Быть чабаном

01 февраля 1982 года, 00:00

Быть чабаном

Директор совхоза «Бахарден» Агаджан Язклычев познакомил меня со стариком в халате и огромной туркменской шапке. Мелкие морщинки, начинаясь от глаз, веером расходились по его лицу. Казалось, оно всегда светится улыбкой, хотя старик был серьезен.

— Пишик-ага,— представил его Язклычев.— «Ага» знаешь? По-нашему «старый человек». Пишик-ага Дурдыев. Он тебя поведет в пустыню. Лучшего проводника не найти. Пара-шара много?

Я кивнул головой. Что «пара-шара» — «барахло», догадался без пояснений.

— Ничего, машина пойдет. Заодно муку в бригаду возьмете. Ну счастливо!

Вскоре мы ехали по узкой дороге среди барханов, поросших саксаулом и акацией. Подъемы и спуски, короткие, с ветерком пробежки по такырам, ровным как стол, и снова барханы... Лишь изредка однообразие песков нарушали колодцы на такыре или цистерны с водой и поилками для овец. Где-то на полпути миновали небольшой поселок Кырпыли — несколько десятков глиняных домов, беленькая с деревцами вокруг школа, чайхана. И снова потянулась пустыня...

Мысли мои кружились вокруг недавнего разговора с директором совхоза.

— Зачем гость из Москвы хочет забраться в Каракумы и пасти там овец? — спросил Язклычев.

Я был готов к этому вопросу.

— Затем, что нет лучших знатоков пустынного овцеводства, чем туркменские чабаны. Их труд для каждого биолога — синоним вековой народной мудрости. Их опыт изучают давно, и весьма успешно. Но сейчас этология, наука о поведении животных, которой я занимаюсь, продвинулась далеко вперед, и теперь можно объяснить многие, даже очень сложные, приемы чабанов и найти новые пути управления стадами...

Переведя дыхание, я продолжил бы доказательства, но Язклычев перебил меня:

— Ты деда знал?

— Много о нем слышал.— Я обрадовался. Если директор совхоза вспомнил Ивана Александровича Мосолова, легендарного «деда», он не мог не сочувствовать нашему делу.

Балтийский моряк Мосолов, когда кончилась борьба с басмаческими бандами, увлекся чабанской наукой. Его соратница — академик и Герой Социалистического Труда Нина Трофимовна Нечаева рассказывала мне в Ашхабаде, как вместе они работали на первой пустынной станции, вместе начинали в тридцатых годах изучение пустыни, ее пастбищ, маршрутов отар. Когда-то баи делили между собой пустыню и колодцы, определяли пути кочевий. Коллективизация потребовала пересмотреть многое в чабанском деле и овцеводстве в целом, которое всегда было одним из главных богатств и забот Туркмении.

Рассказ Нечаевой, книги, описавшие то, что тысячи лет было лишь изустным преданием, не могли не волновать. Хотелось скорее уйти в пустыню, чтобы продолжить изучение опыта туркменских чабанов. Без пастушества и сегодня не обойтись. Пустыни и степи кормят мир мясом.

Присматриваясь к тому, как Язклычев слушал меня, я все больше ощущал сложность характера этого человека. Сквозь решительные, властные черты лица вожака большого совхоза просвечивали вдумчивость, неторопливость в мыслях, уважение к собеседнику, так знакомые мне по общению с пастухами.

— Трудно быть чабаном. Сам знаешь, никто не хочет спать у костра,— заметил директор.

— Нужно научиться управлять отарой издалека, не ходить за ней следом. Тогда многие трудности исчезнут, пастушество станет иным...

— Ну что ж, такая наука нужна. Поезжай — работай, думай. Пошлем в лучшую бригаду.

...Уже темнело, холодало, а по сторонам тянулись все те же барханы, дорога казалась бесконечной.

Наконец мы добрались до бетонной прямоугольной кошары. Подошел человек, поздоровался со всеми за руку. Мы перетаскали мешки с мукой, сложили их у стенки. Машина отправилась обратно, увозя встречавшего нас человека. Это был Нурягды, бригадир, он отправился в Бахарден за подкормкой для овец.

Не зная, куда себя деть, я сиротливо бродил у кошары, а Пишик-ага тем временем принес вязанку веток саксаула, запалил прямо у стенки кошары костер.

— Ты, если хочешь, кушай,— сказал он мне,— а я пойду верблюдов проверить.

— Ночуем здесь? — Это был глупый вопрос, и объяснялся он лишь тем, что я не мог понять, добрались ли мы до бригады. Не было ни овец, ни дома, ни палатки, вообще ничего, что можно было бы принять за хозяйство бригады. Назначения пустой, безжизненной кошары я пока не знал.

— Здесь ночуем,— ответил Пишик-ага.

Костер горел хорошо. Огонь освещал небольшую площадку вокруг, дальше простиралась непроглядная тьма. Наконец из этой тьмы донесся топот овец, блеянье. Приближалась отара. Пишик-ага вернулся с молодым пастухом Овезли. Старик постелил на песок кошму. Я достал свою камчатскую меховую одежду, чтобы не замерзнуть ночью. Уже засыпая, почувствовал, как Пишик-ага заботливо укрыл меня шубой...

С утра вместе с Пишик-ага мы отправились в отару. Старик охотно отвечал на мои вопросы и рассказывал сам. Ему сразу же понравилось учить меня туркменским словам.

Вот на снегу встретилась цепочка следов, словно отпечатки детских ножек.

— Кырпы,— объяснил Пишик-ага.— Кырпы.— Сломав веточку, он приставил ее торчком к своему боку.

— Дикобраз,— закричал я, радуясь, что догадался.

— Илан,— чертил старик палочкой по снегу извилистую линию.

— Змея.

— Когда я родился, вот такой был.— Пишик-ага смешно надул щеки, сузил глаза, потом зашипел.— Как кошка. Отец назвал Пишик — по-туркменски «кошка». Теперь Пишик-ага.

У старика и впрямь было округлое лицо. Удивительно, как легко он двигался, сбегал с барханов. Из-за огромной кудрявой шапки фигурка Пишик-ага казалась мальчишеской.

Особенно много я его расспрашивал про овец. Различает ли он отдельных животных, как проверяет, не остались ли овцы в песках? Пока мои вопросы были не очень дельными: я плохо знал овец, а опыт работы с оленями помогал мало. И ответы Пишик-ага были не слишком интересные.

— Которых знаю, которых нет. Больше не знаю. Каждые два дня считаем овец в отаре — так и узнаем, все ли дома.

В первый же день я убедился, что в пустыне отара расходится гораздо шире, чем в горах. Чабаны не препятствовали этому, они шли все время справа, поджимая овец влево. Несмотря на вольную пастьбу, животные держались довольно близко друг от друга, небольшими группами голов по 20—30. Я обратил также внимание на многочисленные цепочки овец, переходившие с места на место. Это были те же колонны, что я видел в Таджикистане. Может быть, название «колонны» и не слишком подходило для овечьих верениц, но я уже привык к нему.

Пишик-ага довольно быстро убедился, что моя работа не мешает отаре спокойно пастись. Часа два он походил со мной, а потом ушел к кошаре. Мы остались с чабаном Овезли вдвоем в пустыне, если, конечно, не считать отары.

Я поднимался на поросший кустарником песчаный бугор, на минуту останавливался, чтобы оглядеться вокруг, и спускался в котловину. По склонам бугров, задерживаясь у кочек с сухими хвостами селина, паслись овцы. Завидев меня, они тревожно оглядывались на соседок, какая-нибудь трогалась первой, и за ней тотчас же выстраивались вереницей другие.

То подходя к отаре со стороны, то тревожа овец из глубины стада, я мерил на глаз дистанцию, с которой они пугались. Снимал кинокамерой, как воспринимают друг от друга сигнал тревоги соседние животные. Уже в Москве, рассматривая кадры кинопленки, я убедился, что во время пастьбы овцы следят лишь за поведением ближайших двух-трех соседей. Если же отара была встревожена, бегство одной группы овец воспринималось другими даже с двухсот метров.

Песчаные бугры, вроде бы и не слишком одинаковые, создавали монотонный пейзаж. В нем не было простора. Глаз терялся в лабиринтах холмов, гребней, котловин. И лишь геодезическая тренога, видневшаяся километрах в пяти к северу, позволяла мне как-то сориентироваться, найти себя в этом узорно-запутанном мире.

И тренога, и Овезли, темную фигуру которого я временами замечал на одном из барханов, всякий раз оказывались совсем не там, где я ожидал их увидеть. Я не понимал, ни куда движется отара, ни как ей управляет Овезли. Казалось, овцы разошлись от горизонта к горизонту.

В нашей отаре было 755 овец и 55 коз. В первые дни я пытался запомнить хотя бы некоторых из них и как будто преуспел в этом. Быстрее всего я познакомился с козами. Тут помогали и рога, и пестрота окраски, и разница в размерах. Завести знакомых овец оказалось труднее. Мне удалось запомнить лишь приметных животных. Несколько овец хромали, у некоторых были обломаны рога или чем-то резко отличалась окраска. Конечно, я быстро взял их на заметку. Список таких овец постепенно увеличивался. Плохо лишь, что я не мог их различать издалека. Между тем это было необходимо. Первые наблюдения показали, что многие овцы держатся в одном и том же месте отары. Были передние и отстающие, правые и левые, те, что пасутся с краю, и те, что предпочитали находиться в гуще отары. Но все это требовалось доказать. Отара то и дело совершала круг, овцы перемешивались. Одни паслись, другие деловито шли мимо них. Мне хотелось понять, что заставляет их менять место пастьбы? Кто из животных начинает движение, выбирает его направление? Кто первый пугается, поворачивает вспять, пытается смешаться с гущей отары, когда чабан звонко, тонким голосом кричит: «Оуш!» — «Тихо, тихий ход!»

Из Москвы я привез с собою небольшой рулон марли. Выкроив из нее достаточные по размеру полотнища, написал на них черной краской большие номера и попросил Пишик-ага поймать овец. Для начала мы решили пометить двух передних, двух средних и двух задних животных. Лентяйку, которая предпочитала пастись далеко позади отары, мне не нужно было и помечать. Я уже успел запомнить ее. Как видно, эта мудрая овца не гналась за вкусным кормом, не стремилась обогнать других овец в поисках его, а доедала то, что осталось после прохождения отары. Но зато уж здесь она паслась вдосталь и трогалась с места не раньше, чем ее подгонял чабан, или уж если отара уходила совсем далеко.

Теперь у меня появилось новое занятие. С очередного высокого бархана я в бинокль высматривал «номерных» овец и отмечал, где они находились. К вечеру подвел итоги работы, и результаты мне не понравились. Практически ни про одну из «номерных» овец нельзя было сказать, где это животное предпочитает пастись.

Примерно каждые сорок минут отара поворачивалась вокруг своей оси, передние овцы оказывались то сзади, то в центре отары, то снова выходили в авангард.

Тогда я принялся следовать поочередно за каждой из «номерных» овец. Наблюдая за «пятой» овцой, я подметил интересную особенность. Она догоняла отару по следам одной из идущих впереди. Догнав, обходила ее сбоку; делала еще несколько шагов вперед и начинала пастись. Вскоре я заметил, что такой же тактики придерживаются и другие овцы. На песке оставались торные тропинки. Я не поленился пересечь пастбище, где только что прошла отара, и подсчитать, сколько же она оставляет следов. Как я и предполагал, на песке оказалось чуть больше сотни тропинок, тогда как мы вели по пустыне больше восьмисот животных.

Особенно интересным оказалось поведение «второй» овцы: поражала ее самостоятельность. Она переходила с места на место, не обращая внимания на соседей. Наоборот, я заметил, что за ней неуклонно следовали три овцы, можно сказать, ее подружки. По крайней мере, «моя» овца не отгоняла их, позволяла кормиться рядом, не убегала прочь. Впрочем, они обычно паслись на полкорпуса сзади, не мешая ей и не составляя конкуренции.

Когда отара поворачивалась, «вторая» овца нередко оказывалась в арьергарде. Некоторое время она паслась здесь, но, видимо, теснота ей не нравилась, она прекращала пастьбу и, выбрав направление, шла, уже нигде не задерживаясь, пока не оказывалась снова впереди стада.

За такими наблюдениями дни проходили незаметно. Для меня уже привычными стали работа в отаре, ночлеги в песках. Каждый третий день мы поворачивали отару назад, к цистерне, поить овец. Дважды никого там не заставали и, напоив животных, вновь уходили в пустыню. Пишик-ага расчетливо использовал пастбища по секторам, так что всякий раз справа от нас оставался уже стравленный участок. Овцы не любят кормиться там, где еще сохранился запах прошедшей недавно отары, ищут чистое место. И эта особенность поведения помогает управлять отарой: не опасаешься, что овцы уйдут на уже стравленный участок.

Предполагалось вернуться к водопою завтра, и я затеял суточное дежурство. Каждые четверть часа записывал, какая часть отары пасется, какая переходит на новое место, собравшись в походные колонны. Отдельно отмечал легших на отдых. Кроме того, измерил шагами пройденный овцами путь, ширину использованной полосы пустыни, записывал еще многое другое. Почему-то, когда наблюдаешь за животными, все время видишь что-то интересное. С полудня чабаны стали подгонять овец энергичнее, вскоре собрали их воедино. Километра три мы прошли ходом. За барханом показалась цистерна и машина-водовозка. Разом отара загомонила, кинулась к машине.

— Любят ее. Знают, что воду дает,— смеялся Пишик-ага.

У машины нас ожидал Нурягды. После его короткого приказания Овезли поймал овцу, повалил, связал ноги. Подошел Нурягды, что-то пошептал — видимо, помолился за ее душу — и перерезал горло. Кинжал у него был такой внушительный, что я невольно вспомнил: в былые времена туркмены слыли отважными разбойниками, попортившими немало крови окрестным эмирам.

Пока Нурягды обдирал овцу, Пишик-ага с помощью шофера и Овезли напоил отару. Протянув резиновый шланг от машины, шофер наливал воду в бетонные поилки, а Пишик-ага, отталкивая наиболее нетерпеливых овец, следил за порядком. Одновременно могли пить несколько десятков животных, остальных Овезли удерживал в стороне, пропуская на водопой группами.

Глядя на толпящихся овец, я опять подумал — до чего они похожи...

В нашем институте работал Дмитрий Викторович Радаков, он изучал поведение океанических рыб, нырял за ними в океан в скафандре или батискафе. Мы дружили с ним, часто беседовали.

— Ваши олени отличаются друг от друга, у них есть более сильные животные, есть вожаки. А мои селедки все одинаковы, представьте себе сотни тысяч совершенно одинаковых селедок,— говорил Радаков.

Дмитрий Викторович показывал отснятые под водой фильмы, где гигантские стаи селедок кружили в загадочном хороводе. Я вспоминал эти фильмы, сидя на склоне бархана над отарой, она напоминала мне стаю рыб. Вдруг возникавшие «течения» выносили наружу группу животных, образовывался выступ, щупальце. Если Овезли успевал напугать овец, они поворачивали вспять. Однако случалось, «щупальце» отрывалось у основания, и группка бегом устремлялась к воде.

Кто из овец был инициатором этих движений, заметить было невозможно. Радаков, рассматривая свои кинопленки, убедился, что постоянных вожаков у селедок не было — желание двигаться в одном направлении возникало сразу у нескольких рыбок. У стаи появлялся коллективный вожак. Понять, как это происходит у овец, без кинокамеры я не мог.

После водопоя отара легла отдыхать, а мы принялись за тушенную в сале баранину — коурму. Чудная вещь коурма, особенно когда макаешь в нее лепешку да еще удается подхватить, прижать к лепешке кусочек мяса...

Следующие два дня мы вели отару довольно быстро. Нурягды был недоволен пастбищами, искал более богатые. Пожалуй, мы зря торопились. Скоро расстояние до кошары показалось нам слишком большим.

К вечеру чабаны стали с беспокойством посматривать на небо, о чем-то советовались друг с другом. Я тоже чувствовал себя неважно. Казалось, что-то должно перемениться вокруг, может быть, погода.

Проснулся от ощущения тяжести. С усилием отвалил полу дохи, которой укрылся с головой. Все вокруг покрывал толстый слой снега. Тяжелые хлопья продолжали падать. Я с удовольствием нырнул под шубу, как в берлогу. Однако сон не шел. Снова выглянул из-под шубы и понял, почему беспокоюсь. Я остался один. Ни чабанов, ни отары рядом не было.

В тревоге, то и дело просыпаясь, вылезая из-под шубы, я едва дождался утра. На рассвете из снежной пелены внезапно вынырнул Пишик-ага с верблюдами. Не знаю, как он смог их отыскать. Пишик-ага был сильно встревожен и оттого немногословен. Я помог ему собрать наше небогатое хозяйство, связать вьюки и погрузить их на верблюдов.

Уже рассвело, однако из-за снежной завесы я едва мог разглядеть гребни соседних барханов. Но Пишик-ага уверенно вел верблюдов, то ныряя в котловину, то поднимаясь на гребень. Через час мы догнали отару. Снегу навалило уже выше коленей. Овцы глубоко вязли, не хотели идти вперед. Как только чабаны оставляли их в покое, они собирались в плотные кучи головами внутрь и так стояли. Снег быстро укрывал их спины толстым одеялом. Видя, с каким трудом чабаны направляют отару вперед, я спросил Пишик-ага, почему нельзя подождать. Может быть, лучше, если отара постоит. Глядишь, и разъяснит. Но Пишик-ага только тихо сказал, глядя мне прямо в глаза: «Наверное, все бараны помирай». Лишь после его слов я осознал всю меру опасности, грозившую отаре. Забегая вперед, скажу, что и по сей день неясно, почему пустынные овцы в таких количествах гибнут во время сильных снегопадов. Они собираются в кучи и так стоят двое-трое суток, пока все не начинают ложиться, падать. Может быть, они устают, может быть, слабеют без корма, без воды.
Трудно сказать.

Дав отаре передышку, чабаны снова направили ее вперед. Моя «вторая», самостоятельная, овца теперь была героиней. Главным образом она служила чабанам вожаком. Они направляли вслед за ней других овец. Даже та коза, что обычно вела отару, теперь то и дело хитрила, старалась спрятаться в глубь отары, не идти первой. У нее были слишком короткие ноги. С какой-то непонятной гордостью я смотрел на «вторую» овцу. Да и чабаны не очень торопили ее. Конечно, мы все четверо по очереди шли впереди отары. Пишик-ага вел верблюдов, чтобы как-то наметить, намять дорогу в снегу. Те восемь километров, которые накануне отара прошла с легкостью, теперь показались нам немыслимо длинными.

К вечеру мы прошли едва полпути. Нурягды предложил мне и Пишик-ага отправиться с верблюдами к кошаре и устроиться на ночлег. Сам Нурягды собирался остаться с Овезли у отары, если удастся, подогнать ее поближе к кошаре, а нет — ждать утра. Овцы, вялые, безучастные, стояли, плотно прижавшись друг к другу, опустив головы. А снег все продолжал идти.

Я послушался чабанов, и мы вместе с Пишик-ага отправились к кошаре. Не было смысла упрямиться. Я не знал, чем могу помочь. Чабаны надеялись, что возле кошары окажется машина, удастся известить совхозное начальство о беде, попросить помощи. Впрочем, они понимали, что и без того весь район, да и не только район, сейчас поднят на ноги. Конечно, уже все знали о беде в Каракумах, думали, как помочь.

Пишик-ага взобрался на верблюда, а я шел позади. Идти по следам было не так уж тяжело, и мы без приключений часа через два добрались до места. У кошары стояла водовозка. Использовать машину мы, конечно, не смогли. Ее шофер, совсем молодой парень, без конца повторял, как он был напуган, когда снег стал все больше заметать дорогу. Дорога в поселок ему была отрезана, и он стал пробиваться обратно к нам.

Втроем мы скоротали ночь и на рассвете вернулись к отаре. Пишик-ага ехал на переднем верблюде, а мы с шофером на заднем. Даже верблюдам было нелегко вышагивать по рыхлому снегу. Пустыня преобразилась. Конечно, я совсем не ориентировался, целиком доверяясь чутью Пишик-ага, его знанию этих мест.

Отару мы встретили в пути. Чабаны упорно вели ее к кошаре.

Нам в общем-то оставалось совсем немного. Как и накануне, мы мяли впереди отары дорогу, стараясь облегчить овцам путь. К вечеру все чаще позади отары оставались лежать обессилевшие животные. Уже в полной темноте мы загнали овец в кошару и, не ложась спать, отправились обратно. Снегопад не прекращался, но дорога, пробитая отарой, была хорошо заметна. К тому же посветлело, снежные хлопья как будто поредели. Мы грузили по четыре овцы на верблюда и отвозили их к кошаре. Наконец к утру и эта работа была закончена. Постелив кошмы в кошаре, накрывшись шубами, мы заснули рядом с овцами.

Еще два дня мы провели в снежном плену. Хотя снегопад перестал, пасти овец было бесполезно. Труднодоступный корм не окупил бы их усилий.

Как ни мало я знал туркменских слов, все же понимал, что чабаны без конца обсуждают, что делать, сердятся на свое начальство, не доставившее вовремя в кошару запас корма. За два дня ожидания некоторых овец пришлось прирезать. Они не выжили бы. Понятно, что недостатка в корме, мясе мы не испытывали. Трудно было приносить дрова. Приходилось ездить за ними на верблюде. Я подумывал, что здесь не помешали бы лыжи.

Наконец загудели долгожданные моторы. С большим трудом проминая снег, к кошаре приближался «Кировец» с тележкой, а за ним еще две машины. Они были нагружены перемолотой верблюжьей колючкой — очень питательным кормом, любимым и верблюдами и овцами.

Постепенно жизнь в пустыне налаживалась. Проезжавшие мимо нас люди рассказывали о том, как пережили снегопад другие бригады. На соседнем с нами Культакыре жила семья Агалиевых: отец, мать и четыре сына. Они спасли стадо совхозных верблюдов и отару овец. На Культакыре стоял большой глиняный дом и несколько сараев. Когда начался снегопад, Агали-ага загнал овец прямо в дом и в сарай. Он не пожалел ни ковров, ни кошмы. Говорят, что когда отара покинула дом, на полу слой овечьего помета был толщиной в штык лопаты. По общему мнению, наша бригада отделалась довольно легко. Немного покормив овец, дав им поднакопить силы, мы снова начали пастьбу.

День за днем уходим вдвоем с Овезли в пески. Снега почти нет, и песок закаменел. Ветер. Не слишком морозно, но на ветру коченеешь, плохо гнутся пальцы, все внутри сжимается в комок. Засунув руки в карманы, ссутулившись, медленно бредем за отарой. Где-то наша пастушеская удаль...

Иногда Овезли бросает спичку в куст селина. Не с первой, так со второй спички куст вспыхивает, и мы минуту-другую греемся в белом дыму.

После короткого отдыха снова пастьба.

Отара теперь уже не была для меня беспорядочным скопищем. Я знал, где у ней «голова» и «хвост», где правая сторона и левая. Теперь у меня всюду были знакомые овцы. Я умел пересечь отару, не нарушив ее спокойствия, направления движения, умел вернуть далеко отбившихся овец. Тех, что только лишь собрались отколоться, поправить было проще. Стоило свистнуть, прикрикнуть, как они поворачивали вспять. Овезли в таких случаях кричал: «Оуш!»

Иногда я часами ходил за чабаном по пятам. Чаще мы находились справа от отары. Неожиданно я узнал от Пишик-ага, что в этом есть глубокий смысл. Каждого молодого чабана прежде всего учат: «Ходи справа от отары». К этому привыкают и овцы: человек — и угроза и защита в одном лице — всегда справа.

Пишик-ага объяснил мне и замечательный прием «агдараш». Дождавшись, пока овцы широко разойдутся по пустыне, чабан кричит: «Агдараш!» — и тотчас овцы, не прекращая пастьбы, начинают поворот влево. Ведь они привыкли, что человек всегда справа. Если не послушаешься, он будет сердиться, кричать, бросит палкой, все равно заставит повернуть. Оттого более умные овцы и козы предпочитают пастись на левом фланге, подальше от человека, двигаться по малому кругу. Здесь, в левой части, как бы центр тяжести отары, вокруг которого вращаются по большому кругу молодняк, овцы без ягнят, более подвижные животные, не любящие тесноты.

Отара привыкает крутиться влево и продолжает поворачиваться, даже если оставить ее на несколько часов без внимания. Только когда хотят распустить овец пошире, заходят слева, навстречу вращению, как бы разворачивают клубок.

Вечером у костра, обсуждая с Пишик-ага методы управления стадами, я услышал от него замечательное суждение, зачем вообще пасут овец.

— Ты думаешь, мы не думали над этим или наши отцы этого не знали? Овца и коза дома не знают, домой не приходят. И лошадь возвращается, и верблюд, а овца и коза умрут в пустыне без воды, а домой дороги не найдут. Поэтому мы их пасем: в пески водим, кормим, обратно гоним, поим.

Я напомнил Пишик-ага, что овец, живущих в кишлаках, утром выгоняют на выпас, а вечером они нередко сами возвращаются домой. И другой пример: диких баранов, предков наших домашних, никто не пасет, а они сами находят убежище, и корм, и воду. Я рассказал, что один путь — как не пасти овец — уже найден. Это разгораживание пастбищ. Способ простой, но не самый лучший — дорогой и требует немало труда. Можно было бы распустить овец по пастбищам, не ходить следом за отарой, но как их вновь собрать? Следить за тем, куда они пойдут, помогла бы авиация, радиопередатчики на животных. Но чтобы собрать животных, нужно хорошо знать законы стада. Многое можно придумать, чтобы облегчить труд чабанов...

Пишик-ага слушал меня внимательно и время от времени переводил Овезли. Ясно было, что этот разговор их заинтересовал...

Леонид Баскин, доктор биологических наук

Фото автора и В. Орлова

Просмотров: 6432