На древней земле Арагона

01 июня 1980 года, 00:00

На древней земле Арагона

Арагонцы, как и жители других исторических областей Испании, имеют свои обычаи, нравы, традиции и даже черты характера, о которых по всей стране говорят и с гордостью, и с известной долей иронии. «Мы порой шутим над чрезмерной настойчивостью и пробивной силой арагонцев, — сказал мне в Мадриде знакомый профессор Автономного университета. — Но, конечно, главное, чем они славятся, — это благородство, мужество и упорство. Я, например, всегда подробно рассказываю своим студентам о борьбе жителей Арагона против наполеоновских захватчиков. Это одна из прекраснейших страниц нашей истории...»

Во время поездки по городам и селам Арагона я убедился в справедливости слов моего мадридского знакомого. Живет там в людях и редкое упорство, проявляющееся прежде всего в труде, в каждодневном сопротивлении стихии, и достоинство, в котором нет ни капли высокомерия. Подметил я у них и еще одну черту. Почти каждый арагонец при первом же знакомстве заводил разговор о тамошнем климате, приводя в пример старую поговорку: «Здесь три месяца зимы и девять месяцев ада». Действительно, зимой по арагонским просторам гуляет пронизывающий ветер, льют обложные дожди, которые в горах чередуются со снегопадами. А под адом подразумевается все остальное время года, когда беспощадно палит солнце и в иссушенную землю месяцами не попадает ни капли влаги.

В этих привычных сетованиях чувствуется скрытое лукавство. Поругивая природу и кляня за это судьбу, арагонцы тем не менее очень любят свой суровый и прекрасный край горных хребтов, просторных долин, стремительных по весне рек. Упорство и передаваемое из поколения в поколение умение возделывать нелегкую землю помогают крестьянам, несмотря на частые засухи, выращивать неплохие урожаи пшеницы, ячменя, винограда, олив. И все же, надо признать, жить здесь нелегко, но это вина не только одной природы. Из-за тягот повседневной жизни, социального неравенства, засилья помещиков с насиженных мест снимаются целые семьи и подаются в другие районы Испании. Свыше 400 тысяч арагонцев вынуждены были оставить землю своих прадедов. Как видно, устарела в наше время местная поговорка: «Кто родился в Арагоне, тот никогда не станет путешественником».

Некогда Арагон был одним из четырех королевств на Пиренейском полуострове. Существовал здесь и свой язык — фабла, который, утверждают знатоки, еще сохранился кое-где в горных селениях, затерявшихся в испанских Пиренеях. Арагонский властитель Фердинанд, заключив брачный союз с Изабеллой Кастильской, начал объединять в единое целое мелкие государства. Именно эта чета «католических королей» в конце XV века посылала открывать новые земли никому не известного путешественника Христофора Колумба. Грандиозные памятники ему сооружены в Мадриде и Барселоне, а вот арагонцы, видимо, из чувства местного патриотизма предпочитали ставить монументы своему монарху. Впрочем, что такое XV век для Сарагосы, Теруэля, Уэски, главных центров Арагона? Например, Сарагоса, столица края, четыре года назад отметила свое двухтысячелетие.

На родине Гойи

Я бродил по городу, когда сквозь хмурое осеннее небо изредка проглядывало яркое солнце. Вдвойне нарядней становилась тогда центральная площадь, где установлен памятник Франсиско Гойе. Фигура великого художника оказалась здесь не случайно: Гойя — арагонец.

Его родное селение Фуэндетодос находится в часе езды от Сарагосы. Дорога сворачивает с шоссе и вьется по горным уступам. В окно машины льется аромат лаванды и полыни. Вокруг первозданная тишина. Судя по тому, что нас не обгоняет ни один автомобиль и мы не нагнали ни одного автобуса, ясно, что поселок не страдает от наплыва туристов. Узкие улочки, на которых теснятся белые домишки. Женщины в темных платьях моют тротуары возле дверей своих домов. Мужчины выгоняют со дворов овец и отправляются с ними в горы, которые начинаются прямо за порогом. Каждый встречный вежливо здоровается с незнакомым человеком.

Вот и каменный дом с маленькими окошками, где жил ремесленник Хосе Гойя, отец художника. Дверь в скромное жилище заперта. Никакой вывески или объявления о времени посещения дома нет. Но внимательные соседи, увидев приезжих, немедленно поспешили за доном Луисом. Через несколько минут, запыхавшись, пришел Луис Эстебан Бласко, который на протяжении последних 36 лет является хранителем дома и примыкающего к нему небольшого музея.

— Собственно, меня никто на эту должность не назначал, — немного стесняясь, говорит он. — Как-то само собой получилось. Люди знали, что я очень люблю Гойю, преклоняюсь перед ним, изучаю его жизнь, работы... Нет, нет, мне за это никто не платит ни песеты, но это неважно. Для меня и так большая честь хранить все, что связано с его именем. Хуже, что на содержание дома ни одно официальное учреждение не отпускает никаких средств. Кое-что набирается от редких посетителей да плюс еще скромные пожертвования. Выкручивайся как знаешь...

Поворот ключа, на нас пахнуло холодом и сыростью. Комнаты, где маленький Франсиско Гойя провел тринадцать лет жизни. Очаг, возле которого грелась в студеные зимние вечера дружная семья.

— Подлинные ли это вещи семейства?

— Сейчас трудно сказать... Долгие годы музеем Гойи вообще никто не занимался. Многое пропало в годы гражданской войны. Однако достоверно, что большинство предметов относятся к той эпохе и могли принадлежать семье Гойи...

Скромный служащий сельской мэрии увлекся рассказом и заговорил словно заправский искусствовед в знаменитом мадридском музее Прадо:

— Гойя очень любил наш Фуэндетодос. Неслучайно свое последнее путешествие в эти места он предпринял, когда ему шел 73-й год. Да, да, я не оговорился. Именно путешествие, если представить дороги того времени. Я всегда говорю молодежи: вот вам пример настоящего арагонского патриотизма. Мне же выпало большое счастье постоянно соприкасаться с жизнью великого художника...

Сам Фуэндетодос живет нелегко. Земляки Гойи растят хлеб и виноград, пасут овец. Бороться с местными помещиками — сеньоритос, с оптовиками-торговцами для них не менее трудно, чем с превратностями природы. Сегодня в испанском селе не так заметно, как в городе, ощущаются демократические перемены. Еще сохраняют влияние сторонники Франко. Еще ощутим произвол богачей, к которым местные бедняки, запуганные, малограмотные, привыкли относиться с почтением. Тем не менее изменения происходят и в таких селениях, как Фуэндетодос. Недавно в местный айюнтамьенто — так здесь называют муниципалитеты — избрано несколько крестьян. Сумеют ли они чего-то добиться для облегчения доли сельских тружеников, покажет время.

С утра до позднего вечера в любую погоду бродит по горам арагонский пастух, чей удел — всю жизнь гнуть спину на богачейНа обратном пути, в горах, нас застал сильный дождь. Все вокруг стало уныло и мрачно. Неожиданно за шумом мотора и дождя слышится собачий лай и перезвон колокольчиков овечьей отары. Перед нами вырастает съежившаяся от холода и сырости фигурка пастуха. Одет он, прямо сказать, не по погоде: рубашка, видавший виды брезентовый плащ, на ногах самодельные сандалии из автомобильной покрышки.

— Не холодно вот так?..

— Привык, — отвечает пастух Грегорио Морено. — А уж когда совсем невмоготу становится, греюсь домашним вином. — Он встряхивает висящий на боку потертый бурдюк.

Над домиками его родного поселка Хаулин вьется дымок. В непогоду люди греются возле очагов, а сейчас, во время обеда, едят дымящийся мигас — суп из крошеного хлеба и домашних колбасок. Грегорио же с утра до позднего вечера бродит по горам. С детства гнет спину пастух на чужих людей. Ему пятый десяток, но нет у него ни дома путного, ни семьи. Все богатство — несколько овец да верный друг, юркая собака Линда, помогающая следить за овцами.

— Помню, отец всю жизнь твердил: вырастешь, выйдешь в люди и не будешь бродягой пастухом. Куда там, — безнадежно машет рукой Грегорио. — Видно, на роду написано...

У него доброе и какое-то беззащитное лицо, на котором лежит печать покорности. Прощаемся. Пастух смотрит нам вслед с сожалением: оборвалась тонкая ниточка человеческого общения, обыкновенного сочувствия, которого ему так не хватает всю жизнь.

Неизгладимые шрамы

Когда ездишь по Арагону, скоро перестаешь удивляться многочисленным памятникам старины. Они есть даже в самых глухих уголках, крепости с башенками, часовни, мельницы. Но вот перед глазами возникают развалины собора Бельчите, и на душе сразу становится так же больно, как при виде нашей Хатыни. Это уже не глубокая старина, это гораздо современнее...

В последний день августа 1937 года корреспондент московской «Правды» Михаил Кольцов писал в репортаже с арагонского фронта: «Сегодня особенно жаркий и душный день. Но лечь днем негде: ближайшая тень — от одного оливкового дерева да позади, за много километров, запыленная рощица, в которой укрылся резерв танков. Лечь нельзя — так вернее всего можно получить тепловой удар. Лечь некогда потому что с утра опять идет бой С соседней гряды холмов через ложбину Н-ская бригада атакует передовые форты Бельчите. Но взять город не так легко Здесь укреплены отдельные кварталы, отдельные улицы и дома. Вооружены все: тех, кто отказался драться, сейчас же расстреляли».

Потом республиканцы все же отбили городок у фашистских мятежников. Затем снова вынуждены были отступить перед превосходящими силами франкистов, которым помогали немцы и итальянцы. В результате боев Бельчите был стерт с лица земли.

...По этой улице — когда-то она была центральной — идти жутко даже под лучами яркого солнца. По обе стороны руины домов из красного кирпича скорбно глядят на тебя пустыми глазницами выбитых окон. Развалины школы. Груды камней на месте больницы. Чуть возвышающийся фундамент таверны, где по вечерам мужчины степенно обсуждали насущные дела. Уже 42 года не звонит колокол на башне собора, от которого тоже остались одни руины. И вдруг, словно наткнувшись на барьер, останавливаюсь: из кирпичной кладки соборной башни торчит ржавый неразорвавшийся снаряд. Вокруг гнетущая тишина. Она взрывается так внезапно, что я невольно вздрагиваю: прямо над головой со свистом, переходящим в оглушительный рев, проносятся два «фантома» — крылатая смерть с американской военной базы, что расположена под Сарагосой. И снова могильная тишина. Лишь хлопнула одиночным выстрелом от порыва ветра ставня мертвого дома, на котором сохранился номер и фамилия бывшего владельца. Когда то в этих уютных домиках жили хлебопашцы и пастухи. До седьмого пота работали, чтобы прокормить большие семьи. По праздникам веселились, пели хоты, пили густое красное вино. А потом упала первая бомба, разорвался первый снаряд... Из пяти тысяч жителей погибло триста пятьдесят. Такой страшной ценой платила Испания за каждую пядь земли, куда ступали мятежники Франко, не знавшие снисхождения ни к женщинам, ни к детям.

— Да, сеньор, вот что осталось от нашего Бельчите...

От неожиданности резко оборачиваюсь. Пожилой бедно одетый крестьянин везет тачку с песком. Он подошел незаметно и говорит совсем тихо все время оглядываясь по сторонам, будто мертвые стены могут его подслушать.

— Мне было четырнадцать лет, когда все это началось... Ужас, что творилось. Фалангисты страшно лютовали! Дона Мариано Кастильо, алькальда, уважаемого человека, забили палками насмерть, а труп бросили с моста в реку. Всех, кого подозревали в симпатии к республике, тут же ставили к стенке. Остальным насильно дали в руки винтовки, даже таким мальчишкам, как я. Городок переходил из рук в руки. Натерпелись мы и страху, и голода, и жажды А потом они пришли надолго и научили нас бояться самого слова «красный»...

Я знал, что, когда франкистам удалось захватить всю территорию страны, в Бельчите прибыл сам каудильо. Равнодушно окинул взглядом руины и принял решение: «Пусть Бельчите так и останется развалиной навсегда, лучшего музея, прославляющего подвиги моих героев, не найти». Тут же коротышка диктатор отдал приказ: новый Бельчите построить рядом. Послушная пресса подхватила пропагандистский трюк Франко: «Наш каудильо дарит пострадавшим в войне новые дома со всеми удобствами!»

— Действительно подарил? — обращаюсь к затихшему вдруг собеседнику.

— Какой там подарок! Потом столько лет расплачивались за эти дома.

— А ведь недалеко от Бельчите родился Гойя. — Мне сразу пришло в голову и соседство Бельчите с Фуэндетодос и офорты великого художника «Бедствия войны»...

— Извините, такого сеньора не знаю.

— А вас как зовут?

Он снова испуганно оглядывается по сторонам.

— Что вы! Зачем вам мое имя? Вы знаете, сколько в наших местах ЭТИХ!

И крестьянин подхватив тачку, торопливо повез ее вдоль навсегда затихшей улицы, ругая себя а то, что ввязался опасный разговор

Через пять минут я увидел новый Бельчите, скучный, унылый, безликий. Бросаются в глаза несколько богатых домов: видно, именно здесь и живут ЭТИ, которых до сих пор так опасаются мой случайный собеседник и большинство местных жителей. Да, сторонников Франко, испытывающих ностальгию по прежнему режиму, еще немало в Испании. Есть они и в Арагоне. Получилась так что их сборище в Сарагосе я увидел на следующий же день после посещения Бельчите.

Поводом для сборища послужил приезд в Арагон «нового каудильо», лидера откровенно профашистской партии «Новая сила» Бласа Пиньяра. Богатый мадридский нотариус за короткое время сумел превратиться в идола юных фалангистов и надежду определенных реакционных кругов страны. С откровенностью Гитлера и Муссолини он произносит на митингах подстрекательские речи, оскорбляя законное правительство Испании, грозя всевозможными карами левым партиям и профсоюзам. Его идеалы — Франко, Пиночет, в гости к которому он уже ездил, пекинские правители. Его главные враги — марксисты, против которых он готов объявить крестовый поход. Собственно, молодчики Пиньяра уже давно занимаются убийствами, провокациями, погромами во многих провинциях.

В Сарагосе для выступления Пиньяра был арендован кинотеатр «Флета» где идут порнографические фильмы. Перед зданием театра маршировали мальчишки в синих блузах и красных беретах. А с трибуны их кумир снова и снова поносил демократию и призывал вернуться к старым порядкам. Перед тем как хором спеть франкистский гимн «Лицом к солнцу», был организован типично фалангисгский аукцион. Сначала с молотка пошла за огромную цену увеличенная фотография Пиньяра, потом его галстук, который последыш Франко тут же снял с шеи. Его купил арагонский миллионер.

Да, перед лицом активных действий «Новой силы» и других, более мелких фашистских, полуфашистских, фалангистских партий, объединений, групп в Испании рано забывать о трагедии Бельчите.

«Красный алькальд»

После удушливой атмосферы кинотеатра «Флета» в небольшом поселке Торрельяс можно набрать полную грудь здорового горного воздуха Арагона. Если на карте Испании провести прямую линию от Мадрида до Торрельяса, то расстояние составит не больше 350 километров. Однако ехать из столицы до поселка приходится не меньше девяти часов: для этого нужно мчать по современным автострадам, петлять по горным дорогам Наварры, трястись по деревенским ухабам в районе города Тарасона. Впрочем, далеко не на всякой карте можно отыскать это селение: как и сотни похожих на него близнецов, затерялось оно в провинциальной глуши.

В 263 муниципалитетах Испании после выборов в местные органы власти алькальдами избраны представители коммунистической партии. Одним из таких «красных алькальдов» стал крестьянин из Торрельяса Хосе Алькасар. Я жду его на центральной, совсем крохотной площади селения, возле деревянной гостиницы.

— «Русо?» — «Русский?» — Я попадаю в объятия невысокого сильного человека. Это и есть Хосе, или, уменьшительно, просто Пене Его крестьянское лицо выдублено арагонскими ветрами, обожжено неистовым арагонским солнцем. Он ведет меня по поселку. В Торрельясе, как и положено всякому испанскому селению, есть своя Пласа майор — Главная площадь, свой собор с колоколом. На узких извивающихся улочках с трудом разъезжаются две повозки. В распахнутые настежь двери жилищ видна скудная обстановка. Но зато, как бы возмещая бедность, возле каждого домика пышно распустились цветы самых ярких окрасок. Мимо нас постоянно снуют люди — пешком, на лошадях и осликах. Каждый вооружен «карасо» — глубокой корзиной, которая в этих местах используется для подборки картофеля. Народ спешит с полей на обед. Через час все село погрузится в спячку: сиеста — это больше, чем привычка, это закон.

Торрельяс по всей округе славится своим картофелем, крупным, чистым, с кожурой нежно-розового цвета. Ни один крестьянин не пройдет мимо Хосе, не перебросившись с ним хотя бы двумя-тремя словами. Большинство интересует только один вопрос: что будет с новым урожаем? Не придется ли, как в иные годы, оставлять его в земле только из-за того, что скупщики давали смехотворно низкие цены. (Это не редкость в Испании. Летом прошлого года на полях Валенсии я видел массу брошенного владельцами прекрасного лука. Он остался гнить в земле, потому что уборка принесла бы крестьянам только новые потери времени и денег — торговцы закупили огромные партии дешевого лука в Чили, разорив многих соотечественников.) Алькальд подробно объясняет, что новый муниципалитет позаботился о том, чтобы каждый мог продать картофеля сколько пожелает. Цены приемлемые, хотя в сравнении с ростом стоимости жизни могли бы быть и повыше. Он сообщает об этом с радостью, не только потому что как алькальд отдал немало сил, чтобы настоять на своем в переговорах с мафией торговых посредников. Он крестьянин, и его радует, что в нынешний сезон засуха обошла край стороной. Ведь все они живут землей, ее плодами: картофелем, помидорами, спаржей.

Возле одного из приземистых домишек навстречу нам выходит высокий старик Леонардо Лакарта, руководитель местной ячейки коммунистов.

— Ты русский? — С проворством молодого Леонардо скрывается в дверях и через полминуты возвращается с графином вина и стаканчиками — Русский... Поди ж ты! Первый раз вижу человека из России. — И спешит налить гостю вина. Старый Леонардо многое пережил за свои семьдесят лет. На его глазах ворвавшиеся в Торрельяс франкисты расстреляли алькальда, судью, большую группу крестьян, которые были известны своими республиканскими взглядами. Даже подростка, который ухаживал за лошадью алькальда, не пощадили. Сам Леонардо изведал застенки, побои, издевательства. Первый раз попал в тюрьму за совершеннейший пустяк: вздумал просить назначенного диктатурой алькальда подвести воду к крестьянским домам.

— Зачем вам, грязные свиньи, нужна вода в домах? — удивился фалангист.

— Потому и нужна, что мы люди, а не свиньи...

— Э, да ты коммунист...

Тут же припомнили, как за неделю до этого Леонардо пожаловался ветеринару на «эту проклятую жизнь». Короче, через два часа после беседы с новым хозяином поселка пришли за Лакартой два гвардейца.

Мы сидим в домике Хосе, чистом, маленьком, уютном. После рассказа товарища он явно погрустнел, начал вспоминать детство, молодость. Тринадцатилетним подростком вместе с семьей бежал из провинции Мурсия от расправ франкистов и от голода. Все имущество состояло из корзины с домашним скарбом да тощей козы. На новом месте работали все — и взрослые и дети, от зари до зари, чтобы только не умереть с голоду в те тяжелые годы после окончания гражданской войны. Вели настоящее натуральное хозяйство: даже мыло сами варили из свиных отбросов. До пятнадцати лет не знал Хосе грамоты — вместо подписи ставил на документах отпечаток пальца. Учиться молодого крестьянского парня заставило знакомство с коммунистами-подпольщиками.

Дом Хосе на самой окраине Торрельяса. Из небольшого окошка открывается бескрайний арагонский простор: возделанные поля, горы, полоски леса. Жена Хосе, Мария Луиса, суетится возле стола — здесь гостя ни за что не отпустят без густого крестьянского фасолевого супа, заправленного кровяными колбасками — морсильяс. Ей помогает старенькая мать, которая вот уже сорок с лишним лет не снимает траурного платья: ее мужа, отца Марии, расстрелял франкистский патруль — слишком дерзким показалось фалангистам выражение лица молодого крестьянина.

В сплошные руины превратили городок Бельчите мятежники ФранкоСнова и снова заводим с хозяином дома разговор о последних выборах. Как же решились избрать именно его, коммуниста? Ведь наверняка и запугивали их, и по-всякому обрабатывали те, кому в этих краях принадлежат земли и леса. — Боялись, конечно, — говорит Хосе. — Сомневались, а надолго ли, мол, демократия? А вдруг что-нибудь снова произойдет в стране? И все же, как видишь, в решающий момент избрали своего человека, крестьянина, а не жулика и болтуна, какими были большинство алькальдов в прежние времена.

Я уже знал, что теперь каждый крестьянин может в любой момент попасть в муниципалитет по делу или просто посоветоваться с алькальдом, поговорить по душам. Раньше такого не было. «У него сердце в руке» — так звучит в дословном переводе испанская поговорка, которой хотят сказать, что у человека открытая душа. Несколько раз слышал я от жителей Торрельяса эти слова, сказанные в адрес Хосе Алькасара.

Хозяйство новому алькальду досталось в наследство запущенное, бедное. Одних первоочередных проблем не перечислить: провести воду и свет ко многим домам; починить мосты на проселках — вот-вот обвалятся; оказать помощь поденщикам. А дальше мечтает Хосе приспособить какое-нибудь помещение для маленькой амбулатории — ведь сейчас больных приходится возить за сто километров в Сарагосу...

Поздно вечером прощаемся на окраине поселка. Хосе протягивает мне свою сильную натруженную руку: «До свиданья, брат!» Когда-то мальчишкой в родной Мурсии увидел он русских летчиков, запомнил их открытые улыбки, ароматный хлеб, звучные песни. И теперь часто вспоминает этих героев и страну, из которой они приехали. По словам Хосе, именно она придает ему, «красному алькальду», силы на новом поприще.

Арагонская вендимия

Кариньена — городок небольшой. Таких в Испании много, и нет ничего удивительного, если кто-то из мадридцев, услышав это название, удивленно пожмет плечами: «Извините, не бывал, не слышал...» Но стоит вам только произнести несколько звучных словосочетаний: «Монте Дукай», «Гарнача негра», «Бобаль бланка», как они, словно волшебный пароль, заставляют собеседника расплыться в широкой горделивой улыбке: «Да ведь это же знаменитые сорта арагонских вин!.. Так, значит, их приготовляют в Кариньене...»

Лучше всего приезжать в городок поздней осенью, в период вендимии — так здесь называют сезон сбора винограда. В это время улочки до предела забиты автомашинами с высокими кузовами, тележками, которые тащат лошади, быки, тракторы. Груз всюду один и тот же — виноград сорта «гарнача», иссиня-черный, мелкий, удивительно сладкий (сахаристость доходит до 17 процентов). Весь транспорт уже с утра вытягивается в большую очередь у цехов винного завода. Воздух насыщен дурманящим запахом винной ягоды. Шоферы и возчики, несмотря на долгое ожидание, перекидываются беззлобными шутками. В такую пору здесь у всех хорошее настроение. По вечерам из окон крестьянских домов можно услышать мелодии арагонских хот — первый признак того, что хозяева уже собрали урожай. Теперь они согласно дедовским обычаям днем помогают управляться соседям, а вечерами угощают друзей и родственников «тернаско» — молодым барашком и вином.

Арагонская хота. С древних веков ведет она свое начало. Здесь поют и песни, слова которых родились несколько веков назад, и современные. Нередко сопровождаемая стремительным танцем под звон кастаньет, песня-хота может быть посвящена красоте природы, трудолюбию и благородству мужчин, обаянию и верности женщин. Есть хоты чисто религиозного характера; есть хоты, вспоминающие подвиги арагонцев во время сражений с Наполеоном. Хоту здесь любят, хоту поют, хотой гордятся как подлинным национальным достоянием культуры. И тем не менее во всем Арагоне нет ни одного по-настоящему профессионального коллектива, который поддерживало бы государство, чтобы он стал собирателем и пропагандистом народного творчества.

С' самым лучшим фольклорным ансамблем Арагона я познакомился на окраине Сарагосы... в ресторане. Еда была жирная и невкусная, но ведь главной притягательной силой этого заведения служила не кухня, а артисты. Поэтому все посетители терпеливо жевали, посматривали на двери зала. И вот появились музыканты и певцы. Женщины в белых кофтах, с накинутыми на плечи большими цветастыми платками. Мужчины в белых рубашках и черных жилетах, короткие штаны подпоясаны широкими красными поясами. На головах пестрые платки — качируло, как-то по-особому, залихватски повязанные. Их выступление было недолгим, но прекрасным зрелищем.

После концерта я беседовал с руководительницей ансамбля и его ведущей солисткой Мерседес Сора. Уставшая после выступления в душном зале, насыщенном густым запахом кухни, певица сетовала на трудную судьбу своих товарищей. Оказывается, она единственный профессионал в ансамбле. Остальные днем работают на фабриках, в учреждениях, стоят за прилавками магазинов, учатся. Их объединила любовь к народной музыке. По вечерам собираются на репетиции здесь же, в ресторане. И тому рады: где еще найти зал? Те небольшие деньги, что зарабатывают на выступлениях, практически целиком идут на приобретение музыкальных инструментов, костюмов, на оплату транспорта. «Кто-то должен нам оказать содействие в спасении хоты»,—грустно говорит Мерседес на прощание.

На вендимию в Кариньену я попал как раз на следующий день после этого концерта. Среди виноградных плантаций разыскиваю членов кооператива «Сан-Валеро», одного из самых крупных не только в Арагоне, но и во всей Испании. Вдрль невысоких кустиков, увешанных темными гроздьями, ни на минуту не останавливаясь, двигаются люди, собирающие виноград. До семидесяти лет живет и плодоносит каждая виноградная лоза, кормилица нескольких поколений. Правда, и труд в нее вкладывается огромный. В хороший год она дает 10—12 килограммов ягод, а это 7—8 литров ароматного вина, о котором идет такая слава.

Вместе со всеми трудится в поле руководитель кооператива потомственный виноградарь Хесус Асон. Он тяжело выпрямляет уставшую от постоянных поклонов земле спину и встречает меня приветливой улыбкой.

— Вас интересует наше хозяйство? — Хесус посматривает на сборщиков, которые внимательно вслушиваются в нашу беседу, и объявляет нечто вроде перекура. Мужчины, среди которых есть и старики и подростки, отставляют в сторону корзины. Кто-то жадно затягивается сигаретой. Другой достает собранный дома женой нехитрый обед — булку, сыр, несколько головок лука. Третий, ловко, с расстояния вытянутых рук направляет себе в рот струю вина из тяжелого бурдюка. Потом этот бурдюк идет по рукам.

— Крестьянина в Испании вовсе времена эксплуатировали и обманывали особенно беззастенчиво, — начинает свой рассказ руководитель хозяйства. — Богачи отнимали у нас лучшие земли, оставляя только участки, с которых каждый год нужно выгребать ворох камней. У них на полях струится вода по каналам, у нас от засухи гибнут посевы. Но мало вырастить урожай — надо его еще продать. В такую пору, словно мухи на сладкое, слетаются в наши поселки скупщики из города. Начинаются торги, в которых нам с самого начала отведена роль бедных родственников. У спекулянтов в руках оптовая торговля, между собой они все давно обговорили, как нас лучше провести, обсчитать. Для вида поторгуются немного, прибавят к прежней цене какие-нибудь несколько жалких песет. Подумает-подумает крестьянин и соглашается. А куда он денется? Иначе вообще ни с чем останется. Куда повезешь тот же виноград? На чем? И кто у тебя купит его в городе? Вот почему и решили наши жители: если спекулянты объединяются в борьбе против тружеников, то почему бы нам самим не сплотиться против них? Теперь в нашей округе уже мы сами, члены кооператива, диктуем цены. Кроме того, помогаем друг другу на уборке, недавно построили свой завод, что дает нам целый ряд новых выгод. Хотя, если честно говорить, проблем хватает: растут цены на технику, горючее, удобрения...

Из винограда сорта «гарнача» изготовляются знаменитые арагонские вина.Крестьяне согласно кивают. Хесус между тем тактично начинает поглядывать на небо, где так неожиданно появляются подозрительные черные облака. Разговор пора заканчивать: в такую пору для сборщиков дорога каждая минута.

Обратно еду другой дорогой, она тоже вьется мимо виноградников. И повсюду люди спешат, с опаской поглядывая в сторону гор, откуда наступают огромные тучи. Кто знает, сколько времени в запасе у виноградарей — несколько дней или несколько часов? А вечером, проезжая улочкой незнакомого поселка, слышу доносящиеся из окон мелодии. Значит, еще в нескольких семьях отмечают конец уборки урожая.

В самый последний день пребывания в Сарагосе я вошел в огромное старинное здание, где размещается местный муниципалитет. Внимательный служитель, предварительно показав достопримечательности этого дворца, проводит меня на второй этаж, в кабинет алькальда, который любезно согласился принять советского журналиста. Рамон Саинс де Баранда — адвокат по профессии, член Испанской социалистической рабочей партии. Он говорит о больших и малых проблемах, которые стоят сегодня перед всеми крупными городами страны, перед Сарагосой:

— Наша главная цель — постараться сделать все для того, чтобы простым людям было удобно жить и работать в арагонской столице.

А на улице бушевал ливень. Редкие прохожие, спрятавшись под зонты, перепрыгивали через лужи. Холодный ветер сметал букеты цветов, положенные к горделивому монументу великому арагонцу Гойе. Прогноз погоды по Арагону на ближайшие недели был весьма мрачный. Но после многочисленных встреч на этой древней земле, после поездок по другим испанским провинциям складывалось впечатление: барометр жизни политической, несмотря на все колебания, показывает на «ясно».

И. Кудрин | Фото Л. Придорогина
Мадрид-Сарагоса

Просмотров: 6716