Заоблачные тропы Занскара. Часть I

01 июля 1983 года, 00:00

Заоблачные тропы Занскара. Монастырь Карша.

Главы из книги М. Песселя «Занскар», которая готовится к выходу в свет в издательстве «Мысль».

Занскаре, крае «белой меди», согласно поверьям поселились феи. Это край черных волков и голубых маков, край снежных барсов, край ледников и тундры, пронзительных ветров и морозов.

До сих пор мало кто занимался исследованиями этого района — о нем лишь упоминают редкие путешественники, бывавшие в Западных Гималаях. А ведь княжество Занскар основано в 930 году нашей эры.

Причина кроется в том, что Занскар — один из высочайших и наиболее труднодоступных обитаемых районов нашей планеты. Долина тянется на триста двадцать километров, а ее дно находится на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. Чтобы попасть в Занскар, надо преодолеть один из труднейших перевалов главного хребта Гималаев на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря. Если учесть, что перевалы открыты лишь четыре месяца в году, то выходит, что долина отрезана от остального мира почти весь год.

Чтобы добраться до Занскара, я полетел в Индию. В Нью-Дели пересел на другой самолет и попал в Сринагар, столицу Кашмира. На полпути между Сринагаром и городом Лех находился старинный торговый центр, деревня Карджиль. Я решил, что это будет исходный пункт моего путешествия.

И вот наконец ранним утром сринагарский автобус, переваливаясь с боку на бок, тронулся в двенадцатичасовое путешествие.

Данное путешествие не относилось к разряду обычных по одной простой причине: этот автобус — единственное средство общественного транспорта, которое переваливает через грандиознейший горный массив мира — Гималаи.

Покинув кашмирскую долину, автобус упрямо полез вверх; его усилия сопровождались душераздирающими скрипами — на первой скорости он вскарабкался на крутой склон перевала Дзоджила. Я так и не понял, как этой петляющей дороге удается не сползать с основания из мокрого гравия.

Трясясь на выбоинах, я вспоминал об Уильяме Муркрофте, английском исследователе, который прошел по Дзоджила в 1830 году.

Муркрофт был врачом. Его наблюдения фауны и флоры Ладакха очень интересны; к несчастью, и он, и его спутник Требек умерли во время странствий, о которых мы знаем лишь из дневника, доставленного в Индию слугой после смерти исследователя.

Между 1820 и 1825 годами Муркрофт встретил в Ладакхе, недалеко от Драса, человека, похожего на бродягу. На самом деле то был венгерский ученый Кереши Чома — первый европеец, посетивший Занскар и пробывший там довольно долго. Он оставил после себя десятки трудов. Но о Занскаре упоминал лишь как о месте, где страдал от ужасных морозов и где замуровал себя в келье, чтобы без помех изучить тибетский язык.

...Когда я добрался до Карджиля, было шесть часов вечера. Мой багаж сбросили с крыши автобуса прямо на мостовую главной базарной улицы, по которой прогуливались мусульмане в тюрбанах и ладакхи в высоких шапках из шелка. Я обратился на тибетском языке к стоявшему ближе всех человеку и попросил помочь донести багаж до гостиницы, которую приметил в боковой улочке. Хозяина на месте не оказалось, и я отправился побродить по Карджилю и выпить чаю.

Все путешественники, посетившие Гималаи, жалуются на «отвратительный тибетский чай». Я не согласен с критиками. Плохой тибетский чай действительно отвратителен, но хороший тибетский чай — великолепный напиток, если принимать его за то, что он есть на самом деле,— иначе говоря, за бульон. Поскольку это — суп со сливочным маслом, и ничто иное. На чай он похож лишь цветом, а вкус ему придают масло и соль.

В гостиницу я вернулся поздним вечером. Мне повезло — в тот день в Карджиль прибыла группа занскарских монахов. Хозяин гостиницы знал этих людей и уверял, что поговорит обо мне. Они вскоре собирались отправиться домой и, быть может, захватят меня с собой.

Стояла уже поздняя ночь, когда раздался стук в дверь. На пороге возникли два молодых монаха — крепкие щекастые парни. У них были бритые головы, ярко выраженные монгольские черты лица и хитрющие раскосые глаза. Я знал, что монах в Гималаях необязательно служитель культа или набожный человек. Это звание может означать, что данное лицо учится или училось в одной из буддистских школ или университете, которые на Западе упорно именуют монастырями. Монахи (трави) являются на самом деле учениками, которым преподают профессора (геше) под надзором лам. На первый взгляд мои два монаха явно относились к разряду учеников-бузотеров.

Один из них, Нордруп, был весьма обходителен. Он сразу заявил, что будет моим проводником,— его даже не посетило сомнение, что я могу отдать предпочтение другому. Нордруп сообщил, что на следующий день из Карджиля должен отправиться грузовик. Он пройдет вверх по долине Суру до монастыря Рангдум, где нас ждут лошади. Всего день пути.

В шесть часов утра грузовик действительно стоял на базарной улице. Машина была нагружена с верхом, когда на нее взгромоздили еще и мой багаж. Я занял место в кабине, и колымага, гремя, выехала из Карджиля.

Долина Суру выглядит настоящей пустыней — ни клочка травы на скалистых склонах, подпирающих ледники, которые сползают с обрывистых пиков. Крохотные деревеньки походили на зеленые пятна на сером ковре. Вскоре долина начала сужаться, и довольно сносная до сих пор дорога превратилась в сплошной кошмар. Два раза мы слезали и подталкивали грузовик. У меня нещадно колотилось сердце — мы достигли высоты в три тысячи триста метров над уровнем моря.

К трем часам пополудни проехали шестьдесят километров — это после семи часов пути с несколькими короткими остановками!

Пришлось выгрузиться неподалеку от деревушки Пакарачик, окруженной блестевшими в вечернем солнце ледниками. На востоке вздымались два грандиозных пика — Нун и Кун, соответственно 7135 и 7427 метров над уровнем моря. Эти близнецы служат как бы северо-восточными вратами княжества.

Я установил палатку, а Нордруп занялся разборкой моего багажа и своих покупок. На следующий день я уже был на ногах с шести часов утра, а в одиннадцать раздался рев мотора. Вскоре показался грузовик. Он был нагружен куда больше первого. Водитель собирался добраться до Рангдума по неоконченной дороге — он вез продукты и горючее в лагерь дорожных строителей. Небольшая пламенная речь и пригоршня рупий послужили мне и Нордрупу пропуском на борт грузовика. Усевшись на свой багаж, который громоздился на неустойчивой пирамиде из ящиков и бочек, мы тронулись дальше, откатив на обочину дороги развалину, доставившую нас сюда.

Вымотанные до предела, покрытые пылью, продрогнув до костей и чудом избежав аварии, мы выкатились на сухое, забитое камнями речное русло и по нему добрались до высокогорной болотистой равнины. Со всех сторон нас окружали заснеженные вершины. В центре обширного плоскогорья торчал одинокий холм, увенчанный красными массивными строениями монастыря Рангдум.

Я сразу почувствовал, что попал в сердце снежного континента. Грузовик миновал деревеньку, обогнул монастырь и, проехав еще два или три километра, остановился рядом с кумирней. Здесь заканчивалась дорога. Отсюда начинался мой трудный пеший путь.

Когда я проснулся на следующее утро, палатку покрывала тонкая корочка льда, а ведь по календарю наступило 26 июля. Выход был назначен через два дня.

Обычно горы подавляют. Они закрывают солнце и приближают горизонт. Высокогорье Гималаев — счастливое исключение. Воздух здесь так сух и прозрачен, что вершины видны за сто пятьдесят километров. Создается впечатление, что окружающий мир уходит под землю, а ты стоишь на вершине или крыше мира и видишь вокруг себя проваливающиеся в бездну пики.

Миновав величественный портал с тяжелыми деревянными воротами, я оказался в мощеном дворике, где резвились ребятишки. Головы их венчали шапки из красновато-оранжевой шерсти, к которым кое-где были пришиты куски бирюзы или прикреплены цветы. Девочки, как и их матери, носили ниспадающие до земли платья из грубой шерсти винного цвета. Из-под выреза платьев виднелись яркие шелковые блузы. Длинные праздничные бордовые одеяния мальчиков были уменьшенной копией отцовских одежд. Талию перехватывал широкий красный пояс. Эту шерсть, вероятно, изготавливали на чесальных машинах, и выглядела она ворсистой и теплой.

Пройдя еще через одну дверь, я очутился в другом, более просторном дворе: в центре его высился чортен (так здесь называют ступы) и древко с молитвенными флажками.

Двор буквально кишел паломниками. Женщины выглядели особенно нарядными — яркие, расшитые серебром плащи, на головах кожаные ленты, украшенные сотнями кусочков бирюзы. Некоторые из этих камней были размером с ладонь. Камни не обрабатывались и походили на гальку. Хотя они менее ценны, чем гладкая синевато-зеленая афганская бирюза, занскарские камни тоже прекрасны.

Прически дам достойны особого описания. Женщины заплетают волосы во множество косичек (иногда их сто восемь — священное число) и укладывают по обе стороны головы. Под четыре косички на уровне висков подкладываются два куска черного каракуля, вырезанного в форме вислых собачьих ушей. Затем на голову накладывается полоса кожи от десяти до двадцати сантиметров шириной, спускающаяся до середины спины. К этой полосе крепятся рядами куски бирюзы. Если женщина богата, камней много и они весьма крупны. Если же она бедна, то бирюзины помельче, иногда их заменяют стекляшки и куски коралла.

Эта тщательно разработанная прическа — перак — дополняется ювелирными изделиями: небольшими серебряными коробочками-амулетами, тяжелыми серебряными серьгами с бирюзой, массивными колье из серебра. У некоторых женщин на груди золотые или серебряные четки — круглые или прямоугольные пенальчики, в которых находятся священные статуэтки, тексты молитв...

Покинув центральный двор, я направился в небольшую пристройку. Там уже сидели люди. В низком помещении стоял громадный медный чан с чангом, который щедро разливали в десятки протянутых чашек.

Чанг — гималайское ячменное пиво — не имеет себе равных среди напитков. Он очень питателен, слегка пьянит, вызывая легкую эйфорию, но крайне редко приводит к состоянию полного опьянения. Это подлинно гостевой напиток. Ни одна церемония, ни один религиозный праздник не обходятся без того, чтобы у ворот монастыря не потчевали чангом. Некоторые общины имеют священные поля (поля невне), где произрастает ячмень, из которого варят пиво для празднеств. По вкусу хороший чанг напоминает апельсиновый сок...

Обещанные Нордрупом лошади так и не появились. Но мой спутник не относился к тем людям, которые теряются в затруднительной ситуации. Он перехватил караван, идущий в нужном направлении, и договорился, чтобы мне предоставили четырех пони.

Так я с моими новыми друзьями повернулся спиной к Рангдуму, грузовикам, к проложенным дорогам и ступил на тропу, обозначенную на карте штриховой линией.
— В Занскаре, — говорил мне Нордруп, — мы не привыкли к лошадям и в основном используем ослов и дзосов — это помесь коровы с яком. Но в последние годы, с появлением дороги в Карджиль, мы все чаще отправляемся туда и покупаем себе пони.

Мы шли рядышком, и Нордруп рассказывал, что жители Занскара редко бывали в Карджиле до постройки дороги. Я узнал также, что занскарцы почти не покидают своей долины, а небольшой торговый обмен с Лахулем и Кулу осуществляется по тропе через Главный Гималайский хребет, где лошадям не пройти.

Вдоль тропы росли дикие цветы, в основном эдельвейсы. Занскарцы, как и прочие гималайцы, разжигают огонь, ударяя по куску кремня или горного хрусталя металлическим предметом так, чтобы искры падали на сухие лепестки эдельвейса или высушенные растертые листья чертополоха. Трут они заменяют шариками из волокнистой бумаги.

К середине дня мы остановились перекусить. Нордруп с двумя спутниками развели костер из кизяка. Когда вода вскипела, они бросили в нее листья чая, соль и масло. Затем каждый из троицы насыпал в чай по горсти ячменной муки (дзамба) из собственных запасов. Они с большим удовольствием поели этого варева. Мне нечасто доводилось видеть, чтобы гималайцы пили холодную воду. Они считают, что это вредно для здоровья. И напротив, охотно просят налить «чашку горячей воды».

Глянув на восток, я различил перевал Пеней, к которому мы поднимались. Поражала полная обнаженность перевала — то была унылая ледяная тундра, она казалась мне нескончаемой. Двое суток ходьбы, и ни одной деревушки — этим можно было измерить степень изолированности Занскара. А ведь этот длинный перевал — самый удобный доступ в княжество.

Нордруп сказал мне, что перевал был границей, где начинались пастбища Занскара. Ночь почти уже опустилась, когда я увидел вдали зеленую массу ледника, чьи растрескавшиеся волны плыли под нами. Мне казалось странным ступать по совершенно сухой земле, находясь над ледником. Это объясняется тем, что, оказавшись под прикрытием высокого хребта, мы попали в так называемую «дождевую тень», то есть в район, где выпадает мало осадков. Занскарский хребет — место, где граница вечных снегов проходит выше, чем в любом другом районе земного шара. В разгар лета она находится на высоте шести тысяч метров над уровнем моря!

Несколько километров мы шли по этому горному плато, а потом тропа резко пошла вниз вдоль обрыва и уткнулась в первые морены ледника, который мы видели сверху. Решили разбить здесь свой лагерь. Я продрог от холода и поспешил расставить палатку. Мои спутники спали на открытом воздухе. Они соорудили из седел и багажа убежище от ветра, там и провели всю ночь, прижимаясь друг к другу под одним одеялом.

Наутро я проснулся, клацая зубами, и приготовил для всех чай. Мы с трудом отыскали животных — за ночь они отошли далеко в сторону от лагеря. Их опять пришлось седлать и навьючивать — долгая и скучная работа, которую предстояло повторить в полдень.

Под звон колокольчиков, перестук корзин и мешков мы спустились по тропе до пенистого потока, несущегося с Занскарских гор, и перешли его вброд.

Нордруп сообщил, что мы находимся в провинции Стод («Верхняя») — одном из четырех районов Занскара. Три из них располагаются, как спицы колеса, вокруг центральной провинции Джунг, что означает «центр, власть». Каждой из провинций правили знатные семьи, подчинявшиеся князю Падума, а северная провинция находилась под управлением княжеского рода Дзангла.

После перехода вброд еще одной речки мы встретились с караваном. Обе процессии остановились, а я, воспользовавшись этим, уселся на землю, чтобы передохнуть, и не сразу заметил, что люди принялись разгружать наших пони. Нордруп объяснил мне, что он возвращается в Рангдум вместе с лошадьми, которыми мы пользовались, а я продолжу путешествие на пони его приятеля Лобсанга, молодого монаха из встречного каравана.

Я обеспокоился, поскольку надеялся на Нордрупа, на его хорошее знание тибетского языка, к тому же он умел читать и писать, что должно было облегчить мне изучение истории княжества. А теперь меня передавали на попечение совершенно незнакомого человека. Я был готов отвергнуть новый договор, но Нордруп, обаятельно улыбаясь, заверил, что вернется через трое суток и я могу подождать его в доме брата, в Тхунри. Он прибудет туда вскорости, а я меж тем смогу посмотреть состязания лучников, которые не должен пропустить никоим образом.

Нордруп отличался одновременно дерзостью, прямотой, непостоянством и... действенностью. Лобсанг, как я вскоре понял, был полной противоположностью ему. Он был немногословен, медлителен, обязателен и, к счастью, как и его друг, никогда не терял доброго и шутливого расположения духа.

Друзья походили на братьев и очень редко расставались. Несколько лет подряд в начале зимы, перед тем, как снег завалит перевалы, они вместе отправлялись в Индию и после трех суток езды по железной' дороге добирались до штата Майсур, где в школе учили детей тибетскому языку. Поскольку Майсур отделяет от Занскара расстояние в две тысячи ;километров, я отдал должное их предприимчивости. Позже узнал, что они совершали и более далекие путешествия, принесшие им славу в Занскаре. Они исходили вдоль и поперек весь обширный мир Гималаев; побывали в Бутане, Лхасе, Калькутте, Непале; монастырь поручал им закупать золотые чернила для написания священных текстов, краски для фресок и прочие товары, как, например, колокольчики и ритуальные барабаны.

Целый день мы шли по пустынной местности, преодолевая склоны, покрытые каменными завалами и моренами. Неожиданно мое внимание привлек небольшой цветок, растущий рядом с тропой. То был голубой мак, редчайшее растение, которое я давно искал, но ни разу не видел за все восемнадцать лет скитаний по Гималаям. Голубые тибетские маки — предмет зависти любого ботаника.

По всем своим признакам этот цветок и его листья идентичны (по крайней мере, для профана) красному маку наших лугов. Но четыре его лепестка горят ярко-голубым цветом, а при особом освещении дают пурпурные блики. Его тычинки и пестик — желтого, а не черного цвета.

Вскоре наш караван оказался у перевала, над которым высились башня и руины небольшой крепости Ра Дзонг. Мы вступали в обитаемую часть Западного Занскара. У моих ног расстилалась обширная, почти ровная долина, окаймленная пиками; языки стекавших с них ледников словно слизывали с равнины громадные морены.

Ночь мы провели на краю небольшого поля деревни Чибра.
Утро выдалось холодным и мрачным, тяжелые облака крышей нависли над долиной. Мы брели по траве, пока не добрались до деревни Абранг — десятка три домов с гладкими стенами, с прорезанными кое-где узенькими оконцами, которые позволяли их обитателям высунуть голову наружу и поглядеть, кто идет мимо. В этой части страны стены домов известью не белят. Вокруг домов лежат небольшие орошаемые поля нежно-зеленого ячменя. В провинции Стод, расположенной на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, нет ни деревьев, ни кустарников.

Мы миновали еще пять деревушек, лепившихся на горных карнизах, пока не добрались до большого села Пхе, перед въездом в которое высился чортен. Как и почти все чортены в Занскаре, он не имел заостренного шпиля с тринадцатью утолщениями, характерного для этих памятников. Все объясняется просто — по традиции шпили вырезаются из большого ствола дерева, а местным крестьянам такое дерево негде достать или купить. Эти укороченные чортены стали как бы дорожными столбиками на моем пути по тропе, огибающей горы Занскарского хребта.

К вечеру долина стала шире, и в деревнях появились первые деревья, высаженные по берегам небольших оросительных каналов. На этой высоте выживали лишь тополя и ивы. Пышные ивовые ветви обрубаются каждые три года и служат топливом. Из тополей строят дома. Когда ствол достигает определенной толщины, его спиливают примерно на метровой высоте от земли. Верхнюю часть пня обмазывают глиной, что вызывает рост боковых побегов; эти ветви затем спиливаются, и они идут на изготовление балок.

В одной деревеньке я с приятным удивлением наткнулся на сад, разбитый на нескольких сотнях квадратных метров. Такие «парки» — роскошь в Занскаре.

Была уже почти ночь, когда мы вошли в Тхунри — тридцать или сорок домов, скучившихся над полями, которые террасами сбегали к реке. Один из крестьян отвел меня в дом брата Нордрупа — Наванга, молодого высокорослого монаха. Низенькая деревянная дверца вела на первый этаж — темное помещение для скота. Наванг взял меня за руку и по крутой лестнице привел наверх, на террасу. Еще одна низкая дверь открывалась с террасы в небольшую пустую комнату, где в небольшом глиняном очаге горел несильный огонь. Эта единственная в доме комната была сумрачной и задымленной, но в ней было тепло.

Когда утром я выбрался из жилища Наванга, жители деревни — женщины, украшенные драгоценностями, и мужчины в праздничных одеяниях — уже направлялись небольшими группами к монастырю. Вокруг чинно ступающих родителей крутились ребятишки.

Тем временем я заключил с Лобсангом договор, по которому он с тремя пони должен был сопровождать меня в путешествии по Занскару. Мы договорились и об общей стоимости лошадей и ежедневной оплате его услуг.

Пока мы ели незамысловатое блюдо из риса, сваренное Навангом, появилось множество жителей деревни. Они бесцеремонно усаживались рядом с нами. Мой спальный мешок вызвал одобрительные восклицания и пространные комментарии, как, впрочем, и кухонные принадлежности, часы, рубашка. Я, в свою очередь, спрашивал, как называются и сколь разнообразны их одежды, сшитые из шерстяной материи, которую ткут сами жители. Таким образом я узнал, что в Занскаре женщины занимаются прядением шерсти, а ткачество — профессия исключительно мужская.

Несмотря на обилие коз, шерстяная одежда в Занскаре стоит очень дорого из-за высокой стоимости рабочей силы, и мало кому по карману сменить одежду более чем несколько раз за всю жизнь. Повседневное платье пестрит заплатками, но почти все занскарцы имеют про запас одежду, подобную нашему «воскресному костюму»,— я убедился в этом во время праздника.

За ночь тонкий и нескончаемый дождь нанес сильнейший ущерб перекрытию над комнатой, в которой мы спали. Крыши занскарских домов делаются из ивовых ветвей, уложенных на балки из тополя, сверху насыпается слой земли. Когда сухо, такая крыша обладает твердостью обожженной керамики, и этот строительный материал исключительно подходит для района, где дожди — редкость.

Отсутствием дождей объясняются и плоские крыши без водостоков. Но после двух суток мелкого дождя сухая пористая земля превратилась в грязное месиво, и вода капала с потолка, смывая по пути сажу с балок.

Наванг был обеспокоен. Он опасался, что дождь окончательно размоет крышу и стены, и остатки дома тоже превратятся в руины. Встав ранним утром, он вышел на террасу и принялся бросать на крышу землю, чтобы закрыть дыры.

Покончив с ремонтом, мы напились чаю (я — с сахаром, мои друзья — с солью) и отправились смотреть состязания лучников.

Мужчины воздвигли на берегу ручья мишени — две кучи камней в пятидесяти шагах друг от друга. Затем на откос каждой кучи уложили круг из черной кожи, а в центре его прилепили комочек глины — «яблочко». На равном расстоянии от обеих мишеней, но вне зоны полета стрел был разбит большой шатер из белой хлопковой ткани, обшитой голубыми лентами. Внутри разложили большие прямоугольные подушки, на них расстелили ковры. Земля вокруг шатра также была устлана коврами.

В два часа дня из монастыря спустилась процессия — впереди шел барабанщик, а за ним цимбалист и два музыканта, усердно дувших в некое подобие гобоев. Затем выступал староста деревни, самый богатый в районе человек. Это был настоящий великан с громоподобным голосом: он на голову возвышался над самым высоким жителем деревни.

Сидя вокруг шатра, мужчины смешивали дзамбу с мукой из сушеного зеленого горошка. Затем они добавили в смесь тибетский чай и приготовили из этой массы тяжелые пироги в форме кирпичей. Откуда-то принесли три медных чана, в каждом из которых можно было бы сварить целого страуса, если бы они здесь водились. В чанах плескался чанг — несколько сотен литров пива!

Двое мужчин срубили иву и обрубили ветви, оставив лишь несколько веток на верхушке. Ствол обвили темно-синей лентой, на которой черной тушью были написаны молитвы. Затем мачту установили перед входом в палатку.

Когда все было готово, появились женщины Тхунри. Они сели на корточки спиной к каменной ограде, как бы продолжавшей заднюю стенку шатра. Мужчины сгрудились вокруг шатра, в котором заняли места несколько монахов, староста деревни и местные должностные лица, одетые в праздничные платья. Голову каждого мужчины венчал убор довольно странного вида, похожий на набитый шерстью цилиндр. Они проверяли стрелы. Небольшие луки грудой лежали у центрального столбика шатра.

Вдруг раздалось громкое пение — сигнал к началу праздника. Принялись разливать чанг в чашки, которые и мужчины, и женщины извлекли из особого кармана на груди. Деревянные и серебряные чашки наполнялись до краев. Операция повторялась дважды, затем распорядитель переходил к следующему в очереди.

Вскоре лучники направились к одной из мишеней, стали спиной к ней и натянули луки. Потом развернулись. В воздух взвилась туча стрел, многие из них пролетели мимо цели — толпа откликнулась на первый залп свистом и хором радостных воплей. Лучники подобрали свои стрелы и все вместе выпустили их во вторую мишень. Лучникам, среди которых были староста деревни и монахи, было далеко до чисто военной меткости бутанских лучников, которые попадают в яблочко с расстояния в сотню шагов.

Затем всю ночь в селении слышались песни. В иных местах подобный праздник не обошелся бы без стычек и драк. Но наутро деревня вернулась к мирному и тихому существованию...

Лобсанг оказался очень полезным попутчиком. Он называл мне встреченные по дороге деревни и монастыри, сообщал имена местных начальников (джемпо) и знатных семей (лумпо).

Я решил посетить дом Лобсанга на юге провинции Джунг и нанести визит князю Дзангла, одному из двух людей, деливших титул гъялпо Занскара. На тибетском этот титул означает «победитель» и может употребляться лишь по отношению к независимому монарху.

Когда мы покинули Тхунри и миновали деревню Траканг, долина стала шире.

К полудню, обогнув холм, мы оказались перед гигантским естественным амфитеатром. На его склонах располагались четыре деревушки и несколько отдельно стоящих больших строений. Издали приклеившиеся друг к другу домики походили на крепость. Меня снова поразила сдержанная элегантность гималайской архитектуры. Здания плотно сидят на скалистом основании, белые стены слегка наклонены внутрь. Их единственное украшение — симметричные окна, обведенные черной полосой.

Амфитеатр прилегал к громадному пику, со склонов которого с ревом неслись потоки, разделявшие деревни.

Деревня, у которой мы отдыхали, называлась Кончет. Здесь жил брат Лобсанга. Сам Лобсанг занимал отцовский дом, который стоял в горах в нескольких километрах отсюда. Он и объяснил мне суть древнего обычая «малых домов»:
— Когда старший сын в семье женится, он автоматически становится дакпо — владельцем дома и земель. Отец отходит от активной жизни и удаляется в так называемый «малый дом».

В Занскаре этот обычай педантично соблюдается из поколения в поколение, и у каждой семьи есть два дома: большой дом, где может быть до пятнадцати комнат, и малый дом, который располагается либо по соседству, либо вдалеке от главного жилища. Таким образом, каждая деревня состоит из двух типов строений: просторных домов, где живет старший сын с семьей, и малых домов, куда переходят «родители-пенсионеры», старые тетки, бабки, дети-холостяки, а также дети, ставшие монахами.

Я решил осмотреть Кончет, где у ручья заметил несколько небольших водяных мельниц с горизонтальным колесом: струя воды направлялась на лопасти из желоба, выдолбленного из цельного ствола дерева. Эта система проще, чем европейские мельницы с вертикальным колесом, и больше походит на современные турбины. Местным жителям не надо преобразовывать вертикальное вращение в горизонтальное, и они с помощью этих мельниц изготавливают муку из жареного ячменя для дзамбы. Ячмень — основная, если не единственная пища всех гималайцев тибетской культуры. Дом брата Лобсанга стоял в конце узенькой улицы на вершине скалистого выступа. Позади жилища, спрятавшись от солнца, сидел и ткал красивый старик. Это был отец Лобсанга. Он с улыбкой показал мне свой ткацкий станок. Поскольку дерево здесь редкость, машина была собрана из крючковатых веток, и вся конструкция выглядела шаткой и узловатой, но работала превосходно. Я мало смыслю в ткачестве, но думаю, что станок с четырьмя педалями для подъема и опускания основы был типа «жаккард». Челнок пробрасывался вручную. Отец Лобсанга ткал из шерсти-сырца, и у него получалась длинная полоса шириной в тридцать сантиметров. Эту шерстяную ткань, идущую для изготовления одежды, либо оставляли в естественном виде, либо красили в красный цвет вытяжкой из корней.

Чуть выше деревни проходил оросительный канал, по берегу которого я дошел до стоявшего в одиночестве домика Лобсанга. Он прилепился к склону высокой горы вдалеке от других — среди оазиса изумрудных полей, окруженных каменной пустыней. Поля пересекал ручей, который небольшим водопадом обрушивался с уступа рядом с домом.

Лобсанг вышел мне навстречу и пригласил на террасу, где возле квадратного отверстия высились поленницы дров. Отверстие вело внутрь дома. Спустившись по крутой лестнице, мы попали в своего рода летнюю гостиную, нечто вроде внутреннего дворика.

Вначале Лобсанг представил меня Иби, своей двоюродной бабушке, крохотной, хрупкой и сухонькой женщине. Затем пришел черед Аниче, самой старой из его двоюродных бабушек, высокой крепкой женщины воинственного вида, и двоюродной тетки Аничунг, на чьем улыбающемся личике сверкали два крохотных черных глаза.

В доме Лобсанг лишался всей своей властности и превращался в любимое дитя трех обожавших его древних теток. Ведь он был монахом, студентом-холостяком— их гордостью и радостью.

Иби, очень старая женщина, была истинной душой дома.

Позже Лобсанг подробно рассказал мне о жизни этой своей двоюродной бабки. Она овдовела в двадцать три года и занялась коммерцией — занятием совершенно необычным для молодой красивой женщины. Но самым удивительным был размах ее путешествий. Она жила и в Калькутте, и в Лхасе, и в Сарнате, и в Бутане, куда наведывалась каждые два-три года. Она постоянно была в движении, закупала краски, тушь и бумагу для монастыря Карша.

Я смотрел на эту женщину в лохмотьях и не верил собственным глазам. Ей исполнилось восемьдесят два года, и мне с трудом верилось, что она в годы британского владычества отваживалась покидать безопасный дом в диких горах и предпринимать путешествия за тысячи километров.

По-видимому, Лобсанг содержал этот дом и живущих в нем на те деньги, которые зарабатывал во время путешествий сдачей внаем лошадей. Он же вместе со старшим братом возделывал поля вокруг дома, чтобы помочь отцу, которому тяжкий труд был уже не под силу. Но самой главной заботой Лобсанга было обеспечить отца и трех старушек достаточным количеством пищи и дров на долгую зиму, которую они проводили, почти не выходя из дома, отрезанные от остальных снежными сугробами.

Зимой жить и спать в патио было невозможно из-за суровых морозов. И вся деятельность переносилась в «зимнюю гостиную». Это полуподземная комната, в которую можно попасть, пройдя ряд хлевов, где размещались козы, бараны, яки и пони. Хлевы соединяются низенькими дверцами, почти не пропускающими холодный воздух. В той комнате не было окон, и она освещалась лишь огнем очага и маленьким квадратным дымоходом, выходившим во внутренний дворик. Эти подземные гостиные, существующие почти в каждом доме, нагреваются в основном теплом животных.

Перед тем как заснуть, Лобсанг сказал мне, что утром мы отправимся пешком в его монастырь, в Каршу. Это даст пони однодневный отдых, а теткам позволит заготовить провизию для похода в Дзангла.

Продолжение следует

Мишель Пессель | Перевел с французского А. Григорьев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 8711