Кумык из рода Половецкого, или Открытие самого себя

01 февраля 1991 года, 00:00

Кумык из рода Половецкого, или Открытие самого себяВдали, в розовом тумане восходящего солнца, среди степи виднелось что-то неясное, огромное: не то синеющий лес, не то застывшее облако. Но то был не лес. И не облако.
— Яхсай, — безразлично произнес шофер. И я почувствовал, как заколотилось мое сердце.

Вот уже обозначились дома. Много низких домов с покатыми крышами, с огромными верандами, окруженные садами. Вот уже ясно различались трубы, над которыми зависли белые клубы дыма... А сердце не унималось, искало выход наружу.

Аул Аксай — родина моих предков. Здесь родился мой прадедушка Абдусалам Аджиев (Пусть простят меня предки, ведь по кумыкским обычаям я не имею права называть старших полным именем. А как иначе рассказать нашу историю?), и все радовались его появлению: без устали палили из ружей в воздух, гарцевали, праздновали несколько дней подряд, как велел обычай, — человек родился! Сюда, в Аксай, прадедушка привез свою первую жену — чеченскую красавицу из рода Битроевых, Батий, а всего у него было четыре жены, Батий была старшей. Первенца они назвали Абдурахманом, в честь моего прапрадедушки, потом у них родилось еще одиннадцать детей, но лишь шесть выжили. Среди них — Салах, мой дедушка. А вот дети Салаха родного Аксая уже не знали. Дядя Энвер родился в Санкт-Петербурге, потому что там дедушка учился на инженера, там он и женился. Отец мой увидел свет в Темир-Хан-Шуре, тогдашней столице Дагестана, где ненадолго поселилась после Петербурга молодая семья инженера, ведь бабушка закончила консерваторию, была пианисткой, а в Аксае ей не хватало бы общества. Тогда окружению придавалось очень большое значение...

С тех пор столько воды утекло. Далеко разбросала плоды наша аксайская яблоня. Когда я ехал в аул, то не знал о ее щедрости, даже не догадывался — в нашем доме, как и во многих других домах, не принято было вспоминать. Никогда! Ничего!

Я родился и вырос в Москве, закончил университет, защитил диссертацию, объездил страну вдоль и поперек и всю свою жизнь верил, что история фамилии Аджиевых началась после 1917 года... Долго же тянулась болезнь.

К счастью, есть голос крови! Искать, свои корни я и поехал в Аксай, старинное кумыкское селение на севере Дагестана.

Когда побываешь там, то невольно задумаешься: а верно ли, что Дагестан зовется «страной гор»? Лишь половина республики гористая, другая половина — Кумыкская равнина, где земля будто разглажена ветрами, будто распахнута солнцу — открытая, гостеприимная, добрая. Такие же и люди, веками живущие здесь.

Степной Дагестан... Что известно о нем сейчас? Да и вообще кто-нибудь вне Дагестана слышал о кумыках — моем древнем народе с разбитой судьбой? А ведь еще сто лет назад наш язык был языком общения на всем Северном Кавказе. Из далеких горных селений приходили в наши аулы учиться кумыкскому языку и культуре...

Понимаю, рассказывать о своем народе крайне сложно — всегда рискуешь либо что-нибудь упустить, либо, что вероятнее, преувеличить. Поэтому буду говорить больше о своей фамилии, когда-то очень знатной и уважаемой в Дагестане, об Аджиевых, о том, что сделали с ними. К сожалению, наш род разделил судьбу кумыкского народа. И это, увы, не преувеличение.

Брокгауза и Ефрона, вернее — их знаменитый Энциклопедический словарь, нельзя упрекнуть в предвзятости. Меня — можно. Поэтому поведу свое «кумыкское» повествование именно с этого классического словаря.

«В кумыкских песнях отражается нравственный облик кумыка — рассудительного и наблюдательного, со строгим понятием о чести и верности данному слову, отзывчивого к чужому горю, любящего свой край, склонного к созерцанию и философским размышлениям, но умеющему повеселиться с товарищами. Как народ более культурный, кумыки всегда пользовались большим влиянием на соседние племена».

Так писали о моих предках в XIX веке.

Аджиевы — род воинов, потомственных военных, поэтому к имени мужчины полагалась приставка «сала» — Абдусалам-сала. Любовь к оружию, к лошади, к простору приходила к ним вместе с молоком матери, а уходила только вместе с душой... Ведь предками всех кумыков были вольные половцы — гордые степные кочевники.

Здесь я отойду от своей родословной, чтобы взглянуть на ту благодатную почву, которая кормила наши корни, растила их: половецкий пласт нашей истории слишком мощный, чтобы не заметить его. Кто же такие половцы? Откуда?

Сегодняшняя официальная наука утверждает, что кумыки — как народ — появились только в XIII веке. Ученые же прошлого столетия считали иначе, полагая, что предками современных кумыков были половцы. Ныне того же взгляда придерживается видный советский этнограф Лев Николаевич Гумилев, который вообще по-новому прочитал всю отечественную историю, справедливо начиная ее именно с половецкой страницы.

Я склонен разделить точку зрения Л. Н. Гумилева, может быть, кому-то и кажущуюся спорной. Меня же она привлекает тем, что не ограничивает историю многих народов, в том числе и кумыков, лишь считанными столетиями.

...Необычный жил народ. Странствующий. Тесными и душными казались ему каменные коридоры городов, и люди предпочли дома на колесах — кибитки. Половецкий город быстро вырастал, быстро и исчезал, со скрипом переезжая на новое место. Каменные дома, считали кочевники, вредны для здоровья. И неудобны для странствий.
 
Половцы не вели летописей. Свои глубокие чувства, воспоминания они передавали в песнях.

Свободные, словно ветер, пронеслись они по жизни, почти не оставив материальных следов на дороге времени... А как упрекнуть ветер за его норов, за то, что он такой, какой есть?

Но звуки-записи стирает время, вот почему о половцах известно больше по воспоминаниям соседей, по скромным археологическим находкам, к тому же слишком отрывочным, чтобы рисовать картины их вольной жизни. И тем не менее откуда они пришли?

Еще за тысячу лет до нашей эры, вблизи Алтая, в самом центре Азии жили племена «светлокожих, светлоглазых, светловолосых», поразивших воображение древних китайцев — видимо, по причине несходства с их внешностью. Китайцы их называли динлинами, а другие народы — курыканами. Как они сами называли себя? Неизвестно. Возможно, кипчаками. Видимо, то были родичи киммерийцев и скифов, живших когда-то в тех же местах.

Кстати, слово «половец» и по-древнерусски означает желтый, соломенный цвет, цвет «половы». Есть слово «куман», которым называли половцев их западные соседи и которое тоже означает желтый. Еще есть тюркское слово «сарык», им называли половцев некоторые их восточные и южные соседи, значение все то же — желтый, белый, бледный.

Среди кумыков многие похожи на «светлокожих, светлоглазых, светловолосых» соседей древних китайцев. Я бы мог предложить описание своей внешности или внешности моей сестры, и эти описания точно укладывались бы в те, что оставили древние китайцы, персы, египтяне, русские и другие соседи половцев. Даже такие детали, как короткие ноги или широкий нос, и те совпадают...

Но как попали бледнолицые азиаты в степи Европы и даже в Египет? О-о, тут целая история.

...Пришло время — и медленно, словно ледник, двинулись с предгорий Алтая племена половцев. Страшная сила пришла в движение. Кочевники смяли прежних хозяев степи — племена сарматов, аланов, печенегов — и утвердили за собой огромное пространство от озера Балхаш до Дуная. Дешт-и-Кипчак назывались тогда эти земли. «Половецкое поле»— говорили потом о них на Руси.

На севере Половецкое поле подходило к Москве-реке, западные его земли назывались «украина» или «окраина».
 
Как таковой границы государства, конечно, не было, потому что не с кем было граничить — не было же Руси, лишь только в IX—X веках появилась она. Так что южнее Москвы-реки и восточнее Дуная прежде лежали половецкие земли.

Лежал, например, аул Тула, где жили оружейники. Слово «тула» по-тюркски означало «колчан, набитый стрелами». Именно с набитыми колчанами уезжали отсюда воины-степняки. В те времена там с успехом, видимо, делали и самовары... Кстати, и слово «москва» тоже, наверное, наше, тюркское, по крайней мере высказывалось и такое предположение.

Что много говорить — беспокойный сосед обитал под боком у Рюриковичей, собравших лесных обитателей, славян, в Русское государство. Земледельцы и кочевники не могли долго жить в мире. Но и никогда долго не враждовали.

Участники Собственного Его Величества конвоя Государя Императора Александра I, кумыки братья Абдусалам и Абдул-Вагаб Абдурахман Аджиевы.

Всяко бывало. Половцы жгли русские деревни, города, угоняли пленников в рабство. Однако они и защищали молодую Русь! Александр Невский без половецких дружин вряд ли стал бы «Невским», выиграть сражение ему помогли легковооруженные половцы. Даже в жесточайшей битве на Калке войска половецких ханов и русских князей стояли бок о бок против черных монгольских туч. Стояли, но не выстояли.

Страшный то был день — 31 мая 1223 года. Злой рок обрушился на предков.

Кто из союзников дрогнул в битве на Калке — вечная загадка истории. Однако не половцы. Степняки, исполненные достоинства, презирали смерть — об этом в один голос говорили все древние историки. С поля боя они никогда не бегали, скорее кончали с собой в случае поражения, но только не бегали. Гордость не позволяла.

С грозными кличами бросались половецкие воины в атаку. Тактика их боя оттачивалась веками. Ни в чем не уступали половцы монголам, ведь наш народ не знал, по существу, никаких мирных занятий, только войны, беспрерывные войны... Однако ж проиграли.

И полной мерой заплатили за поражение: прекраснейший Дешт-и-Кипчак превратился в конюшню монгольской империи, откуда завоеватели, словно коней, отлавливали арканами живой товар для невольничьих базаров Востока.

Отдадим же наконец причитающееся: собой, своей судьбой половцы вместе с русскими закрыли монголам путь в Европу, взяли на себя главную тяжесть монгольского ига, спасли других ценою собственной гибели. А история почему-то к ним и нема, и глуха: кроме слов «поганый татарин», ничего не оставила.

Судьба отвернулась от гордых детей степи. Правда, в XIV веке они еще держали в руках сабли, едва даже не захватили в плен великого завоевателя Тамерлана, нагрянувшего в Дешт-и-Кипчак. Покоритель Востока, хромой Тимур, спасся бегством, потеряв множество людей. Но на большее половцев уже не хватило.

Чтобы избежать монгольского аркана, кто-то прятался в степи, кто-то подался прочь из осиротевшего Дешт-и-Кипчака. Именно тогда, в XIII—XIV веках, в Венгрии объявились первые куманы, куны, кумаки, на Кавказе кумыки, карачаевцы, балкарцы... Новые тюркоязычные народы словно заново сошли на Землю. Кровь половцев, хотя и не только она, течет в жилах многих жителей Поволжья, Средней Азии и Казахстана. У большинства тюркских народов есть племена и роды «кыпчак».

Течет наша кровь и в русских. Носители трехсот русских фамилий — обрусенные половцы, многие стали гордостью России. Кутузов, Тургенев, Чаадаев, Аксаков. А сколько других? Даже вроде бы «чисто русские» фамилии Каблуков, Мусин, Муханов, Тараканов, Копылов, Мордасов — и они нашего корня. Об этом я узнал из любопытной книги Н. Баскакова «Русские фамилии тюркского происхождения», тут же ставшей библиографической редкостью.

Обрусивание половцев шло в XV— XVI веках, достигнув зенита после Азовских походов Петра, когда истощенная, обескровленная, не могущая защитить себя степь окончательно досталась России... И исчезла.

История половцев недолго продолжалась и на Ближнем Востоке. И тоже исчезла, тоже канула в Лету.

...На невольничьем базаре в Дамаске за мальчика по имени Бейбарс дали немного — всего горсть серебряных динаров. Мальчик был крепкий, ловкий, светловолосый, как и его сверстники, другие невольники. Но не столь красивый. Один его глаз закрывало бельмо. Зато другой глаз был голубым, о чем и поведал потом средневековый пергамент. Из половецких мальчиков в Египте воспитывали воинов-рабов, или мамелюков. Для работы степняки не годились.

Одноглазый мальчуган вырос не простым мамелюком. Искусству его не было предела. Он получил прозвище Абуль-Футух, что значит «отец победы». На Востоке столь высокими прозвищами, как известно, не кидаются. С маленьким войском рабов Бейбарс отомстил монголам за судьбу своего народа: разбил их на земле Египта. Движение орды на юг захлебнулось в ее собственной крови.

Мамелюки спасли древнюю страну пирамид, и на правах сильнейшего Бейбарс сел на ее трон. За 17 лет владычества он завоевал и земли Палестины, и Сирии, потом на троне Империи мамелюков его сменил половецкий же раб Калаун, династия которого правила еще 103 года. Потом во дворец пришла династия мамелюка Баркука, но уже не чистого половца, а черкеса. Новые 135 лет та же рука правила в Египте. Лишь в позднем средневековье половцы окончательно потерялись, став частью арабского народа... Приток рабов с севера иссяк.
 
Печальны и кровавы «половецкие» страницы истории кумыков. Но они были! За них заплачено сполна. И тем непонятнее позиция официальной науки, утверждающей, будто только в XIII веке мы, кумыки, появились как народ. Что же, раньше нас не было?! Выходит, у нас нет ни традиций, ни обычаев, потому что у нас нет предков?!

...С гор уже потянуло вечерней прохладой, когда на дороге из Владикавказа показались русские солдаты. Конные и пешие, вереницей подходили они к Аксаю. В ауле их приходу не удивились: все знали, Россия пошла войной на Кавказ. Начинался 1817 год.

Ничего, кроме презрения, не увидели завоеватели в Дагестане. Конечно, это сильное оружие, но его мало, а другого в Аксае не было. Кинжалы и сабли пушкам и ружьям явно уступали. Мудрые аксайцы затеяли игру с превосходящим врагом: они по примеру своих предков взяли тактику заманивания, выжидания, вынужденного мира. Точно как половцы!

Неизвестно, кто предложил эту единственно верную тогда тактику, может быть, даже и мой прапрадедушка Абдурахман, он был военным и к тому же далеко не последним человеком в Аксае.

До 1825 года вынужденный нейтралитет кое-как соблюдался. Аксайцы молчали, стиснув зубы. Однако в этот год гости почему-то почувствовали себя уже хозяевами Аксая, стали приказывать. Такого терпеливые кумыки не перенесли.

Не исключаю, что случилось все в доме отца Абдурахмана, имя которого Асев, если, конечно, я не ошибаюсь. Гости опять что-то нагло позволили себе. В руках муллы Аджи блеснул кинжал — и в России на двух генералов стало меньше.

Подоспевшие солдаты вскинули смельчака на штыки, но и аульцы не оплошали — вмиг вырезали врагов до единого. Оскорблений в Дагестане не прощают.

Забурлил окровавленный Аксай, днем и ночью все ждали ответного хода русских. И генерал Ермолов сделал его — казаки стерли аул, перерубили бы и его жителей, но «татары», как тогда русские называли кумыков, скрылись в густых зарослях камыша, которые начинались за аулом и тянулись на много верст по Кумыкской равнине.

За аксайцами даже погони не послали. «Сами, как собаки, сдохнут от малярии»,— решили казаки, поворачивая коней.

Не сдохли. Выжили. Нашли сухое место среди болот, построили из самана дома, разбили пашни и каждый год отвоевывали у камыша пространство. Новый аул тоже назвали Аксаем.

Я довольно точно могу описать местность и сам аул тех лет, кое-что знаю о его жителях. Откуда? От Михаила Юрьевича Лермонтова. Он бывал в Аксае. И жива молва, будто Бэла — наша, аксайская. Она вполне могла быть сестрой Абдурахмана, а Азамат — его братом... Что делать, родственники бывают всякие.

И то, что Максим Максимыч и Печорин жили в крепости неподалеку, тоже вполне соответствует действительности. Я нашел название крепости — Ташкечу.

«Крепость наша стояла на высоком месте, — вспоминал Максим Максимыч, — и вид с вала был прекрасный: с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где за ней дымились аулы, ходили табуны; с другой — бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа».

Все так. Те же широкие поляны, изрытые балками, мелкая речка Аксай, кустарник. Я тоже видел их, правда, не из седла лошади, а из окна автомобиля. Любезные аксайцы возили меня к развалинам крепости.

Однако леса, что тянулся, по словам Лермонтова, до самого горного хребта, не было. Это весьма важная деталь, отсутствие ее смущало. Честно говоря, не верилось, что в сухой выжженной степи, окружающей Ташкечу, когда-то рос лес, уж слишком пустынная здесь ныне природа.

Но уже позже, в Москве, в библиотеке, я убедился: сомнения напрасны. Вот что писал о тех местах один путешественник в начале XX века: «Входите вы в старый буковый участок леса, вас сразу же охватывает какая-то сырость и темнота. Громадные буки стоят, заслонив собой небо непроницаемым пологом и не допуская солнечные лучи...» Буковые леса чередовались с ореховыми рощами.

Вырубили, оказывается, сейчас эти дивные леса. Лишь кое-где остались одинокие белолиственницы. Озер, лиманов, болот, плавней, где охотился Печорин, тоже нет — «великая масса живности» исчезла.

В общем, экологическая катастрофа пришла на землю Аксая. Это теперь, а тогда, в прошлом веке, аксайцы жили среди другой природы и по другим законам, уважая традиции предков. Эх, если бы нынешние кумыки помнили запах емшана, белой горькой полынь-травы с далекого Дешт-и-Кипчака, запах, который будоражит кровь (по себе знаю) и лишает покоя, то не позволили бы никому уродовать свою землю.

Ему ты песен наших спой,
Когда ж на песнь не отзовется,
Свяжи в пучок емшан степной
И дай ему — и он вернется.

Это Майков. Строки, напутствие гонцу, поэт вложил в уста половецкого хана Сырчана, который звал брата Отрока вернуться в родные степи.

И опять вернусь к аджиевскому роду. В начале 30-х годов мой прапрадедушка Абдурахман женился, красиво женился, как положено, царская получилась свадьба. Сколько у него было жен? Не знаю. Не больше четырех разрешает Коран. Как звали старшую жену? Тоже пока точно не знаю, в семье называли ее Кавуш, она была из рода Тарковских, дочерью кумыкского шамхала. Царя, значит.

Об этих моих родственниках нельзя не сказать. Их род идет от шестого сына Чингисхана, Шамхал первым в Дагестане принял высший титул российского дворянства. В их родовой аул Тарки приезжал Петр I. К сожалению, род этот вымер в советское время. Выдающийся кинорежиссер современности, кумык Эндрей Тарковский был последним шамхалом.

Абдурахман Аджиев с княжной Тарковской славно прожили жизнь. В Аксае у них родился мой прадедушка Абдусалам.

Братья Аджиевы, как положено настоящим мужчинам, стали воинами. Они служили в российской армии, потому что согласно Гянджийскому трактату, подписанному в 1835 году Россией и Персией, кумыки, жившие на землях от Сулака до Терека, стали относиться к России, а другие, жившие к югу от Сулака, — к Персии.

Далеко не безусым юношей Абдусалам надел свой офицерский мундир. До службы он закончил Каирский мусульманский университет, ходил в Мекку. Он был одним из образованнейших людей в Дагестане. Умный, рассудительный. Настоящий мюалим. Так что служба до поры до времени шла успешно.

У прадедушки была очень твердая и уверенная рука, три великолепных офицерских креста — лучшее тому подтверждение. Противника он рубил до седла. Точно так же поступал и его младший брат — Абдул-Вагаб.

Братья были гренадерского роста, а понятие о чести и верности жило в их крови. За искусство воина и за высочайшую порядочность братья Аджиевы служили в Собственном Его Величества конвое. Так «кумыкское» исследование привело меня из Аксая в Санкт-Петербург, к тайнам императорского двора...

Собственный Его Величества конвой сформировали в 1828 году из кавказских горцев, среди них значился генерал Асев Аджиев, мой прапрапрадедушка. Но это формирование конвоем еще не называли, по документам он значился лейб-гвардии кавказско-горским взводом. Этот взвод сразу же получил права и преимущества старой гвардии.

С 1832 года в состав конвоя вошла команда казаков, «храбрейших и отличнейших», как записано в приказе. К 1856 году в конвое значилось четыре взвода... Понимаю, конвой — тема отдельного разговора, и чтобы пока не углублять его, вновь сошлюсь на правдивый Энциклопедический словарь того старого, доброго времени.

«В 1856 году конвой был переформирован, причем были образованы: 1. лейб-гвардии кавказский эскадрон Собственного Его Величества конвоя, из четырех взводов: грузин, горцев, лезгин и мусульман. Команду (взвод) грузин повелено было комплектовать из православных молодых людей знатнейших княжеских и дворянских фамилий Тифлисской и Кутаисской губернии; горцев — из знатнейших и влиятельнейших горских семейств; лезгин — из знатнейших аджарских и лезгинских фамилий Прикаспийского края; мусульман — из почетнейших фамилий ханов и беков Закавказья...» Конвой относился к Императорской главной квартире.

Прабабушка Батий с внуком. Дедушка Салах Аджиев (справа). Он первым в Дагестане выучился на инженера. Был министром финансов Временного правительства Дагестанской республики (1918—1920 гг.). Рядом его брат Серажудтин, офицер, не изменивший присяге. Погиб в 1921 году.

Братья Аджиевы одно время командовали взводами конвоя. Абдусалам охранял императрицу Марию Александровну.

Среди других в конвое служил персидский принц Риза-Кули-Мирза, и, судя по всему, у Аджиевых были с ним очень дружеские отношения, иначе как объяснить, что родной брат персидского шаха женился на сестре Аджиевых; в 1873 году он был «отчислен из конвоя с производством его в полковники» — так написано в приказе, который мне удалось найти в делах конвоя, что хранятся в Военно-историческом архиве.

Породнились Аджиевы не только с персидским шахом, что, впрочем, не считалось тогда чем-то из ряда вон выходящим. Просто люди жили, общаясь с равными себе. Одну из дочерей — прекрасную Умайдат — прадедушка Абдусалам отдал за лезгинского хана Бейбалабека Султанова из аула Ахты.

И сразу же ложное представление, вбитый в сознание стереотип рисуют нам этакого дикаря с южнодагестанских гор. Напрасно. Хан закончил Сорбонну и почти 15 лет жил с молодой красавицей женой в Париже, где имел врачебную практику.

Нет, Кавказ никогда не был диким, отсталым краем, там жила своя, очень высокая культура, которой подчинялись все люди, будь то князь или простой чабан. Строгое понятие чести, святые чувства к традициям, к предкам позволяли называть всех кавказцев настоящими кавказцами, к какому бы народу они ни относились.

...После убийства царя в 1881 году конвой распался.

Прадедушку из Санкт-Петербурга отправили начальником далекой крепости Назрани, которая находилась в Чечне, вблизи родного Аксая. Следом полетело письмо о тайном надзоре. Хотя надзирать и не требовалось — Абдусалама все знали как абсолютно честного человека. Поднадзорную должность полковник Аджиев быстро оставил и, благо было высшее мусульманское образование, занял место наиба в большом кумыкском селении Чирюрт. Почему он не захотел жить в Аксае? Догадываюсь, были на то причины.

Видимо, раздражали местные нравы. Он до боли стискивал зубы, когда узнавал, что родственники заставляли его молодую жену доить корову или печь хлеб. И она доила, пекла, как того требовал обычай повиновения младших старшим. Доила, засучив кружевные манжеты, выписанные из Парижа. Пекла, сдабривая тесто слезами... Но не для того же Абдусалам украл свою Батий и приехал в Аксай.

Можно предположить и другое. Батий прекрасно владела французским, английским, русским, хуже кумыкским. Для чеченской девушки вполне неплохо! Она много читала. И любое замечание она, плохо знавшая кумыкский быт, воспринимала как оскорбление. «Представляешь, — наверняка возмущалась она, — он поправляет мое русское произношение, забывая, что я первая на Кавказе узнала, что такое «завалинка»...» Словом, Аксай хоть и назывался самым культурным кумыкским аулом, но не всем он казался таковым. Мой прадедушка, помнивший еще петербургские будни, так и не прижился там.

Какая-то неземная, нечеловеческая сила была в нем, о таких людях говорят, они помечены Аллахом. Когда он шел по улице, прохожие отворачивались или прятались. Рассказывают, однажды на него набросилась огромная кавказская овчарка, но он ни на шаг не отошел, а лишь посмотрел на нее своим тяжелым взглядом. Бедный пес припал к земле и, жалобно скуля, пополз прочь. А прадедушка спокойно пошел дальше.

Своим уверенным спокойствием и рассудительностью он подавлял окружающих, подчинял их себе, иных приводил в трепет. Его боялись. И тайно не любили, остерегаясь явно выразить свою неприязнь.

Абдусаламу вскоре показался тесным и Чирюрт. Он с семьей переехал в Ростов, потом вновь вернулся в Дагестан. После Петербурга жилось неуютно. Прадедушка ведь по-прежнему был абсолютно безразличен к славе, к деньгам, к богатству. У кумыков вплоть до XX века в почете был человек, точнее — его происхождение, а не тугой кошелек. Князь мог быть беднее чабана, и это никого не смущало. Он — князь. И этим сказано все. Больше всего кумыки боялись не бедности — позора.

Сесть в арбу, хозяин которой низкого сословия, почиталось за величайший стыд. Или — в присутствии других сидеть возле своей жены. Или — входить на кухню... И тут существовал целый свод неписаных законов и правил.

И не приведи Аллах, если князь, даже случайно, выполнит какую-то работу по дому или по хозяйству, для этого были люди, целые сословия чагаров, терекеменцев и холопов. Позор в первую очередь ложился на них, не сумевших вовремя помочь князю, у которого были свои обязанности перед народом.

В кумыкских аулах общество прежде очень строго делилось на сословия. После князей шли сала-уздени — профессиональные воины, которым тоже запрещалось работать, они в мирное время оберегали княжескую особу от всяких неприятностей.

В этом делении общества на сословия кумыки повторили половцев, с той лишь разницей, что сала-уздень у тех назывался мурза или дивей-мурза. Но обязанности их абсолютно совпадали, как, впрочем, и у всех других сословий.

И вот что любопытно, что заставляет задуматься — среди кумыков самым большим позором считалось продавать, делать бизнес, как сказали бы сейчас. Прикасаться к деньгам, особенно детям, запрещалось. Для этого кумыки пускали к себе в аулы евреев, к тому же неплохих ремесленников, и талышей, отличных огородников. Скот пасли горцы — тавлу...

Для уважающего себя кумыкского князя хорошим делом считалось умение добыть военные трофеи. Тоже ведь уметь надо! Красиво ограбить проезжающий караван, изящно увести у казаков табун лошадей — разве не достойное занятие для уважающего себя мужчины?

Правда, потом награбленное принято было дарить гостям, друзьям, родственникам направо-налево, и у удачливого грабителя — «ценителя прекрасных манер» — ничего не оставалось... Обычай, идущий из глубины веков.

И столь же давняя традиция — невольницы. Сластолюбцы еще в XIX веке покупали их ради первой расправы, в Эндрей-ауле существовал даже специальный рынок, куда свозили невольниц со всего Кавказа. Потом рабыню принято было отдавать за холопа или отпускать на все четыре стороны, если была на то ее воля... Мне рассказывали, что прадедушка Абдусалам не отворачивался от этого древнего обычая. И в 70 лет его огромное сердце было столь пылко и нежно, что в нем умещались даже юные красавицы, среди них — внучка Шамиля, ставшая четвертой женой прадедушки.

Лихой конь, сокол, гости, подарки, праздники, заварушки и, конечно же, женщины заботили иных князей куда больше, чем плодородие земель. То был верх самодовольства, но ради него стоило и пожить.

Природа давала свои плоды, приносила хорошие доходы, им радовались. Слава Аллаху, подарившему миру день и ночь: деления на богатых и бедных у кумыков прежде не было. Для всех был день, отмеренный Всевышним, — у кого-то светлее, у кого-то темнее.

Богачом звали только человека с широкой душой, в которой есть место родственникам, друзьям и гостю, конечно. Богач — это человек, у которого море мыслей и чувств, к нему, как к роднику, тянулись люди. Прадедушка Абдусалам — по кумыкским меркам — считался богачом.

Особого состояния у него не было, но почтение людей было — в любом доме, начиная от шамхала, радовались ему, как великолепному собеседнику. А что еще для доброго человека надо?
 
В 1902 году, в канун своего 70-летия, Абдусалам Аджиев, человек, склонный к философским размышлениям, часто задумывавшийся о смысле жизни, поехал в Ясную Поляну, к другому склонному к философским размышлениям человеку, подарил ему бурку. Они беседовали. От Льва Толстого прадедушка второй раз пошел в Мекку...

В Аксае без галош ходить плохо, особенно после дождя. Улицы не асфальтированы и даже не замощены. Благо дожди здесь не часто.

Наш родовой аул уже не кумыкский. Ничейный, как бездомная собака, ютится он в степи. Понаехали в него отовсюду. А кумыков — кого выселили, кто сам уехал. В Дагестане не осталось ни одного кумыкского района! Все уничтожили.

Не поют теперь песен в наших аулах, другая там слышится речь. В Аксае, правда, пока еще сохранилось несколько кумыкских кварталов, где хоть какое-то подобие прежнего — чисто, ухожено, аккуратно. А так — грязь кругом. И вонь. «Вах, не знали, что такая дружба народов получится», — от души сказал мне один аксакал.

А еще в нашем ауле сохранилась центральная площадь и старинная мечеть, в которую ходили прадедушка Абдусалам и прапрадедушка Абдурахман. Правда, дом их мне никто показать не смог — забыли или не хотели разочаровывать?

Около мечети стояли сегодняшние аксакалы — босоногие мальчишки тех далеких времен, когда приходил сюда, в мечеть, мой прадедушка. Я смотрел на них, на почтеннейших аксакалов, с особой любовью и уважением — они ведь жили уже тогда, в его время; они несут в себе крупицу его времени. Счастливые.

Аксакалы стояли в черных папахах, в черных одеждах, все в мягких кожаных сапогах и узконосых галошах. Они стояли так же, как когда-то их отцы и деды, и так же неторопливо, с достоинством беседовали.

По площади бегали куры, две коровы медленно пощипывали куст. И если бы не наша машина, оставленная у моста, то вполне можно было подумать, что XIX век давно ушел, а XX так и не наступил в Аксае.
— Салам алейкум.
— Ваалейкум салам...

Ни о дедушке, ни о прадедушке никто, конечно, ничего не помнил, но все вдруг очень оживились, вдруг стали смотреть на меня и пришептывать: «Ах-вах-вах».

Мое московское невежество! Какой позор, разве так — с налету — разговаривают с аксакалами да еще на столь деликатную тему...

Дорогие аксайцы, по-настоящему воспитанные люди, долго не раздумывая, повели меня в фотоателье, оно рядом, в сарайчике, сфотографировали, а потом показали старинное кумыкское кладбище, которое подходило к самой реке и было очень запущено — осталось всего два-три памятника на заросшей бурьяном земле. В бурьяне возились овцы и куры.

На одном из памятников по истертым русским буквам узнал, что здесь покоится тело князя Мирзы, убитого в 18... Рядом стоял женский памятник, но стоял безмолвным — все буквы стерлись.

У кумыков на кладбищах издалека видно, где похоронен мужчина, а где женщина — по форме памятника. На мужских — обычно вырезают шар. Если же умирает очень знатный человек, над его могилой укрепляют флажок или устанавливают мавзолей.

В конце кладбища, за кустами, в сокрытии от глаз мирских,— зиярат, значит, святое место. Войти туда разрешено не всякому, Аллах покарает неверного, если он только подумает приблизиться.

Откинув калитку на пыльный плетень, мы, как положено, прочитали молитву и лишь тогда тихо вошли. Разговаривать нельзя.

Зелень. Два мавзолея. Несколько могил. Здесь вечный покой самых из самых почетных аксайцев. Один из них был помощником Шамиля, его правой рукой. Перед каждой могилой мы читали молитву... И я удивился, как же много здесь Аджиевых — за всю жизнь не встречал столь часто свою фамилию.

Но ни могилы дедушки, ни могилы прадедушки здесь не было. Их покой, не в Аксае...

Абдусалам умер в 1929 году, многое перевидев за свои долгие 96 лет. Умер в Темир-Хан-Шуре, ставшей уже Буйнакском. Тихо схоронили его, потому что и жил он тихо в скромном доме по улице Дахадаева. Я видел этот дом, потом его занял муфтий.

Как мне говорили, в последние свои годы прадедушка целыми дня-: ми читал. Он разговаривал с книгами, словно с живым душами из другого мира, — ведь гости теперь заглядывали в дом крайне редко.

Главным собеседником был, конечно, Коран. А еще, среди других, — журнал «Вокруг света», его выписывали и хранили с сытинских времен.

Утомившись от чтения, прадедушка каждый день выходил на прогулки: одну продолжительную и две короткие. В черной черкеске, в папахе, верх которой отделан красным, в мягких сапогах и обязательно с тросточкой, он всегда, неизменно, в любую погоду совершал свой моцион. Его высокая, по-офицерски стройная фигура появлялась на бульваре в одни и те же часы, по нему сверяли время.

А вот в мечеть он ходил крайне редко — не мог слышать полуграмотное чтение и толкование Корана. Его ушам были чужды слова и голос новых мулл, которые пришли на место старых служителей мечети. Прадедушка молился теперь только дома, в тиши общаясь с Богом.

Дома он всегда надевал на голову изящную турецкую феску, всегда требовал, чтобы на его столе стояли цветы — лучше всего незабудки, — и всегда строго соблюдал обычаи.

Он умер, так и не поняв, за что расстреляли стольких кумыков — его родственников и друзей, которые не совершили абсолютно ничего предосудительного, а, наоборот, были очень порядочными людьми. Или — почему запретили учиться его внукам, моему отцу и дяде? (Они, правда, потом выучились на инженеров, но не в Дагестане и прожили жизнь вдали от него.) Или — почему... О-о, сколько же этих «почему» обрушилось на несчастного прадедушку!..

По счастливой случайности его самого не тронули. Нет, не из-за возраста и седин пощадили его. Тогда стреляли и в стариков, и в младенцев.
 
У него в доме подпаском долго жил сирота, брошенный родителями тавлу, по имени Махач и по фамилии Дахадаев. Чем приглянулся прабабушке Батий этот мальчишка с огромным лишаем на голове? Прабабушку не случайно называли ясновидящей, она вырастила на кухне доброго человека, дала ему денег на учебу — на добро он ответил добром.

Став наместником новой власти в Дагестане, Махач (Его именем названа Махачкала, бывший порт Петровск, столица Дагестана.) выдал Аджиевым «охранную грамоту»: чья-то заботливая рука переписала послужное дело Абдусалама, перепутав даты, события, имена, а чьи-то мудрые уста нашептали о каком-то мифическом турке, от которого якобы идет наш род.

Даже фамилию нам специально перепутали. Правильнее, по кумыкской традиции, мы должны были писаться Асев-Аджиевы, как все другие наши родственники... Нет, только благодаря Аллаху мы выжили — он наградил наш род прабабушкой Батий.

Правда, выжили в беспамятстве, забыв язык, обычаи, традиции кумыков (о себе говорю!). Чего ждать от жизни вдали от Родины? От своего народа? И все-таки. Заговорил же во мне голос крови. Надеюсь, заговорит он и в моих сыновьях.

...Я даже вздрогнул, когда недавно в Военно-историческом архиве нашел бумаги, написанные рукой Абдусалама, — точно такой же почерк у моего сына, который тоже гренадерского роста, служил в армии и тоже в конвое. Невероятное стечение обстоятельств! Однако сегодняшний конвой охраняет заключенных. Службу не выбирают, ее назначает судьба...

Поиски корней своих я непременно, несмотря ни на что, буду продолжать — ведь это и есть открытие себя самого. Человек должен заботиться о своих корнях, иначе засохнет яблоня, исчезнет народ.

Мурад Аджиев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 25537