Гранатова варакка

01 августа 1982 года, 00:00

Гранатова варакка

Несколько лет назад я работал на севере Карелии. Узнал, что в поселке Чупа остановилась экспедиция геологов-ленинградцев из треста «Русские самоцветы». И решил познакомиться с ними: меня давно интересовали карельские самоцветы и древние горняцкие традиции, которыми богат этот край. ...Геолог Александр Андреев раскрыл маленькую коробочку. Блеснул темно-красный камень. Он был красиво огранен.

— Гранат,— сказал Александр.— В южной Карелии, в районе Кителя, найдено месторождение ювелирных гранатов.

— А на севере Карелии?

— Здесь встречаются красный, желтый, черный гранаты. У каждого свое название. Черный — шорломит, желтый — гроссуляр, красный — альмандин. А еще есть гранат спессартин, в химический состав которого входит марганец, и гранат пироп, включающий магний... Самоцветов в этих местах великое множество, но цельные, пригодные для огранки — редки.

Александр достал из рюкзака несколько друз с красивым розовым оттенком.

— Это гранат альмандин из окрестностей Чупы. К сожалению, трещиноват. Но из него получится прекрасный абразив. В шкале твердости гранат занимает третье место — после алмаза и корунда. Между прочим, возле села Шуерецкого добыто уже несколько тонн неювелирных гранатов. А вот наши последние находки...— Андреев протянул крупные тяжелые сростки.— Это с Гранатовой варакки.

Я знал, что в здешних краях примитивные рудники с незапамятных времен называли варакками. Называют и по сей день.

— А где находится Гранатова варакка?

— Километрах в двадцати отсюда. Старые отвалы есть за Кривым озером...

Маленький катер «Навага» неспешно вез меня по Чупинскому заливу. Остановился он в крохотном ответвлении фиорда, над которым нависали серо-черные утесы. В скалах — лабиринт лестниц и дощатых мостков, ведущих к домикам биостанции. Между домиками качаются под ветром ярко-зеленые купы молодых березок, буйно рвется к свету ольшаник.

Разрешение взглянуть на Гранатову варакку я получил, хотя и не сразу: рудник находится на заповедной территории биостанции.

Поднялся наверх, на скалы. На ветру шумели сосны бора-беломошника, и отсюда, с этой головокружительной высоты, открывался величавый поморский простор. Суровыми стражами свинцово-серого моря стояли высокие скалистые острова, увенчанные темными шапками леса. По правую руку за кряжами и борами лежали старинные деревни — Кереть и Сон-остров, по левую — Черная река, Ковда, Княжная губа. Неподалеку узким клинком блеснули под пасмурным небом воды Кривого озера.

Я пошел в сторону озера. Его огибало подковой небольшое скалистое возвышение. Это и была Гранатова варакка. Вскоре набрел на одну из выработанных жил. Среди серых глыб полевого шпата лежали друзы багрово-красных гранатов. Встречались мелкие кристаллы и крупные, со стакан. Но в основном это были многогранники величиной с кулак, впечатанные в породу.

Посмотрел я на Гранатову варакку, полюбовался камнями, и все-таки чего-то мне не хватало, чтобы ожила в воображении картина заброшенного рудника. Много сказов и историй о «варацких дедках» ходит по карельской земле, услышать бы о Гранатовой варакке...

Вернулся в Чупу, поделился с геологами своими сожалениями, а Александр Андреев говорит:

— Про Ветрова слышал? Павел Семенович места эти хорошо чувствует. Многие годы рыбачил, «сидел» на заповедных островах — охранял их, а уж про гранаты все, кажется, знает. Настоящий камнезнатец.

Дом Павла Семеновича стоял на краю поселка, там, где скалы крутой стеной поднимаются над заливом. Ветров — подвижный, коренастый и веселый старик — встретил меня приветливо, без удивления. Не один вечер просидели мы с ним на берегу. Павел Семенович рассказывал, хитровато подмигивая глазом, и вязал сеть — вязальный челнок будто прирос к его рукам. Я слушал сказ и смотрел на даль Белого моря с россыпью темно-зеленых лесистых островов...

...Гранату и сейчас в наших краях много. Только фарт нужен, чтобы гладкий, без трещинок, камень найти. А фарт горбом не настигнешь. Помор привык своим рукам верить, а не слепой удаче. Когда руки дело делают, а не за фартом гонятся, знаешь, что кусок хлеба всегда себе достанешь. А когда гранатом займешься, не угадаешь, будешь ли завтра холодный али согретый, голодный али сытый...

Я с гранатами связался не по своей воле, а по милости судьбы.

Батя у меня вдовец был, мать ише молодой померла. Жил я с батей. Он рыбу вынал из Белого моря, как и другие работящие люди поморского чина. А ише охотничал. Медведей много взял и на рогатину, и на ружье.

Один раз не пришел он из лесу. И хоть было мне тогда двенадцать годиков, пошел я его искать. Потихоньку у дяди Фили ружье из сенцев вытащил и отправился по отцовскому путику.

Дядя Филя ружья быстро хватился — и за мной следом.

И наткнулся я в лесу на самострел. Пуля ударила в ногу, будто дрыном по ноге двинули. Истек бы кровью, кабы не дядя Филя. Нашел он меня, оторвал от своей рубахи лоскут, ногу жгутом перетянул. Я от боли-то сознания вовсе лишился: пуля кость задела. На руках принес меня дядя Филя домой.

А потом и отца нашли. Погиб он от другого самострела. Кому же понадобилось на охотничьем путике самострелы ставить? Уже потом узнал я, что сделали это богатые поморы Гнилухины. Моего отца они ненавидели, потому что тот не раз крамольные речи говорил против царя и богатеев. Со временем и меня свела судьба с Гришкой Гнилухиным...

Охромел я после ранения. Кость около ступни каким-то бугром наросла, и обыкновенные сапоги носить мне было тяжело. Пошел я к дяде Филе — он был деревенским сапожником. Посмотрел он на мою ногу и говорит:

— При поморском ремесле тебе за свою жизнь много сапог нать износить. Солена вода, она быстро сапоги портит. А на твою ножку не кажный мастер сапоги сошьет. Не хошь ли ко мне в ученье пойти?

Подумал я маленько. В те годы Советской власти не было, а значит, и школ никаких в поморских селах. У мальца одна наука: пойти зуйком в артель на ловецкий карбас, наживу на яруса насаживать, да бычков-керча-ков из сетей выпутывать, да артели уху варить.

Я в зуйках-то побывал. Хлебнул житейской каши, сваренной на слезах...

И махнул рукой на путину, пошел к дяде Филе в науку. Старик он был добрый, и я сразу к нему душой потянулся. Доброта среди людей — как раковина с жемчужиной среди обыкновенных раковин...

Вся изба у дяди Фили кожами пропахла. Он сам и дубил, и выделывал кожи. Шил из них бахилы, и сапоги-бродни, и праздничные сапоги с голенищами на манер бутылок, и для девиц козловые башмачки тачал. Вся волость к нему с заказами ходила, и даже издали приезжали.

За три года прошел я неплохой курс сапожных наук. А на четвертый год дядя Филя стал учить меня шить красные башмачки для самых богатых заказчиц. Делали их из особой кожи, а еще на них в два ряда нашивали пуговицы-чешуйки из мелких гранатов.

Как-то приходит к нам важная богатая старуха и для своей внучки заказывает красные башмачки с узорами. Мерку с ножки принесла. Когда ушла, дядя Филя сказал: — Вишь, для внучки заказ сделала, а вроде не так давно был и я молод, и она молода. Помню, пришла она, серебряный рубль принесла и босую ножку на низкий табурет для примерки приставила. Я так и обмер. А потом, когда сшил ей башмаки, говорю: «Вот бы мне тебя в жены взять, дак и жизнь мила бы стала». Говорю, конечно, несурьезно, потому что знаю: я гол как сокол, а у ее папаши пять коров да стадо оленей на окрестных ягельниках пасется, да овец немало. А изба двужирная, вся от добра ломится. Мне ли в такой дом женихом входить? Да и она это дело понимает. Засмеялась только и сказала: «Сшей мне такие сапожки, чтобы все были гранатовыми зернами как чешуей покрыты. Тогда и пойду за тебя замуж» Я молодой был, глупый. Работу забросил, брожу по скалам да по брошенным рудникам-вараккам, все ищу гранаты. Ну, сколько нашел, да ведь этого мало. Ушел на дальние варакки Много там гранатов сыскал. А когда вернулся, узнал, что зазноба моя уже замуж вышла. Вот и живу сейчас сам-перст...

Пролетело сколь-то времени, и сама девчоночка к нам в мастерскую заявилась — на примерку. Посмотрел я на нее — покатилось мое бедное сердце, как колобок.

Башмачки были готовы. Дядя Филя говорит мне:

— Возьми корзинку да уважь заказчицу, снеси ей башмачки.

Взял я корзинку, иду в избу, стучу в дверь. Эта девчоночка дверь и открывает. Все домашние к причалам да к амбарушкам ушли, рыбу с карбаса выгружать да солить.

Схватила Шура башмачки, к которым дядя Филя шесть гранатовых пуговиц приладил, убежала в другую комнату, а потом вышла оттуда павой, прошлась на каблучках передо мной.

— Ну, мастер, каково на мне башмачки сидят?

— Отменно,— сказал я. И вдруг, не знаю откуда и смелость взялась, сказал ей слова, которые от дяди Фили слышал: — Вот бы мне тебя в жены взять, так и жизнь мила бы стала,

Шурка нахмурилась сперва, потом закраснелась и говорит:

— Сшей мне красные сапожки, чтобы все они гранатами покрыты были, как окунь чешуей, тогда, может, и пойду за тебя.

Я низко поклонился ей и сказал:

— Спасибо тебе, девица, на красном слове. А сапожки такие я сошью.

Шел я домой и ног под собой не чуял от радости. Про хромоту свою и вовсе позабыл. Говорю дяде Филе:

— Помоги мне такие сапожки сшить, чтобы все были в гранатах, как окунь в чешуе.

Он головой покачал:

— И ты попался? Што, Шурка приглянулась?

— Ише как.

— Ну, сапожки-то сшить можно. А где гранатов столько достать? А сколько времени нать, чтобы огранить — ты думал? Эх, Павлуша, не достать тебе это яблочко. Приглядистое оно, да высоко на яблоньке висит. А яблонька-то к тому же за чужим забором...

— Все равно завтра же пойду в тайгу гранаты искать.

— Ну бог с тобой. Люди разны, и судьбы разны. Может, угодишь на фарт. Походи по тайге, а я начну кожу для сапог кроить. Самолучшую выберу.

Открывает он свой резной, медью окованный ларь и достает с самого дна кожу. Я так и ахнул — кожа дивного багряного цвета. Помял ее в руках дядя Филя — по коже будто пламя прошло.

— Как такая кожа получается?

— Эту кожу я сам выделал. Про корень калган слышал? Цветет желтым цветом эта трава, а корень толстый да красный. Наш купчина на том корне водку настаивает и пьет под малосоленую семгу, оттого у него с горюшка-печали срослась голова с плечами... Эту кожу я красил калгановым настоем да клюквенным соком, а чем ише — не скажу, секрет великий. Никто этого секрету, кроме меня, не знает. Мне он достался от деда, а тому деду — от своего деда. Отец сказывал, будто в великой древности предки наши шили сапоги для князьев. И считались сапоги эти такими драгоценными, что конных нарочных за ними посылали, а один князь, тоже хромой, вроде тебя, самолично сюда приехал. С тех пор и зовется будто бы наша деревня Княжая губа. Когда близко смерть почую, раскрою тебе тот секрет.

А мне дал мягкие бахилы, сшитые из тюленьей кожи.

— В такой-то обувке лучше. В болоте она не промокнет, на острых камнях не порвется. Сапоги, те скорее сносятся.

Ну, прежде всего пошел я, конечно, на Гранатову варакку. День был блеклый, сонный, слабый ветерок в березках шелестел. Лезу я на варакку, камни ногой переворачиваю — не блеснет ли где красная искра?

И вдруг остановился: на варакке — старуха с длинными седыми космами, на клюку опирается.

— Здравствуй, бабушка.

— Здравствуй, добрый молодец.

— Не пособить ли в чем?

— Незачем пособлять-то. Через четыре дни помру я.

— Откуда ж это известно, коли ты, бабушка, ише по вараккам лазаешь?

— Стар будешь — узнаешь.

— Зачем же ты пришла в эдакую даль?

— Проститься нать. У меня на Гранатовой варакке когда-то лихие люди единственного сынка убили. Нашел он в этих краях самоцветы. Один раз домой принес. А второй раз не вернулся. Когда ише живой-то был, дак сказывал, будто видел, как по его следам Гнилухин крался. Он небось и убил. Нешто у богатея совесть есть? А что Гнилухины гранаты в Питер ездят продавать, это ведь не секрет...

— Как тебя зовут, бабушка?

— А зачем тебе знать? Больше ты меня уж не увидишь. Сегодня я зовусь Судьба. И ты мое веленье выполнишь. Должен ты, парень, с Гнилухиным за их злодейства расквитаться. Так оно и выйдет. Я знаю, не перечь. И сделаю я тебе доброе дело — открою место, где гранатов много, их мой сынок сыскал. Видишь тот ручей? Спустись по нему, найдешь глинистый берег, на нем две березы рядышком растут. На одной березе знак ножом вырезан. Под этой березой в глине и покопайся... Только больших ям не делай, а маленькие зарывай. А то заметят Гнилухины — волками они по тайболе рыщут, корысти ищут.

Сказала старуха это и тут же пропала. Стою, глазами хлопаю, понять не могу — то ли приснилось, то ли привиделось.

Вечером того же дня принес я домой в кошеле гранаты. Кристаллы как на подбор — гладкие, чистые, солнышко в них так и играет. Дядя Филя увидел — на стуле подскочил.

— Где нашел? Кто подсказал?

— Бабушка Судьба,— говорю.

— Ладно, кто бы ни был, доставай с чердака гранильный станок, попробуем украсить сапожки, как для княгини. Да только знай: Гришка Гнилухин собирается к Шурке сватов засылать.

В ту пору пришла в нашу деревню новая власть — Советская. А потом интервенты нагрянули. Председателя Совета схватили, избили прикладами и заперли на своем пароходе. А секретарь Совета, Сережка Кручинин, в окошко выпрыгнул и в лес убег. Вскорости к нему другие мужики убегли, с ружьишками. Вышел красный партизанский отряд.

Гришка Гнилухин с двумя беляками нагрянул в нашу мастерскую. Схватил меня за грудки:

— А ну, хромой козел, показывай сапожки, которые ты Шурке сшить обещался.

— Обещался-то Шурке, а не тебе.

— А я тут теперича заглавный командир. Взводом командую.

Сволокли меня в амбар, связали. Гришка из мастерской принес сыромятную кожу. Положил на чурбак, начал острым ножом длинные ремешки нарезать. Я смотрю, молчу.

— Сейчас, значит, я ременную плетку плести буду. А ты думай. Сплету — буду тебя хлестать. Ежели не скажешь — из твоей спины такие же ремни буду резать и морской водой поливать. Ну, говори, где сапожки? И где ты гранат для них взял?

Сплел он плетку. Взял меня за воротник, ножом рубаху разрезал. И начал полосовать плетью. Почернело у меня в глазах, земля уплыла куда-то.

Очнулся вечером. Снова Гришка приходит. В руках у него наган.

— Ну что, спробуем оружие? Счас тебя в лес поведу.

Иповел он меня не куда-нибудь, а на Гранатову варакку. Я иду да потихоньку песню поморскую пою, чтоб виду не подать, что тошно мне, да и спина вся горит, будто кипятком облитая.

— Кончай петь,— говорит Гришка.— И говори, места гранатовые где находятся и где у старика сапожки спрятаны.

— Не скажу.

— Тогда вставай спиной ко мне, лицом к обрыву.

— Отчего ж спиной к тебе? Боишься мне в глаза смотреть?

Долго целился в меня Гришка, удовольствие свое растягивал. Потом опустил наган.

— Может, что скажешь перед смертью?

— Чего скажу? А вот чего. Каждая капля моей крови, которая на варакку упадет, новым зерном граната станет. Потому что я и камень — одно и то же. Я и лес — одно и то же. Я и море — одно и то же. А кто ты, Гришка? Чужой ты человек в этом мире. И придет время, отторгнет тебя родная земля, и море тебя не примет.

Выстрелил он. А стрелок-то был неважнецкий. Пуля мне в плечо попала. И упал я с каменного обрыва. Однако было в Гранатовой варакке, видать, что-то волшебное. Не дала мне она погибнуть. Упал я на плотный ельник, спружинили ветки, скатился я по ним на мшаные кочки. Ушибся, конечно, поцарапался, однако на ноги поднялся, побежал в лес. Гришка палил мне вслед, не попал. Добрался я к ночи до деревни. Веревки сумел перетереть о камень, рукавом рубахи кое-как рану замотал.

Пробрался в мастерскую. Тихо. Нащупал огниво, зажег коптилку с тюленьим жиром. Дядя Филя лежит на полу, носом к половицам, рубаха на спине разорвана, спина, как и у меня, исполосована плеткой. Мертвый дядя Филя-то. Больно стало на душе до того, аж задохнулся. Дядя Филя-то за родного отца мне был.

Вышел я в сени, нашел тайник. Взял ларец с сапожками, пошел к избе, где Шурка жила. Тихо в деревне, беляки всех собак перестреляли.

Постучал в дверь. Слышу, Шурка спрашивает:

— Кто там?

— Это я, Павел.

— Зачем ночью пришел?

— Свататься.

Она дверь открыла. Я к косяку прислонился, ноги не держат. Шурка как увидела меня — побелела вся.

— Я тебе сапожки принес, какие ты заказывала. Выполнил свое обещание. А ты свое выполнишь?

— Не до этого сейчас. Вот-вот родные придут, ише не знаю, как тебя встретят. Может, беляков кликнут. Пошли в баню.

Там Шурка мне рану перевязала, принесла чистую отцову рубаху и меховую жилетку.

— Ну, что делать будем? — спрашиваю.— Коли люб я тебе, давай сбежим к красным партизанам. Там в отряде нас по советскому обычаю обвенчают...

И ушли мы в лес.

Сергей Кручинин сказал мне:

— Оженить вас я имею полное право. Только справки о регистрации брака выдать никак не могу. Нету у меня бумаги. И ручки с пером нету. А также чернил.

— Ничего, сейчас все будет.

Вместо бумаги клок бересты я срезал. Потом перо чайки нашел. Потом черной чаги растер с одним корешком, кипятком заварил, и стали у нас чернила.

И окрутил нас Сергей, и справку с печатью выдал. И стали мы с Шурой мужем и женой, а также красными бойцами.

Отгремели выстрелы в беломорских лесах, выгнали беляков и интервентов. Но не все они ушли за кордон. В лесах ише прятались. Председатель Совета не вернулся — расстреляли. Стал председателем Сергей. Как-то ночью и его убили — выстрелили в окно из винтовки.

Однажды прихожу домой с охоты, тащу морских уток. Гляжу — дверь в дом распахнута. Пустой дом-то стоит, весь как есть пустой. Ни Шуры, ни ребенка. Побежал к соседской бабке. И она сказала:

— Приходил Шуркин отец, Данил Потапыч, сказал, будто в лесу тебя кто-то сильно поранил и ты пластом лежишь в деревне Ванькина Сельга. Шурка ребенка схватила да и ушла с отцом-то.

Честно говоря, испугался я. Чего задумал этот бирюк Данил, который беляков любил угощать?

Побежал по тропинке к Ванькиной Сельге. Добрых верст пятнадцать отмахал. Тем временем стало смеркаться. Верста до деревни оставалась, там был крутой спуск со скалы. В сумерках я и не заметил, что между двух сосенок на высоте сапога веревка протянута. И покатился со скалы-то. Встать на ноги ише не успел, а на меня уж навалились двое — Гришка и Данил Потапыч. Связали, голову тряпьем обмотали на тот случай, ежели заору. Потащили в кусты. Слышу — рядом лошадь всхрапнула. Погрузили меня на волокушу, повезли. Долго везли. Вот привезли, затащили в какую-то амбарушку, бросили на пол. Я головой ударился, загудело в голове-то. Веревку аккуратно сняли.

— Может, еще для кого-нибудь из красных веревка пригодится,— со смехом сказал Гришка.

Дверь захлопнули, засов задвинули, ушли. Долго я гадал, где нахожусь. Наконец понял. Эта избушка — медвежья западня. Кладут в нее приваду, а когда медведь найдет и потянет приваду — к ней веревка привязана и через дырку в потолке протянута к двери,— дверь захлопывается намертво. Дверь не сбоку навешена, а сверху падает в желобах. Крепко избушка сделана — не разломать ее медведю, а мне уж и вовсе не под силу. Значит, должен я тут помереть с голоду.

Однако в медвежьей ловушке я недолго просидел. Утро наступило, в крохотное окошко солнышко заглянуло. Слышу — шаги. Не по себе стало. Смерти не боюсь, да злодеи, того гляди, мучить начнут.

Дверь открылась. Заглядывает Данил Потапыч. Вид у него аховый. Морда вся исцарапана, нос распух — видать, ударили чем-то. А за Данил Потапычем Шурка стоит с ружьем в руках. Она, стало быть, и заставила его сюда прийти.

— Здорово, тесть,— говорю.— Кто ж это тебя так разукрасил?

Молчит, только носом сопит.

— Эх ты, деревина гнилая,— говорю.— И чего тебе по-человечески не живется? Внук у тебя есть — глядел бы на него да и радовался. Чего тебя, старого, на злодейства тянет? Какой дурной огонь в тебе горит?

Молчит. Бирюком смотрит. Да, чужая душа потемки. По-разному люди устроены. У одного от работы душа радуется. Он и избу срубит, и рыбы наловит, и в ремесле художество покажет. Радуется он и морю синему, и лесу зеленому, и тому, что живет на белом свете. И рад он соседу помочь, рад дружбу завести, и жену он любит, и детей растит. А рядом вот он, злодей. Не сидится ему на печи, нать ночью по лесам шастать, людей губить.

— Сергея-то ты убил? — спрашиваю.

— Нет. Это Гришка. Я верующий. Мне убивать вера запрещает.

— А меня в медвежьи хоромы сунуть да с голоду уморить — вера не запрещает?

Молчит.

— Вот что, дорогой тесть Данил

Потапыч,— говорю.— Не жить нам вдвоем по соседству. Либо ты меня порешишь, либо я тебя. Однако ты отец моей Шуры, и не хочу я, чтобы между нами кровь стояла. Иди с повинной к Советской власти — другого пути для тебя нету. Не мешай жить ни мне, ни Шуре, ни Ванятке маленькому. А Гришку я сыщу.

И сыскал я его. Жил он в дальней рыбацкой избушке и уворованными снастями рыбу ловил. Тем и кормился.

Долго мы с ним бились. А все-таки повязал я его. Взвалил на спину, потащил на себе, чтобы сдать злодея куда следует.

Тащил долго. Приустал, конечно. И вышел как раз на ту избушку, где мне довелось ночь провести. Ладно, говорю, я тебе не лошадь, не олень, таскать тебя, а посиди-ка в медвежьей хоромине да подожди маленько.

Закрыл его там и пошел за милиционером. На другой день пришли мы. Открыл я дверь — а Гришка висит в петле. То ли ухитрился руки себе развязать да сам и удавился, то ли позаботился кто-то, чтобы Гришка лишнего не рассказал.

Пролетели трудные годы. Жили мы не тужили, потом у нас еще дочка родилась. Когда стала невестой, тут уж я тряхнул стариной. Сшил ей башмачки из красной кожи, что осталась в мастерской. В них она и на свадьбе красовалась, выдал я ее за хорошего парня-помора.

Однажды привез я сына Ивана на Гранатову варакку, показал темно-красные кристаллы и сказал:

— А что, сын, не хочешь ли попробовать иметь дело с гранатом?

— Твердый этот камень — гранат.

— Вся жизнь, сын,— красный гранат. Тверда она. И чтобы гранить ее, великое мастерство нужно. А твердости не нать бояться.

Говорит мой сын:

— Вот, батя, ты хорошо умеешь гранаты гранить, много лет с ними дело имел. А рассказали тебе твои варакки да леса, отчего это кристаллы такие красивые и в такой форме на свет появились?

— Ответ на это может дать только сама матушка-природа. А она великая молчальница.

— А я все ж попробую ее поспрашивать.

И вышло так, что стал мой сын геологом, ученым человеком. Бывало, приедет в гости, рыбку мы с ним поудим, и спрошу я его:

— Ну как, ответила тебе матушка-природа, какие силы волшебные гранят кристаллы в их естестве?

Смеется:

— Нет, не ответила покуда, батя. Да и вопрос не прост. Кто его знает, может, в нем и заключена самая главная природная тайна...

В. Опарин

Карелия

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 6757