по три с каждой стороны.

Слева от входа стоял на коленях мужчина в толстом коричневом свитере. Перед ним на брезенте валялись детали разобранного «конваса». Одну из них он тщательно протирал белым куском фланели. Это был главный кинооператор экспедиции Марк Антонович Трояновский. Его имя стало известным еще с тридцатых годов, когда весь мир увидел кинокадры, снятые во время исторического похода ледокола «Сибиряков». Спустя пять лет он в числе первых тринадцати смельчаков высадился на дрейфующую льдину у Северного полюса, увековечив на пленке подвиг советских полярников. А сейчас вместе с Евгением Яцуном он вел кинолетопись нашей экспедиции.

Трояновский повернул ко мне голову, улыбнулся: «Привет, доктор!» — и как-то заговорщически подмигнул, что было странным для Марка, обычно сдержанного и даже суховатого. Но я вдруг сразу успокоился: не станет же Трояновский улыбаться, если случилось что-то серьезное.

В палатке много народу. На одной из раскладушек, расстегнув меховой реглан, Михаил Васильевич Водопьянов, один из первых летчиков Героев Советского Союза, что-то вполголоса оживленно рассказывал Михаилу Емельяновичу Острекину, заместителю начальника экспедиции по научной части. Присев на корточки перед газовой плиткой, колдовал над чайником штурман Вадим Петрович Падалко, которого многие побаивались за острый язык.

Начальник экспедиции Александр Алексеевич Кузнецов сидел в дальнем конце палатки, склонившись над картой. На вид ему было лет сорок пять — пятьдесят, лицо моложавое, обветренное. Кузнецов говорил, никогда не повышая голоса. Видимо, поэтому полярные летуны между собой называли его «тишайшим». Он пришел в Арктику еще в войну, командуя авиацией Северного флота, а в 1949 году его назначили начальником Главного управления Северного морского пути.

Карта Центрального полярного бассейна, лежавшая перед Кузнецовым, занимала два сдвинутых стола. Она вся была расцвечена красными флажками, квадратиками, пунктирами, перекрещивающимися линиями. Каждая из этих скромных пометок была маленьким безмолвным свидетельством человеческого подвига. Они могли рассказать о первых посадках самолетов на неизведанные льдины, о многосуточных вахтах у геомагнитных приборов и гидрологических лунок, пробитых в многометровом льду.

Рядом с Кузнецовым сидел главный штурман экспедиции Александр Павлович Штепенко — небольшого роста, сухощавый, подвижный человек. На его морском кителе блестела Золотая Звезда Героя Советского Союза. В августе 1941 года Штепенко вместе с летчиком Э. К. Пуссепом доставил через Атлантику в Соединенные Штаты советскую правительственную делегацию. Это о нем говорили в шутку однополчане: «В таком маленьком и столько смелости».

У края стола пристроился помощник начальника экспедиции по оперативным вопросам Евгений Матвеевич Сузюмов. Он что-то быстро записывал в «амбарную книгу». К Сузюмову я испытывал особую дружескую симпатию, и, кажется, это было взаимным. Я пристально посмотрел на него, надеясь прочесть в его глазах ответ на волновавший меня вопрос. Но Сузюмов продолжал невозмутимо писать, словно и не замечая моего прихода. Я уже хотел было доложить о своем прибытии, как вдруг Кузнецов поднял голову:

— Здравствуйте, доктор. Как идут дела?

— Все в порядке, Александр Алексеевич.

— А сами как, не хвораете?

— Врачу не положено,— ответил я и подумал: что это начальство вдруг моим здоровьем заинтересовалось?

— Прекрасно. Кстати, сколько у вас парашютных прыжков?

— Семьдесят четыре.

— Неплохо. А что бы вы, доктор, сказали,— он пристально взглянул мне в глаза,— если мы предложим семьдесят пятый прыжок совершить... на Северный полюс?

От неожиданности у меня даже дыхание перехватило.

— Ну как, согласны?

— Молчание — знак согласия,— ободряюще улыбнувшись, сказал Сузюмов.

— Конечно, конечно,— заторопился я, словно боясь, что Кузнецов передумает. А он заговорил снова:

— Прыгать будете вдвоем с Медведевым. Знаете нашего главного парашютиста? Он уже вылетел с базы номер два и часа через полтора сядет у нас. Работать будете с летчиком Метлицким,— продолжал Кузнецов.— Он получил все указания. Вылет в двенадцать ноль-ноль по московскому времени. Примерно к тринадцати часам самолет должен выйти в район полюса. Там Метлицкий определится и подыщет с воздуха площадку для сброса. Площадку будет выбирать с таким расчетом, чтобы можно было неподалеку посадить самолет. Ну а если потребуется что-то там подровнять, подчистить, тут уж придется вам с Медведевым постараться.

— С ними бы заодно бульдозер сбросить,— с серьезным видом заметил Падалко.

— Всей операцией будет руководить Максим Николаевич Чибисов (начальник полярной авиации.— В. В.). Я надеюсь, вы понимаете, доктор, сколь серьезно задание, которое мы поручаем вам с Медведевым. Серьезное и почетное. Вам доверено быть первыми. Смотрите не подведите. Но это одна сторона дела. Другая, и, быть может, еще более важная для авиации,— оценка возможности прыгать с парашютом в Арктике. Постарайтесь выявить особенности раскрытия парашюта, снижения, управления им, приземления. В общем, все, что только возможно, от момента выхода из самолета до приземления, а точнее, приледнения... Вопросы есть?

— Нет.

Не успел я приподнять входную дверь своей палатки, как на меня посыпался град вопросов:

— Зачем вызывали? Что случилось?

— Кузнецов разрешил прыгать на полюс! — выпалил я.

— С места или с разбега? — ехидно спросил Канаки.

— Да нет, с парашютом,— ответил я, не оценив юмора.— Прыгать будем вдвоем с Андреем Медведевым.

— Ну это ас. Он на полюс может даже без парашюта выпрыгнуть...— сказал Щербина.— А пока садись, попробуй пельмешек, это прыжкам не помеха.

После завтрака я выбрался из палатки. Медный диск солнца то исчезал в облаках, то, расшвыряв их, выплывал в голубизну неба — и тогда все вокруг вспыхивало мириадами разноцветных огней. Снег искрился и слепил глаза. Купола палаток курились дымками, словно трубы деревенских изб. Побродив без цели между палаток, я свернул на тропинку и очутился у гряды торосов. Вчера здесь все гудело, скрипело и скрежетало. Льдины сталкивались, становились на дыбы, громоздились друг на друга. Но прекратилась подвижка, и все застыло. Я присел на ярко-голубой, присыпанный снежком ледяной валун, вытащил пачку папирос и закурил. Мог ли я еще недавно предполагать, что буду жить на дрейфующем льду и, сидя на торосе, обдумывать, как лучше прыгнуть с парашютом на Северный полюс? А как вообще поведет себя парашют в арктическом небе? Кто мог ответить на этот вопрос? Разве что Паша Буренин. Это он, хирург-десантник, в июле 1946 года спас метеоролога полярной станции на Земле Бунге. Он прыгал с летающей лодки, которая не смогла сесть вблизи полярки, где находился больной,— всюду был битый, сторошенный лед, вперемежку с полями многолетнего пака, прочерченного трещинами. Купол парашюта при раскрытии, в момент динамического удара, почти полностью оторвался от кромки, и только за семьдесят пять метров до поверхности океана, набегавшего на парашютиста с устрашающей быстротой, Павлу удалось раскрыть запасной... Тогда Павла Ивановича Буренина, капитана медицинской службы, за проявленные мужество и героизм наградили орденом Красной Звезды.

Мои размышления прервал звук, напоминающий гудение шмеля. Вскоре Ли-2 мягко коснулся ледяной полосы, и еще не успели остановиться лопасти винтов, как прямо из кабины на снег спрыгнул Андрей Петрович Медведев. Я кинулся к нему навстречу.

— Здорово, Виталий! Не знаешь, зачем я начальству так срочно понадобился? Вчера получаю радиограмму от Кузнецова: «Первым самолетом явиться ко мне со своим аппаратом». Стало быть, с парашютом. Только вот зачем — непонятно...

— С тебя, старик, причитается,— сказал я, улыбаясь от распиравшей меня «тайны».— Нам с тобой прыгать на полюс разрешили.

— Ты серьезно?

— Серьезнее не бывает.

— Вот это да! — восторженно выдохнул Медведев.— Ладно, пойду в штаб.

Медведев вернулся минут через двадцать и важным тоном сообщил, что все правильно и пора браться за работу.

— Давай-ка свой ПД-6, начнем с него,— сказал Медведев.

Я вытряхнул из сумки парашют на полотнище, уже растянутое на снегу, выдернул кольцо, и пестрая груда шелка заиграла красками под лучами выглянувшего солнца.

— Так, теперь бери за уздечку и вытягивай купол,— скомандовал Медведев. Став на колени, он отыскал контрольную стропу, густо прошитую красными нитками, прижал ее левой рукой, а правой, ухватив следующую стропу у самой кромки купола, приподнял ее вместе с полотнищем и рывком приложил к контрольной. Работал он быстро, споро, уверенно. Стропы так и мелькали у него в руках. Наконец купол был уложен, проверены одна за другой каждая стропа, а затем с помощью стального крючка мотки строп аккуратно заправлены в соты ранца. Еще одно, последнее усилие, чтобы стянуть клапаны ранца, и шпильки вытяжного тросика просунуты в отверстия конусов. Помогая друг другу, мы быстро уложили парашют Медведева и оба запасных.

— Надо подвесную систему подогнать получше. Не то в воздухе намучаешься с ней,— сказал Медведев, надевая на себя парашюты. Он долго шевелил плечами, подпрыгивал на месте, что-то бурчал себе под нос. То отпускал плечевые обхваты, то подтягивал ножные. Наконец расстегнул карабин грудной перемычки и, сбросив парашюты, вытер вспотевший лоб.

— Вот теперь порядок,— сказал он.— Надевай подвеску.

Меня он тоже заставил попотеть. Зато теперь подвеска сидела как влитая, нигде не жала, нигде не болталась. Мы уложили парашюты в сумки и принялись укладывать в брезентовый мешок банки с консервами, пачки галет, круги колбасы, увязывать сверток с пешнями и лопатами. Стрелка часов подползла к двенадцати. Надо было поторапливаться. Я проверил, хорошо ли держится в ножнах десантный нож. Вместо пыжиковой шапки натянул меховой летный шлем с длинными ушами. Ну вроде бы все в порядке. Мы взвалили на плечи сумки с парашютами и направились к самолетной стоянке, находившейся неподалеку от палаток. Там стоял светло-зеленый узкотелый Си-47 на колесном шасси с традиционным белым медведем в кругу на носовой кабине и полуметровой, выведенной белой краской надписью: «СССР Н-369». Механики уже грели двигатели. Это и был самолет Метлицкого, с которого нам предстояло прыгать на полюс.

— Ну что, пожалуй, пора одеваться,— сказал Медведев, завидев, что к нам приближается Кузнецов в окружении штаба и командиров машин.

Мы надели парашюты, застегнули карабины ножных обхватов, сложили парашютные сумки, подсунув их под грудную перемычку.

Вспомнив свое боевое прошлое, Медведев строевым шагом, топая унтами, подошел к Кузнецову и, приложив руку к меховой шапке, доложил: «Товарищ начальник экспедиции, Медведев и Волович к выполнению парашютного прыжка на Северный полюс готовы».

Трояновский, приказав не шевелиться, обошел нас со всех сторон, стрекоча мотором своего «конваса». Он делал дубль за дублем, и мы покорно то поправляли лямки, то вновь застегивали тугой карабин грудной перемычки.

Тем временем на самолете Метлицкого уже запустили двигатели. Все жители ледового лагеря пришли пожелать нам счастливого приземления — летчики, гидрологи, бортмеханики, радисты. Чибисов что-то сказал Кузнецову и махнул нам рукой — пошли! Пурга, поднятая крутящимися винтами, сбивала с ног, и мы, подняв воротники, с трудом вскарабкались по стремянке в кабину и повалились на чехлы. Бортмеханик с треском захлопнул дверцу. Сразу стало темно. Замерзшие стекла иллюминаторов не пропускали света. Они казались налепленными на борт кружочками серой бумаги.

Гул моторов стал выше, пронзительнее, машина задрожала, покатилась вперед, увеличивая скорость, и легко оторвалась от ледовой полосы.

— Вы располагайтесь поудобнее,— сказал нам бортмеханик Константин Самохвалов.— Вот спальный мешок подложите. Если хотите, сейчас чайку организую. Да, вот еще что, Петрович. Может, будете прыгать в левую дверь? Она грузовая — пошире...

— Ну, молоток, Костя, правильно сообразил...— Петрович не договорил, заметив, что к нам пробирается Володя Щербина.

— Ну как самочувствие, настроение? — сказал Щербина, присаживаясь рядом на чехлы.

— Настроение бодрое, самочувствие отличное, только холодно и ноги затекли,— отозвался я.

— Значит, слушайте и запоминайте. Порядок работы будет такой. До полюса лететь еще минут тридцать. Как только выйдем на точку, определим координаты, так будем выбирать площадку для сброса.

— Постарайтесь,— сказал Медведев,— поровнее найти.

— А если не найдем, будете прыгать или обратно полетите? — ехидно улыбнулся Щербина. Но Медведев так на него посмотрел, что он шутливо-испуганно замахал рукой.— Ну, не серчай, Петрович, я же пошутковал. Так, значит, найдем площадку, сбросим две дымовые шашки. Скорость ветра и направление определим, а для вас, пока они дымят, хоть какой-то ориентир будет. Сделаем затем кружок над полюсом и, как только выйдем на боевой курс, просигналим сиреной. Тогда занимайте места у двери. Как услышите частые гудки — значит, «пошел». Ясненько?

— Все понятно,— ответили мы разом.

Щербина ушел и через несколько секунд появился снова с двумя литровыми кружками крепкого, почти черного чая.

— Значит, Виталий, действуем, как договорились,— услышал я голос Медведева.— Я пойду подальше к хвосту, а ты стань с противоположного края двери. Как услышишь сигнал «пошел», прыгай сразу следом за мной. Не то разнесет нас по всему Северному полюсу. И не найдем друг друга. В наших шубах не шибко побегаешь.

Пока мы обсуждали детали предстоящего прыжка, из пилотской вышел Чибисов.

— Подходим к полюсу,— сказал он, нагибаясь над нами.— Ледовая обстановка вполне удовлетворительная. Много годовалых полей. Площадку подберем хорошую. Погода нормальная. Видимость миллион на миллион. Через три минуты начнем снижаться. Как, Медведев, хватит шестисот метров?

— Так точно, хватит,— сказал Медведев.

«Только бы поскорее»,— подумал я. Самолет сильно тряхнуло. Он словно провалился в невидимую яму.

— Начали снижаться,— сказал Чибисов.— Ждите команды. А вы, товарищ бортмеханик, подготовьте дымовые шашки.

Костя подтянул к двери ящик, вытащил две дымовые шашки, похожие на большие консервные банки, и пачку запалов, напоминавших огромные спички с толстыми желтыми головками. Присев на корточки, он проковырял серебряную фольгу, закрывавшую отверстие в центре верхней крышки, и повернул голову в сторону Чибисова в ожидании команды.

— Бросай!

Бортмеханик чиркнул запалом по терке. Как только головка со змеиным шипением вспыхнула, он с размаха воткнул ее в отверстие и швырнул шашку в приоткрытую дверь. За ней — вторую. Шашки, кувыркаясь, полетели вниз, оставляя за собой хвостики черного дыма. Задраив правую дверь, бортмеханик взялся за грузовую. Он дергал ее что есть силы, обстукивал край двери молотком. Но все впустую: дверь не поддавалась. Загудела сирена. Мы было приподнялись, но опять вернулись на место. Кажется, сейчас мы начали нервничать по-настоящему. Чувствую, Медведев вот-вот взорвется, но молчит, хотя по лицу его и сжатым губам вижу, что стоит ему эта сдержанность. Все. Время упущено. Петрович не выдержал: черт бы побрал эту идиотскую дверь! Паяльной лампой прогреть бы.

Механик виновато молчит, но идея прогреть дверь ему понравилась. Он зажигает пучок пакли и подносит ее к замку...

Метлицкий заложил крутой вираж. Пошли на второй круг. Из проема двери в пилотскую высовывается голова в шлемофоне — это штурман Миша Шерпаков:

— Готовьтесь, ребята. Выходим на боевой курс. Ветер метров пять-семь в секунду, не больше, температура двадцать один градус.

Дверь наконец с хрустом открылась, и в прямоугольный просвет ворвался ледяной ветер, крутя снежинки. Яркий, ослепительно яркий свет залил кабину. Снова протяжно затрубила сирена, и мы поднялись с чехлов.

— А ну повернись, сынок,— сказал Медведев и, отстегнув клапан парашюта, еще раз проверил каждую шпильку. Он закрыл предохранительный клапан, защелкнул кнопки и повернулся ко мне спиной.— Проверь-ка теперь мой. Как, порядок? Тогда пошли.

Неуклюже переваливаясь, мы двинулись к зияющему прямоугольнику грузовой двери. У края я остановился, нащупал опору для правой ноги и взялся за красное вытяжное кольцо. Но меховая перчатка оказалась толстой, неудобной. Не раздумывая, я стащил ее зубами, затолкал поглубже за борт куртки и снова ухватился за кольцо. Холод стылого металла обжег ладонь, но я лишь сильнее стиснул пальцы. Я чувствовал себя словно перед штыковой атакой...

Внизу — сплошные ледяные поля. Они кажутся ровными. Но я знаю — это впечатление обманчиво. Просто солнце скрылось за облаками, и торосы, бугры, заструги не отбрасывают теней. Местами ветер сдул снег и обнажил голубые и зеленые пятна льда. Высота шестьсот метров, а до льда, кажется, рукой подать. Даже не по себе становится.

«Ту-ту-ту!» — завыла сирена. Это команда — «пошел». Прижав запасной парашют к животу, сильно отталкиваюсь ногой и проваливаюсь в пустоту.

— Двадцать один, двадцать два, двадцать три,— отсчитываю вслух заветные секунды свободного полета, но, чувствуя, что тороплюсь, досчитываю:— Двадцать четыре, двадцать пять...

Что есть силы дергаю кольцо. Повернув голову, вижу через плечо, как стремительно убегают вверх пучки строп, а купол вытягивается длинной пестрой колбасой. Вот он наполняется воздухом, гулко хлопает и превращается в живую сферу,— то сжимаясь, то расправляясь, они словно лихорадочно дышит. Меня швырнуло вверх, качнуло вправо, влево — и тут я ощутил, что как будто неподвижно вишу в пространстве. После грома моторов, свиста ветра — полная тишина и чувство спокойствия, словно где-то внутри меня расправилась сжатая пружина. Я с наслаждением вдыхал морозный воздух...

Преодолев минутную расслабленность, огляделся по сторонам. Самолет удалялся, оставляя за собой бледную дорожку инверсии. Неторопливо плыли подсвеченные солнцем облака. Внизу, насколько хватало глаз, простирались снежные поля. Ровные, девственно-белые, искореженные подвижками, похожие на бесчисленные многоугольники, окантованные черными полосками открытой воды. Высота уменьшалась, и я уже ясно различал гряды торосов, похожих на аккуратные кучки сахарных кубиков. С юга на север («А ведь, наверное, здесь везде юг»,— подумал я) тянулось к горизонту широкое разводье. Оно напоминало асфальтовое шоссе, пролегшее среди заснеженных полей.

Метров на тридцать ниже меня опускался Медведев. Его раскачивало как на качелях, и он тянул стропы то справа, то слева, пытаясь погасить болтанку. Это ему удалось не без труда.

— Андре-ей! — заорал я что есть силы.— Ура! — и, сорвав меховой шлем, закрутил его над головой, не в силах сдержать охватившее меня радостное возбуждение.

Медведев в ответ замахал рукой, а потом, ткнув пальцем в запаску, крикнул:

— Запасной открывай! Давай открывай запасной!

Я свел ноги, подогнул их под себя и, придерживая левой рукой клапаны ранца, выдернул кольцо. Клапаны раскрылись, обнажив кипу алого шелка. Я быстро пропустил кисть руки между ранцем и куполом и, сжав его, напрягся и что есть силы отбросил от себя в сторону. Но купол, не поймав ветер, свалился вниз и повис бесформенной тряпкой. Чтобы он быстрее раскрылся, пришлось вытащить стропы из ранца и рывками натягивать их на себя. Помогло. Порыв ветра подхватил полотнище, оно затрепетало, наполнилось воздухом и вдруг раскрылось гигантским трепещущим маком на бледно-голубом фоне арктического неба. До «земли» оставалось не более сотни метров. Меня несло прямо на торосы. Даже сверху торосы имели довольно грозный вид.

Я понимал, что мне несдобровать, если я угожу в этот хаос ледяных обломков. Надо во что бы то ни стало замедлить спуск. Память подсказала: надо уменьшить угол развала между главным и запасным парашютом. Ухватив за внутренние свободные концы запаски, потянул их на себя, стараясь как можно ближе свести купола. Напрягая последние силы, я с трудом удерживал парашюты в таком положении.

Скорость снижения немного замедлилась, но это уже не могло мне помочь. Гряда торосов, ощетинившись голубыми ребрами глыб, неслась навстречу. Я затаил дыхание в ожидании удара. И тут сильный порыв ветра подхватил меня и легко перенес через ледяное месиво. Чиркнув подошвами унтов по гребню, я шлепнулся в центр небольшой площадки и по шею провалился в сугроб. Мягкий снег залепил лицо, набился за воротник куртки, в рукава, за голенища унтов. Выбравшись из сугроба, тяжело дыша, я попытался раскрыть грудную перемычку, но тугая пружина карабина не поддавалась задеревеневшим от напряжения пальцам. Тогда я лег на спину, раскинул руки и закрыл глаза. Обострившимся слухом уловил, что неподалеку возится с парашютами Медведев. Слышал, как пробирается ко мне, увязая в глубоком снегу.

— Вставай, лежебока,—услышал над головой голос Петровича.— Радикулит наживешь.

— Так это же будет особый, полюсный,— сказал я, неторопливо поднимаясь на ноги.

Вдруг Медведев схватил меня в охапку, и мы начали тискать друг друга, крича что-то несуразное, пока не повалились, обессиленные, на снег.

— Все, Андрей, кончай. Надо делом заняться.

Я вытащил из-под куртки фотоаппарат и, несмотря на чертыхания Медведева, заставил его достать парашюты из сумки, снова надеть на себя подвесную систему, распустить купол по снегу. Щелкнув десяток кадров, передал аппарат Медведеву и, придав себе «боевой вид», застыл перед объективом старенького ФЭДа.

Увлекшись фотографированием, мы на некоторое время забыли, где находимся. Об этом напомнил зловещий треск льда и зашевелившиеся глыбы торосов. Не теряя времени, взвалив сумки с парашютами на спину, вскарабкались на гребень вала. На фоне бескрайнего, гладкого как стол ледяного поля, присыпанного снежком, четко рисовался зеленый силуэт самолета.

Мы спустились вниз, и пока Андрей Петрович, мурлыкая популярную летную песенку «Летят утки», запихивал что-то в сумку, я поставил друг на друга три плоские ледяные плитки, накрыл их белым вафельным полотенцем, достал из сумки небольшую плоскую флягу, две мензурки для приема лекарств, плитку шоколада и пачку галет.

— Прошу к столу, уважаемый Андрей Петрович!

Медведев повернулся и даже крякнул от удовольствия.

— Ну доктор, молоток! А я уж решил, что без праздничного банкета обойдемся.

Мы наполнили мензурки. С праздником. С Победой. С полюсом. Крепко обнялись. Это было девятого мая 1949 года.

Виталий Волович, доктор медицинских наук

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9705