...и доставлены в полной сохранности

01 мая 1981 года, 00:00

...и доставлены в полной сохранности

А я — чего таить —
Ищу героя славный след,
Событий давних нить.

Лидия Коновалова

Новгородский кремль… Девять его башен и «сумрачные стены, через которые столетий перемены безвредно протекли...». Софийский собор с его вратами и шедеврами древнерусской живописи. Грановитая палата — и хранящиеся там образцы русского злата-серебра. Софийская звонница с ее «праздничными», «воскресными» и «вседневными» колоколами. Архиепископский дворец. Никитский корпус...

Эти и другие памятники Новгородского историко-архитектурного музея-заповедника, основанного еще в 1863 году, хорошо знакомы, как знакома и описана их история.

Однако существует достопримечательная страница летописи новгородского детинца, не названная в литературе и почти неизвестная. Страница эта из недавнего военного прошлого...

Заняться событиями военного времени натолкнула меня находка в одном из московских архивов. Попался мне приказ народного комиссара просвещения РСФСР от 4 февраля 1942 года, в котором говорилось: «За образцовую работу по эвакуации музейных ценностей объявить благодарность сотрудникам новгородского музея — В. А. Богусевичу, заместителю директора; Б. К. Мантейфелю, ученому секретарю; Т. М. Константиновой, заведующей историческим отделом; Н. Г. Порфиридову, заведующему картинной галереей; Л. А. Коноваловой, заведующей отделом архитектурных памятников; П. А. Крыжановской, научному сотруднику. Занести их имена в книгу Почета политпросветучреждений Наркомпроса РСФСР».

С этого документа и начался мой новгородский поиск. Поначалу направили меня в музейную библиотеку, где трудится самый сведущий в моих заботах человек — Валентина Ивановна Третьяк. Когда я показал ей выписку из приказа Наркомпроса, она прочитала ее и сказала:
— К сожалению, Мантейфеля и Коноваловой нет в живых. Богусевич после войны не вернулся в Новгород.

Местонахождение Крыжановской нам неизвестно. Порфиридов живет в Ленинграде, но он в весьма преклонном возрасте. Да, кстати, приходил как-то в музей один человек, фамилия его, кажется, Семенов — говорил, что также вывозил музейные ценности. Где-то записан его адрес... Что еще вам посоветовать? Поговорите с Антониной Михайловной, вдовой Мантейфеля, бывшим реставратором музея, но адреса ее мы не знаем. А вот Тамара Матвеевна Константинова живет недалеко, на соседней улице. Она после войны была директором музея и много сделала для его восстановления.

Встретился я с Тамарой Матвеевной. Сперва неохотно, а потом увлекшись, она почти два часа рассказывала о спасении музейных сокровищ. Слушал я ее и сожалел о том, что Константинова не пишет воспоминаний, место которым — в архиве под грифом «хранить вечно».

— Вероятно, кое-что уже подзабыла,— посетовала Тамара Матвеевна.— Но в году сорок третьем составила я докладную записку о ходе эвакуации новгородского музея, направила ее в Ленинградский отдел народного образования — Новгород тогда входил в состав Ленинградской области. Где сейчас мой отчет? Право, не могу сказать. Быть может, в каком-либо ленинградском архиве. Если бы отыскать эту записку!..

И еще подсказала обратиться с запросом в Киев:

— Дело в том, что Владимир Андреевич Богусевич, на плечи которого и легла главная, основная тяжесть по эвакуации музея, после войны уехал в Киев. Работал в одном из учреждений Академии наук Украины. В каком именно? Не знаю. Но он недавно, как я слышала, умер. Возможно, жива его жена Леонилла Михайловна Глащинская, тоже активный участник спасения наших экспонатов. Кстати, она, а не Порфиридов, как указано в приказе Наркомпроса, заведовала тогда картинной галереей музея. Было бы полезно вам ее разыскать...

Как только вернулся из Новгорода, обратился в архив Академии наук УССР. Мне ответили, что кандидат исторических наук В. А. Богусевич работал до 1962 года старшим научным сотрудником в Институте археологии, руководил рядом археологических экспедиций в Киеве, Чернигове, Каневе, читал лекции по археологии в Киевском университете. Я послал запрос в Институт археологии и наконец получил адрес Глащинской.

Ответа от Леониллы Михайловны ждал долго. Лишь через несколько месяцев получил тетрадку, исписанную четким округлым почерком. Сразу же она оговаривалась, что «многое запамятовала за давностью и преклонностью возраста — все же восемьдесят один год исполнился! И пальцы болят, писать трудно. Вот и задержала ответ... А Владимир Андреевич долго и тяжело болел, умер в 1978 году...».

Тем не менее она дополнила и рассказ Константиновой, и воспоминания Александра Николаевича Семенова, у которого я побывал в Новгороде. В сорок первом он, совсем молодым человеком, был заместителем директора музея по хозяйственной части, ныне заведует отделом кадров в политехническом институте. Увиделся и с Антониной Михайловной Мантейфель.

Собрался было поехать в Ленинград, к Николаю Григорьевичу Порфиридову, крупнейшему знатоку истории и культуры Новгорода. Начало его музейной деятельности относится еще к 1918—1919 годам, когда он отыскивал исторические и художественные ценности в брошенных помещичьих усадьбах. Он организовал в Новгороде первый советский музей и никогда не порывал со своим любимым детищем. Поэтому в 1941 году, не являясь формально сотрудником музея, принял живейшее участие в его спасении.

Не успел я увидеться с Порфиридовым, опоздал. Умер он за неделю до моего приезда... Но его вдова Мария Гавриловна прислала мне страницы рукописных воспоминаний мужа, которые относились к первым месяцам войны.

И, наконец, с помощью сотрудников музея удалось обнаружить в музейном архиве кое-какие бумаги об эвакуации музейного имущества.

Вот так восстанавливалась подчас противоречивая, наверное, в каких-то деталях не бесспорная, картина спасения историко-художественных ценностей новгородского музея в сорок первом году. Тех самых ценностей, которые ныне восхищают посетителей Новгородского кремля.

...21 июня 1941 года Николай Григорьевич Порфиридов с женой отправились в отпуск на Кавказ, но доехали лишь до Ленинграда. Здесь, в вестибюле Русского музея, они узнали о нападении фашистской Германии на нашу страну. Спешно возвратились в Новгород. Николай Григорьевич сразу кинулся в музей, встретился с его директором Александром Александровичем Строковым, призванным в армию. Тот попросил Порфиридова помочь музею. Собственно, и сам Николай Григорьевич иного не представлял себе.

Музей продолжал работать. Как обычно, приходили посетители. Но уже большинство составляли военные, отправляющиеся через Новгород на фронт. Затем получили приказ закрыть бязевым чехлом золотой купол Софийского собора, чтобы он «не наводил на город гитлеровские самолеты», обложить мешками с песком памятник «Тысячелетию России». 30 июня поступило распоряжение о немедленной эвакуации музея. Непривычным, страшным было это распоряжение — не верилось, что опасность фашистского нашествия столь реальна...

Прежде всего приготовили вывезти старое золото и серебро, ювелирные изделия, когда-то находившиеся в ризницах Софийского собора, Юрьевского и Антониева монастырей. Теперь они — около двух тысяч изделий — были собраны в особой кладовой и входили в золотой запас страны. Огромную ценность представляли произведения новгородского ювелирного центра, который в течение многих веков занимал значительное место в культуре Древней Руси и средневекового Русского государства...

Готовить экспонаты к отправке стали еще под руководством Строкова. Затем обязанности директора возложили на Владимира Андреевича Богусевича, человека волевого, организованного, умного, широко эрудированного ученого. Непосредственно экспонатами занимались Леонилла Михайловна Глащинская и Лидия Александровна Коновалова (краевед, поэтесса; до своей кончины в 1974 году работала директором краеведческого музея в Боровичах). Они осторожно вынимали предметы из сейфов, выносили из комнаты, где размещалась особая кладовая. В присутствии специальной государственной комиссии, прибывшей из Ленинграда, укладывали их в ящики со стружками, обернув предварительно каждую вещь бумагой.

Четыре десятилетия спустя Леонилла Михайловна в письме ко мне, позабыв, как сама признается, многие события и людей того военного лета, на удивление точно и, я бы заметил, восторженно говорит о каждом экспонате, описывая его с поразительной для ее возраста обстоятельностью. Словно вновь держит их в руках, ощущая чеканную или сканную поверхность. Начинает, конечно, с новгородских кратиров XII века — массивных позолоченных сосудов для причастного вина. Подобных нет нигде! Чаши украшены чеканными изображениями святых и растительным узором. Хотя древние мастера обычно не подписывали свои изделия, на днищах софийских кратиров хорошо видны автографы их создателей Косты и Братилы — первые известные нам имена русских серебряников. Кроме того, имеются на кратирах имена и первых их владельцев — Петра и жены его Марьи, Петрилы и жены его Варвары.

В отдельный ящик положили большой и малый софийские сионы (Сион—хранилище просфор, освященного хлеба.) XII века — одни из лучших произведений русского прикладного искусства домонгольского периода; поручи (часть священнического облачения — нарукавники) Варлаама Хутынского — самый древний образец русского золотого и жемчужного шитья; уникальный панагиар (Панагиар — сосуд для церковных, обрядов), выполненный в 1435 году новгородским мастером Иваном; изделия, созданные в технике перегородчатой эмали, литья, скани, чеканки; посох архимандрита Фотия, украшенный тремястами темно-вишневыми гранеными богемскими пиропами; панагия (нагрудная иконка) XVI века, принадлежавшая архиепископу Пимену и украшенная сапфирами и крупным жемчугом; большой золотой крест, изготовленный в 1600 году...

— Вы поищите описи эвакуированных экспонатов,— посоветовал мне Семенов при встрече в Новгороде.— Они составлялись в трех экземплярах и обязательно должны быть в музейном архиве...

Действительно, их там и разыскали. Правда, за несколько часов до моего отъезда из города. Почему-то нужнейшие бумаги попадают в руки тогда, когда теряешь надежду их найти...

Да, кстати, отыскали мне почти случайно среди каких-то бухгалтерских отчетов и докладную записку о ходе эвакуации музейных ценностей новгородского музея, направленную 17 декабря 1943 года в ленинградский отдел народного образования. Уж не о ней ли упоминала Тамара Матвеевна? Смотрю подпись. Так и есть — «Константинова Т. М.». Конечно, записка повторяла в какой-то мере рассказ Тамары Матвеевны, но были в ней и неизвестные мне факты. Чрезвычайно важный документ!

Но вернемся к описям. Дали мне толстую папку с «Актами комиссии по приемке эвакуированных в город Киров ценностей новгородского музея», как значилось на ней, посадили за отдельный столик. Открыл папку и с головой ушел в чтение длинного перечня вывезенных вещей. Ведь спасли около двенадцати тысяч экспонатов. Их список и был передо мной. Просматривал его и думал, что недаром Богусевич слыл человеком точным, даже педантичным, ибо описи были составлены превосходно, несмотря на тяжелую, нервозную обстановку тех дней. Так, он требовал указывать не только количество предметов в каждом ящике, правильное наименование каждого из них, но и вес, «ели записывалась золотая или серебряная вещь. Отмечу, к примеру:

«Ящик № 19. Потир (Потир — сосуд для освящения вина) — 1.172 грамма, потир 1806 года — 1.226 граммов, потир 1757 года — 701 грамм, дарохранительница 1760 года — 2.078 граммов, лампада — 8,806 граммов (все — из серебра.— Е. К)...»

В ящике № 8 было собрано более двадцати пяти тысяч серебряных монет, в том числе около двух тысяч из знаменитого «новгородского клада». В ящике № 12—130 предметов из золота и серебра. В частности, стакан, связанный преданием с именем Петра I, изготовленный известным шведским мастером Рудольфом Витткопфом, он был подарен русскому царю Карлом XII. Ценные предметы церковной утвари — оклады, складни, кресты, сосуды — уложены были в... бочке № 1.

Бочка?! Вначале подумал, что ошибочно прочитал слово. Пригляделся: нет, действительно, написано: «Бочка № 1». А вот и в описях указаны «Бочка № 2», «Бочка № 3», «Бочка № 4»... Но при чем здесь бочки? Озадачили они меня. Но потом... словом, к ним, к этим бочкам, которые, можно сказать, спасли музей, мы еще вернемся...

Наиболее значительные золотые предметы оставляли в сейфах, где они хранились. Так и грузили в машины. Но самыми неподъемными оказались ящики с евангелиями. В серебряных, вызолоченных, резных, литых, узорчатых, сканных окладах, украшенных драгоценными камнями или жемчугом. Вес некоторых окладов достигал тридцати килограммов! В каждом же ящике умещалось по 15—25 этих массивных книг.

— Тяжко было их таскать! — вспоминает Тамара Матвеевна.— Втаскивать сейфы и ящики на грузовики, а затем переносить в вагоны. И все надо было делать бегом. Подумаешь сейчас — жуть берет...

А «городская тройка», которую возглавлял первый секретарь горкома партии Михаил Ефимович Павлов, торопила: «Скорее! Эшелон вас ждать не может!..» Попробуй не успеть, это, конечно, было исключено. Два вагона, отданные музею, сопровождал с охраной сам Богусевич. 5 июля он выехал в Киров, где было организовано хранилище новгородских экспонатов. Через полторы недели он возвратился.

Работа по подготовке остальных экспонатов к эвакуации шла полным ходом. Проходила она под непрерывными бомбежками. Фашисты пытались разрушить мост через Волхов, расположенный под стенами кремля. Бомбы падали и возле музейных зданий. Взрывной волной вышибало окна, на людей летели осколки стекла, обломки кирпича, обваливалась штукатурка...

Бомба попала в центральную главу Софийского собора, взорвалась внутри его. В то время там находились раненые бойцы и командиры... Были уничтожены и редчайшие фрески XI—XII веков. В том числе «Христос-Вседержатель», изображенный 8 главном барабане собора. Старушки шептались: «Плохой признак...» «Христос-Вседержатель», по древним поверьям, считался хранителем города.

Ночью было спокойнее. Вначале работала дежурная смена, потом приходили все, кто мог. Обычно во главе с неутомимым Борисом Константиновичем Мантейфелем. Его дом был разрушен одним из первых, поэтому Борис Константинович с женой и сыном ютились здесь же, в пустом музейном помещении. Впрочем, как и другие сотрудники, оставшиеся без крова и имущества.

Сложным, трудным делом оказался отбор икон. Какие из нескольких тысяч произведений вывезти? Эвакуировать все было невозможно — музею давали лишь три вагона вместо, по крайней мере, двадцати, да и времени уже не было. Решили взять произведения, которые, как говорилось в справочниках, «занимают выдающееся место в истории не только древнерусской, но и всей средневековой живописи»: «Богоматерь Знамение» середины XII века, «Никола» Алексы Петрова 1294 года, «Борис и Глеб на конях» XIV века, «Чудо от иконы «Знамение» — битва новгородцев с суздальцами» XV века, «Молящиеся новгородцы» 1467 года, двухсторонние иконки-таблетки XV века...

Отобрали 800 досок. Большинство их за свою долгую жизнь никогда не покидали Новгород. Ныне предстояло им далекое, рискованное путешествие.

Руководил укладкой икон Порфиридов. Когда взял в руки «Богоматерь Знамение», вспомнил, как в январе голодного 1919 года признанные на всю Россию московские реставраторы А. И. Анисимов, В. О. Кириков, П. И. Юкин приехали в Новгород и раскрыли от поздних наслоений, восстановили этот шедевр древнерусского искусства, ибо пребывала икона в крайне плохом состоянии. Теперь предстояло ее вновь спасти.

Уложили икону в специальный ящик, обложили стружками, бумагой, тряпками. И другие доски — по две, а то и по четыре — вкладывали в ящики, которые мастерски изготовлял из совсем, казалось, негодных досок столяр музея Тичкин. Помогал ему вахтер Павел Васильевич Терентьев. Он же закапывал на территории кремля в потаенных, ему лишь ведомых местах стекло, фарфор, старинное оружие.

Павел Васильевич не вернулся из эвакуации. Говорят, он умер где-то на Урале. Еще говорят, что он унес с собой тайну этих новгородских хранений. Поэтому их содержимое до сих пор остается в земле. Быть может, это легенда, коими богата была во все времена новгородская обитель. Но, возможно, за этими слухами кроется вполне достоверная быль. По крайней мере, документальных свидетельств тому я не нашел. Вот и ссылаюсь на осторожное «говорят».

Удалось вывезти всю живописную коллекцию — 220 работ. Среди них произведения выдающихся художников — Антропова, Аргунова, Левицкого, Рокотова, Боровиковского, Тропинина, Кипренского, Венецианова, Брюллова, Крамского, Репина, Ге, Рериха, Левитана, Серова, Коровина, Врубеля...

С картинами тоже пришлось повозиться. Не так просто вынимать холсты из подрамников, накатывать их на самодельные фанерные катушки, изготовленные тем же Тичкиным. Накатывать осторожно, не торопясь (в то время, когда ежеминутно подгоняют!), чтобы не повредить красочный слой, особенно картин старых мастеров. На каждую катушку—по 10—15 полотен, переложенных бумагой. Затем их укладывали в ящики. Многие картины просто ставили в ящики, лишь снимали рамы да убирали стекла.

Николай Григорьевич Порфиридов, собирая с болью душевной холсты в дорогу, думал с некоторым удовлетворением, что делает это сам, а не другие — ведь он помнил, как спасал эти полотна во время гражданской войны, как собирал новгородскую галерею... Лучше его едва ли кто-нибудь знал истинную цену собранию. Нет, он запакует в ящики все да единого полотна! Пусть кто-либо попробует хотя бы один холст оставить! Николай Григорьевич пойдет ругаться к кому угодно, к самому Павлову пойдет!..

Обошлось без серьезного спора, все картины были собраны. Это, кстати, было нелегко, ибо вагонов, повторяю, давали только три. Поэтому было получено указание отбирать в каждом отделе только основные, наиболее значимые экспонаты.

Итак, картинную галерею отправили на товарную станцию. Музейную же библиотеку пришлось оставить почти полностью, а в ней — редчайшие старинные книги и рукописи. (После войны в Риге, на складах Розенберга, удалось отыскать около тридцати тысяч книг. Из ста тысяч числившихся в библиотеке.) Не смогли вывезти старинную мебель, некоторые материалы археологических раскопок, ряд ценнейших произведений древнерусского искусства, в частности, из иконостаса Софийского собора. Доски там были крупные и не вмещались ни в какие ящики. Да и размонтировать иконостас не было времени.

А здесь еще кончились ящики. И не из чего их было сбивать — не осталось ни одной пригодной доски. Что делать? В Златоустовской башне, с ее двухметровыми стенами, скапливаются груды вещей, которые нужно без промедления укладывать в ящики и отправлять на станцию. Времени в обрез. Положение становилось катастрофическим.

На очередном утреннем совещании в горисполкоме Борис Константинович Мантейфель рассказал об этом и вдруг получил неожиданное предложение от заведующего складом рыбного хозяйства.
— А бочки вас устроят? Тогда берите, и в любом количестве. Только они того... все ломаные...

Выбирать не приходилось. Гвозди и проволоку где-то раздобыл Семенов. Он же снарядил лодочную экспедицию за стружками на лесопильный завод. Словом, бочки быстро и прочно вошли в музейный обиход. В них-то и уложили, нумизматическую коллекцию, иконки, церковные предметы, книги, ткани, даже хрусталь и старинное оружие.

Наверное, впервые музейные ценности «грузили бочками», да еще терпко пахнущими рыбой. Мантейфель, инициатор «бочечной операции», приказал сделать на бочках надписи белой краской: «Не кантовать!», «Не катить!», «Осторожно! Стекло!» Не знаю, насколько следовали этим предостережениям, но вещи, сложенные в бочки, прибыли в Киров в целости.

28 июля в Киров отправился пока что один вагон. Сопровождал его Александр Николаевич Семенов. Много позже он расскажет мне: «В пути, конечно, бомбили. Особенно ожесточенно на станции Волхов. Но уцелели! До места назначения двигались восемь суток. Охрану вагона несли по очереди и круглосуточно — я, научные сотрудники Алла Ивановна Ткаченко и Петров-Яковлев, вот его имени и отчества уже не помню. Спали на ящиках с экспонатами. Затем я вернулся в Новгород...»

2 августа уходит из города основная партия музейных ценностей. С ней уезжает и большинство сотрудников: Порфиридов с женой, Мантейфель с семьей, Константинова, Коновалова... Начальником эшелона назначается Борис Константинович Мантейфель. В музее остались Богусевич, Глащинская, Семенов и еще человек пять сотрудников...

— В ужасной обстановке проходил отъезд,— вспоминает Тамара Матвеевна.— Воздушную тревогу в этот день, объявляли 32 раза! Еле выпросили машины у какой-то воинской части. Имущество вывозили на полностью разрушенную станцию ночью. Размещались в вагоне при свете прожекторов...

Погрузка закончилась только к рассвету. Утром раздали мужчинам винтовки, «возможно, они понадобятся...». Доставили продовольствие в дорогу — две корзины с хлебом и конфетами. Запаслись водой. Из поезда приказано не выходить: состав может отойти в любую минуту. Некоторые не успели даже забежать домой, взять необходимые вещи. «Минута» оказалась долгой. А здесь очередной налет. Несколько бомб упало близ состава, но, к счастью, никто не пострадал. Лишь к середине дня к составу подошел поезд и оттащил его в поле. И вновь продолжалось томительное ожидание. Отсюда было хорошо видно, как над городом кружились вражеские самолеты, слышались взрывы бомб и лай зениток. Уже привычная картина бомбежки, впервые воспринимаемая как бы со стороны, казалась особенно удручающей.

Лишь через двое суток состав тронулся. К Чудову он пришел с запозданием, К счастью. Накануне фашистские самолеты подвергли станцию массированному удару. Им удалось «накрыть» состав со снарядами — и постройки, и железнодорожные пути, и все, что на них находилось, были сметены огненным ураганом. Даже тогда, когда через сутки поезда вновь двинулись по восстановленным путям, зрелище было ужасным.

На станции Волхов перед узким горлышком моста через реку состав попал в необозримую, на несколько километров протянувшуюся и забившую все пути плотную массу вагонов, из которой вырваться, казалось, было немыслимо. Дорога на восток была закрыта...

Ночью Порфиридов проснулся от лязга буферов и перестука колес. Прижался лицом к щели между досок, которыми было забито окно, и не поверил глазам — мимо неохотно проходили пролеты моста. Утром остановились на противоположной стороне реки на какой-то маленькой станции. Вернее, у груды щебня, что от нее осталась.

Дальше пошли места тыловые: Тихвин, Бабаево, Череповец, а Вологда даже без затемнения. Ясным, солнечным утром 15 августа прибыли в Киров. Когда вышли на перрон, услышали из станционного репродуктора голос Левитана:

— Нашими войсками оставлен город Новгород...

У всех одна мысль: как там наши? Спаслись ли они? Успели ли отправить остальные экспонаты? Прежде всего Сигтунские и Корсунские врата?..

Это удивительные памятники. Сигтунские врата, изготовленные в 1152— 1154 годах, находились в западном портале Софийского собора. Они попали в Новгород в 1187 году, по преданию, как военный трофей из шведского города Сигтуны. Существуют иные версии их происхождения, посему носят врата и другие названия. Но сигтунская гипотеза — самая распространенная и основательная. Врата покрыты многофигурными рельефами на библейские темы, сделанными с непревзойденным искусством. Изображены на вратах и авторы произведения — магдебургские мастера Риквин (с весами в правой и клещами в левой руке) и Вайсмут (с клещами в руках). Между ними помещен автопортрет русского литейщика Авраама с соответствующей славянской надписью.

Корсунские врата закрывали вход в придел Рождества Богородицы Софийского собора! Предполагают, что они изготовлены в Византии в XI веке.

Да, врата Софийского собора необходимо было сохранить. Но как? Железная дорога из Новгорода на восток была уже перерезана врагом. Оставался единственный шанс их спасти — отправить водным путем. Шанс, правда, очень зыбкий, очень опасный. Но иных возможностей не было. «Городская тройка» выделила две баржи. На них-то и погрузили Сигтунские и Корсунские врата, да еще десять ящиков с различным музейным имуществом.

Еще погрузили пятнадцать знаменитых новгородских колоколов из Софийской звонницы. Самые древние весом в 80 и 200 пудов были отлиты соответственно в Москве в 1589 году по заказу Бориса Годунова и в 1599 году для Хутынского монастыря псковскими мастерами Василием Ивановым, Афанасием Панкратьевым и Иоакимом Ивановым. Колокол весом в 300 пудов отливали в 1677 году.

Снимали колокола со звонницы с помощью лебедок и талей, доставленных для этой цели из Ленинграда. Руководил этой операцией, а также перевозкой на обыкновенных крестьянских дровнях, запряженных лошадьми, и установкой на баржах опытный моряк, которого прислал штаб Балтийского флота. К сожалению, его фамилию узнать мне не удалось. Слышал только, что после столь мирных занятий, которые он воспринимал с возмущением: «Все на фронте, а я возись с церковными колоколами, прямо-таки звонарь какой-то...», ушел на передовую и вскоре погиб.

(Справедливости ради следовало бы установить и написать фамилию этого моряка на табличке, которая теперь стоит возле каждого колокола близ звонницы и на которой написана краткая их история. Ведь не будь его, не уверен я, сохранились бы вообще новгородские колокола...)

Самые огромные колокола весом в 590 пудов, отлитый в 1839 году, и весом в 1614 пудов, изготовленный в Новгороде мастером Ермолаем Васильевым в 1659 году, увезти не смогли. Их танками выволокли из кремля и закопали на берегу Волхова в укромном месте, где они и пролежали до освобождения города советскими войсками 20 января 1944 года.

Итак, новгородские колокола были погружены на баржи. Но... они так и не были вывезены из города, ибо случилось трагическое: в ночь на 13 августа, за несколько часов до отхода каравана, одна баржа была потоплена прямым попаданием бомбы. Можно считать, что еще «повезло», так как на ней находились только колокола. Ни Сигтунских и Корсунских врат, ни ящиков с экспонатами там не было. А ведь баржи стояли рядом — ошибись немного гитлеровский летчик, и на дно Волхова ушла бы соседняя баржа. Если колокола лишь позеленели в воде, то врата наверняка не сохранились бы...

(Оккупанты, прознавшие об утонувших колоколах, настойчиво искали их. Особенно усердствовал генерал Вильке. Тот самый, который ограбил Софийский собор и вывез все его убранство, а из листового золота, покрывавшего купол храма, приказал сделать «сувениры» — блюда, бокалы, табакерки, чайный сервиз. Соучаствовал ему военный комендант города капитан Руф.. Но колокола они не разыскали, да и предателя, выдавшего бы точное место их потопления, не нашлось.

Но более всего фашистов интересовали Сигтунские (Магдебургские) врата. Поиском их занималась специальная команда эсэсовцев, прибывшая из Берлина. Предполагалось, вероятно, украсить ими музей самого фюрера в Линце...

Последний караван, в составе которого находилась уцелевшая «музейная» баржа, уходил по Волхову под интенсивным артиллерийским обстрелом. Снаряды падали рядом с баржами. Фашисты рвались к берегу реки, чтобы прямой наводкой расстрелять все живое на воде. И караван еле успел вырваться, ибо через несколько часов немцы обошли город и «оседлали» берег Волхова...

Музейный груз сопровождали заведующая фондами Ольга Ивановна Покровская, ныне покойная, и П. А. Крыжановская, послевоенные следы которой так и затерялись. С невероятными трудностями, лишениями, с риском для жизни они сохранили художественные ценности. Внезапно начались холода, которые на воде были особенно ощутимы, женщины сильно мерзли, теплой одежды не успели взять. Было и голодно. Катер, буксировавший баржи, попался старенький, часто ломался, подолгу простаивал, с топливом были перебои. Поэтому добирались до Кириллова почти полтора месяца. Здесь кое-как перезимовали, а ближе к весне на санях перевезли часть имущества в Вологду. Отсюда Сигтунские и Корсунские врата, «как имеющие особо важное значение для русской культуры», отправили в Казахстан — в город Кустанай, где было устроено специальное музейное хранилище. Новгородские памятники были тщательно исследованы авторитетной комиссией, состоящей из крупнейших в стране специалистов. И они, прослышав о драматических обстоятельствах, в которых проходило спасение врат Софийского собора, были приятно удивлены их вполне сносной сохранностью.

Не только они были восхищены и поражены самоотверженностью сотрудников новгородского музея. Руководство Наркомпроса РСФСР справедливо считало: «Все сотрудники музея проявили беспримерный героизм и патриотизм, спасая музейные ценности...» И еще — приемочная комиссия в Кирове отмечала, что «почти все экспонаты были хорошо упакованы и в полной сохранности доставлены до места назначения».

В то время когда члены государственной комиссии в Кирове записывали эти слова в приемочные акты, оставшаяся в Новгороде горстка людей, к которым относилась похвала, некоторые со своими семьями, последнюю ночь, с 13 на 14 августа, провела в Софийском соборе.

Никто не спал. Было тревожно и жутко. Стонали раненые бойцы, лежавшие здесь. Близкие взрывы сотрясали стены собора. Пахло дымом и гарью. Отсветы пожаров пробивались через проемы окон, освещали грязные, усталые и сумрачные лица людей, скорбные лики святых на иконах. И вновь Владимир Андреевич Богусевич виновато подумал о том, что вот не успели их увезти, не успели! Не хватило буквально двух дней и одного вагона, да нет, даже полвагона было бы достаточно! Что с ними теперь станет?.. (Фашисты отправили в Германию эти иконы. В начале 1947 года ленинградский искусствовед Анатолий Михайлович Кучумов отыскал часть их в Берлине, в пакгаузах склада «Дерутра». Часть икон, царское и патриаршее места, подаренные храму Иваном Грозным, были обнаружены в тайнике, устроенном нацистами в конце войны в горах, близ границы со Швейцарией.)

Утром 14 августа Александр Николаевич Семенов раздал последнюю зарплату, которую накануне почти на ходу выпросил у кассира Госбанка, торопившегося уехать из города. Затем все двинулись к мосту: Богусевич, Глащинская, Семенов с матерью и сестрой, женщины, старики, дети. А на территории кремля уже падали снаряды. Попали они в Софийский собор, из которого только что вышли сотрудники музея, стены храма были изрешечены осколками.

С трудом перешли сильно поврежденный мост и затерялись в потоке беженцев.

— Страшная, ни с чем не сравнимая картина,— вспоминает Лёонилла Михайловна Глащинская.— До сих пор слышатся мне скрип телег, мычание коров, плач детей, душераздирающие крики людей, потерявших близких, стоны умирающих, а в глазах — горящие деревни...

Во время очередного налета привычно кинулись с дороги, упали в кювет, за густые заросли кустарника — и вдруг что-то горячее упало на шею. Леонилла Михайловна протянула руку и нащупала небольшой кусочек металла — осколок бомбы. Кусты спасли ей жизнь.

Наконец дошли до села, не тронутого войной. Зашли в первый дом. Встретили гостеприимно, накормили, дали помыть израненные ноги, намазали их сметаной, уложили отдохнуть. Затем снова в путь, но уже не было воя самолетов, не было убитых на дороге. На пароходе добрались до Старой Ладоги. Затем разъехались кто куда...

Богусевич, Мантейфель, Семенов ушли на фронт. Воевали. Имеют воинские награды. Были ранены, Семенов — трижды. У каждого сложилась и своя послевоенная судьба.

О Богусевиче и Семенове мы знаем. Борис Константинович Мантейфель, фенолог, археолог, автор многих научных трудов, после демобилизации вернулся в музей. Он не только собирал и увозил в тыл музейные ценности, но и возвращал их в Новгород. В конце 1945 года он ездил за ними в Кириллов и Вологду.

Той же поздней осенью Лидия Александровна Коновалова, Ольга Ивановна Покровская и В. Ф. Родихина (мне известны лишь ее инициалы) направляются в Киров и город Советск, той же Кировской области, где всю войну хранилась большая часть новгородских экспонатов. Непросто было им организовать вывоз шестидесяти ящиков, почти десяти тонн груза. Лили холодные дожди. Приютиться было негде. Но военные помогли, машины дали, погрузили ящики. Затем сто тридцать километров до Кирова расхлябанными дорогами. Перегрузка в вагоны. И наконец путь домой...

Так четыре года спустя экспонаты, опаленные войной, овеянные мужеством людей, их сохранивших, заняли свои места в залах новгородского музея.

Евграф Кончин | Фото Е. Гиппенрейтора

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 8238