Синяя Пала

01 апреля 1980 года, 00:00

В каменоломне Синяя Пала, затерянной в дебрях северной тайги, я слышал не раз и мечтал побывать там. Даже во сне видел, как медленно и зачарованно выхожу на поляну, поросшую дурманным, яростно цветущим багульником, и натыкаюсь на угрюмую серую скалу, которая выпирает из-под земли. В ней темный зев старой штольни, оттуда густо несет земляной прохладой и гнилью. В эту недобрую бездну, грозящую обвалом, уходят две ржавые узкие полоски рельсов на полусгнивших шпалах. Я смотрю во влажную темь, и навстречу мне плывет ясное голубое мерцание...

Это блеск лунного камня. Так с давних пор в карельском Поморье называют беломорит, или иризирующий полевой шпат. Химический состав его не представляет тайны. Но до сих пор ученые не открыли секрета иризации — голубого свечения, которое струится из этого камня, если повернуть его к свету.

У поморов мне случалось видеть образцы столь превосходного лунного камня, что просто мурашки бежали по спине, когда я любовался яркими голубыми бликами, скрытыми в его глубине. В старину жители здешних мест были хранителями стойких камнерезных традиций. Аметисты в беломорских каменоломнях добывали еще со времен Ивана Грозного, а в Соловецком монастыре была небольшая гранильная фабрика.

Случалось мне видеть изделия из лунного камня, сработанные и современными умельцами.

И снова я вспоминал про Синюю Палу. «Пала» по-местному означает «каменоломня», осталось в речи горняков Северной Карелии и слово «отпалка». Старинное слово. Оно напоминает о тех давних временах, когда глыбы коричневого камня с занорышами, полными аметистов, или плиты зеленого шпата — амазонита взрывали — «отпаливали» черным порохом.

«Где же она, эта загадочная Синяя Пала?» — с грустью говорил я себе. Мне казалось, что следы каменоломни затерялись и я никогда не смогу ее найти. Может быть, некоторые старики поморы еще помнят о ней. Но покажут ли дорогу?..

На маленьком железнодорожном разъезде я сошел рано утром. А когда добрался до поморской деревни Черный Ручей, наступил полдень.

Избы деревни торжественно нисходили к синей глади залива. По зеленому угору, заросшему морковником и разнотравьем, я подошел к крайней избе и остановился. Празднично сияло солнце, на воде мерцали слепящие белые блики. По высоким угорам, которые водили хоровод вокруг деревни, лепились ельники. Ели были старые, черные, и веяло от них дремучей древностью.

Снизу, от причала, поднимался кряжистый старик. Нес на плече весла. Он оказался хозяином крайней избы — большой, старой. Мы разговорились. Деда звали Флор Нифантьич. Его голубые глаза серьезно, изучающе смотрели на меня из-под белесых бровей. Я попросился к нему на квартиру на несколько дней.

— Ладно, — согласился дед. — Становись на постой. Денег не надо. Живи, вместе навагу будем удить. А может, тебе больше понравится у какой-нибудь бабки с коровой? Глядишь, парного молочка попьешь, шанег напекут. Я ведь одинокий, у меня скучновато. Да и трапеза у меня, брат, не бабская. Что сготовлю, то и ладно.

— Да уж если судьба привела к вам, поживу у вас.

— На отдых сюды али по делу?

— На отдых, — сказал я.

Если говорить откровенно, я немного слукавил. В соседней деревне старухи советовали мне обратиться к деду Флору. «Он-де и камень в молодости резал, он и к Синей Пале тропинку знает». Я хотя и обрадовался, но не особенно поверил. Деревенские бабки, случалось, говаривали и много лишнего. Да и найти северного камнереза в наши дни — редкость величайшая.

Вскоре на столе стоял самовар, начищенный дедом до золотого блеска. Я достал из рюкзака сахар, шоколад, баранки. Дед притащил банку прошлогоднего малинового варенья. Говорили о том, о сем.

— Рыбы сей год в море мало. Селедка-беломорка только подошла к берегам, а шалоник с побережником ее прочь в море отогнали.

Когда мы попили чаю и освоились друг с другом, я спросил.

— Не встречается ли в ваших краях лунный камень, дедушка?

— Случается, — спокойно ответил Нифантьич. — Тут ведь у нас рудников много Слюду добывают, шпат. Едва не на каждом руднике в отвалах сыщется этот камень.

— А старинных рудников заброшенных нет поблизости?

— Как нет? В версте от нашей деревни есть такой.

— И лунный камень там есть?

— Есть. Да не больно яркой. Но ходу там нету, все завалилось. Сказывали, в старину там красивый камень был, сверкал отменно. Потом будто бы много этого камня отправили за границу для облицовки дворца. А это, считай, все равно, что золотом крышу избы крыть. Лунный камень — он ведь самоцвет. Его в перстнях носить бы да в серьгах. А из него каменные плиты сделали, вишь ты Так вот, с тех пор лунный камень обиделся и потух. Куда-то глубоко в землю ушло его сияние.

— Добрые люди сказывали, что вы в молодости камень резали. Не осталось ли у вас какого-нибудь изделия?

Флор Нифантьич усмехнулся:

— Ты, парень, прямиком к цели идешь, роздыху не даваешь. Ну да ладно. Чего таиться-то, Покажу. Да только не подарю. И не продам. Потому как память.

Из другой комнаты дед принес шкатулку. Извлек из нее что-то поблескивающее.

— Вот это называется девичий карельский пояс. А это украшение нагрудное. Так и говорили — нагрудник.

Пояс состоял из оправленных в серебро и гибко соединенных между собой прямоугольных пластинок лунного камня с очень сильной иризацией. К поясу был прикреплен маленький нож в ножнах из карельской березы, также оправленных в серебро

Большая нагрудная брошь — сакта — представляла собой круглую плоскую пластину из лунного камня в серебряной оправе с зубчиками и, по-видимому, в соответствии с замыслом мастера, символически изображала луну. Такие изделия крайне редки, и я рассматривал их с волнением и ощущением редкой удачи.

— Откуда этот камень?

— Из Синей Палы.

— А кто мастер?

— Пращуры.

Я вздохнул:

— Только и слышу — Синяя Пала да Синяя Пала. А какая она? Где? Кто ее открыл? Какие истории с ней связаны?

Флор Нифантьич весело сощурил голубой глаз.

— Не горюй, парень. Натаскай мне воды в байну, а уж я тебе столько про нее насказываю — пошшады запросишь.

— Не запрошу, — решительно сказал я.

— Тогда крепись Ведра в сенцах на лавке стоят. А байну мою сразу увидишь — крыша у нее вся новая, на той неделе чинил.

Я взял два стареньких помятых ведра и пошел за водой. Около ручья, бегущего по ложу из темных валунов, отчего вода казалась почти черной, стояли две бабки и оживленно судачили. Одна неодобрительно спросила:

— У Флора Нифантьича живешь, бажоный? Зря ты у него присуседился. Он ведь самашеччий.

Другая возразила

— Да не, не самашеччий. Он колдун. За деревней есть дыра в скале, около досюльной вараки. Он туды, в дыру-то, колдовать ходит. А там темень — луччему дружку глаз коли, не заметит. Флор-от в темноте видит! Чисто кот!

Тут к ручью подошла рослая девушка, светлая коса толщиной в руку спускалась через плечо. Искоса глянув на старух, стала черпать воду

— Девушка, — сказал я, — говорят, в вашей деревне колдуны водятся...

Она не ответила мне, а бабкам сказала:

— Вашими языками белье бы вместо вальков шлепать. Вас послушай, так жизнь черна, будто вода в Черном Ручье. А зачерпнешь — вода-то прозрачной окажется.

Она подцепила ведра коромыслом, легко вскинула на плечо и пошла по тропинке, протоптанной в густых и влажных прибрежных травах.

— А что это за дыра в скале, про которую вы говорили? — спросил я у старух, — Там что, старая штольня?

— Да не. Как-то черт задумал самоцветы со всего Беломорья собрать. Ну, собрал в великую кучу, сплел большущий кошель. Черт-от маленький, а кошель — гора великая. Ну черт способен, ему сила нечеловеческая дадена.

— А зачем он собрал самоцветы? — заинтересовался я.

— Хотел в Бело море закинуть. На поморов обиделся. Он, вишь, заказал лапти сплести, а поморы отказались. Ну вот, залез черт со своим великим кошелем на крутую скалу около нашей деревни. Там красивый камень водился. А какой-то горный мастер подставил черту ножку. Черт с кошелем-то и покатился с горы. А где брякнулся, дак там землю скрозь пробил. Кошель с самоцветами в земле застрял, а черт на ту сторону земли вылетел. Сказывают, и по сей день ходит, «ищет свой кошель А Флор спустится в ту дыру, поколдует и домой идет с самоцветами. Тутака все понятно, одно только дивно — как он до сих пор не разбогател? Самашеччий, одно слово...

В один из тихих вечеров, когда матово-золотистый шар солнца опустился к черной зубчатой полосе елей на той стороне залива, сидели мы с Нифантьичем на скамейке в предбаннике, распаренные после крепкого жара, блаженствовали в прохладе, попивая квас из большого деревянного жбана.

— Синяя Пала» — рассказывал дед, — она за великими лесами, за мокрыми болотинами затерялась. Хорошой тропочки туды нету. День нать идти пешо, да ише день, да ише... Нет, не дойдешь ты, парень, силов не хватит.

— Дойду, — с мрачной решимостью сказал я.

— Может, и дойдешь, — неожиданно согласился дед. — А вот я дойду ли? Годы-то мои — слава те, господи. А без меня тебе идти никак нельзя. Дороги не сыщешь.

В открытую дверь предбанника вижу, как меж темными кронами елей сквозит зеркально-синий, будто полированный, простор залива. Словно зачарованные корабли, застыли посреди этой дремотной синевы лесистые острова. А дальше — открытое море...

Нифантьич поворачивает ко мне бурое от загара морщинистое лицо. Он серьезен.

— Ну, слушай, парень. Я тебе такое расскажу, какое никто на всем белом светушке тебе не расскажет.

Он звучно отхлебывает квас, лицо становится просветленным и вдохновенным:

— Жил в наших краях когда-то молодой помор. Неудачлив он был. Даже карбас у него всегда воду пропускал, и никакая конопатка не помогала. Вот уж осень поздняя наступила. Чем жить? Пошел Семен к одному крепкому хозяину, попросил ружье да два патрона — авось удастся лося убить али оленя да солонинку заделать. Хозяин говорит:

— Вот тебе два патрона. Убьешь двух лосей. Одного — тебе. Другого — мне.

Идет Семен по тайге. Мхи все уж заиндевели, а снега ише не выпали. Далеко в осеннем лесу слышно, как шаги Семена шуршат. Сразу же лоси уходят подальше.

Ночь подступает, черные лапы свои к Семену протягивает. Звезды глаза свои широко открыли, на землю глядят с любопытством, что, мол, там деется.

А по земле, где по водам, где по лесам, ходят две вековечные подружки — Печаль да Радость. И у каждой на плече брошен шелковый цветастый плат. Концы бахромчатые развеваются. И кого коснется та легкая бахрома, того сподобит либо печаль, либо радость. Семен думает: «Пора на ночлег собираться. Завалю-ка я выворотень да поставлю навес из еловых лап, глядишь, ночь-то и пересплю». Выдернул топор из-за пояса, пошел сечь мохнатые еловые лапы. И тут будто кто дохнул ему ни щеку — это Радость его своим платком коснулась. Сразу посветлело в лесу. Черные ели с замерзшими дождевыми каплями виднеются — будто чеканка на серебре.

Луна взошла. Белая, большая, круглая. Много от нее свету льется на поляну. И увидел Семен неподалеку скалу. А на скале в лунном свете весь белый, будто светится, стоит большой олень. Рога у него ветвистые, серебряные, яркие. Множество отростков у рогов-то.

Стоит олень и смотрит на Семена человеческими глазами. Мигом схватил Семен ружье и на оленя наставил. И тут показалось ему, будто кто-то его зовет. Оглянулся. За черным выворотнем вроде бы платье чье-то белеет, и вроде бы слышится девичий голос, и вроде бы платком кто-то махнул. Опустил Семен ружье и шагнул за выворотень. Перед ним стоит девушка в белом платье.

— Не стреляй в оленя, Семен, — говорит она. — Не то беда будет. И тебе и оленю. Это ведь олень-то не простой. А коли ты его пожалеешь, тайну тебе одну открою. В том великом камне, на котором стоит олень, спрятана каменная жила. А в ней камень удивительной красоты. Похоже, будто из него струится лунный свет...

Оглянулся Семен на оленя — а того и след простыл. Снова, посмотрел на девушку — и ее нету.

Покачал Семен головой. Видать, почудилось с устатку-то. Сделал себе постель из еловых лап, навес устроил, выворотень зажег. Без хлопот ночь переночевал.

Утром солнце встало, умылся Семен ледяной водой из ручья, сушеной рыбки погрыз. Думает — дай-ка все-таки гляну на тот великий камень. Подошел, обушком топорика вдарил. Отскочили два малых камушка. Взял Семен, поглядел — камни-то чудные. Сияет в них холодный голубой свет. Красота несказанная.

Принес Семен назад два патрона целехонькие да два камушка. Хозяин увидел их — обрадовался:

— Видать, судьба. Только вчера один приезжий купец такими камнями интересовался, хорошие деньги сулил. Вона, там его корабль в заливе стоит. Ты побывай-ка на кораблике, побеседуй с ним. Авось что благое тебе выпадет.

Тут Флор Нифантьич прервал свое повествование и сказал:

— История эта долгая. Я тебе ее до самой Синей Палы сказывать буду...

...На маленьком залесенном мыске мы устроили привал. Здесь увидели моторную лодку, поставленную на якорь. Та самая девушка, которую я встретил у ручья, Маша, собирала водоросли-фукус, выброшенные на берег штормом. Она ловко стаскивала их в кучи обыкновенными вилами.

— Машенька, здорово, — сказал дед. — Мы, вишь, с гостем в поход собрались, хотим на Синюю Палу сбегать. Оба, вишь ли, молодые, дак чего нам стоит сорок верст пешо отмахать по тайболе да по болотам.

— Желаю приятно прогуляться,— усмехнулась Маша

— Я смотрю, ты тут фукус по-боевому собираешь, аж вилы свистят. А ведь тут треска хорошо ловится. Не наловила ли?

— А вон двуручная корзина полная стоит. И вам хватит.

Дед вытащил из рюкзака острый топорик, мигом вырубил две рогульки, забил в землю, натюкал хворосту. Вскоре над костром в котелке забулькала уха Дед был запаслив и среди взятых с собой продуктов имел лавровый лист.

— А вон там, за большим камнем, дикая петрушка растет, — сказала Маша, не переставая орудовать вилами.

— Сбегай-ка, парень. Чай, отличишь дикую петрушку от крапивы-то?

Вскоре я вернулся с пучком темно-зеленых глянцевитых листьев, издававших приятный пряный запах.

— Возьмите на дорожку рыбы-то, — сказала Маша. — В дальней дороге уха из трески много силы дает.

— Да мы и сами наловим, — сказал дед.

— Ветер переменился, сейчас долго клевать не будет.

Дед выпотрошил пять хороших рыбин, посыпал солью, сунул в целлофановый пакет.

— Сам понесу. Ты наверняка с Синей Палы камни потащишь, тебя, парень, беречь нать.

Маша налила нам ухи в миски, мелко нарезала петрушки на чурбаке. Пошел от нее дразнящий дурманный аромат. Я с удовольствием глотал жирную уху, тресковая печень приятно таяла во рту.

— Говорят, в Гагарьих болотах Спирька Трофимов погиб, — сказала Маша. — Тоже надумал Синюю Палу искать. Хотел для невесты принести лунный камень. Видела я как-то такой камень. Вот где диво-то, из него синий свет так и хлещет... Пошел Спирька в Синюю Палу наобум души, дороги, конечно, не знал, вот и погиб.

— Верно, верно, — согласился дед. — Я тоже как-то плутал в Гагарьих болотах — чуть богу душу не отдал. Ад болотный. Топи с водой перемежаются, нигде твердого места нету.

— Сказ-то вы мне не досказали, — напомнил я Нифантьичу.

— Ну что ж, сейчас самое время, после ухи-то... Значит, так. Сел Семен в карбас, доплыл до шхуны, которая стояла на якоре неподалеку. Время было позднее, губы начали уж ледком подергиваться.

На шхуне Семена встретил купец, провел в свою каюту, начал чаем потчевать. Семен чаю попил от души, полез за пазуху, достал два лунных камушка. Обрадовался купец. «Сколь живу, — говорит, — такого дива не видывал. Все камни драгоценные просто устроены, а здесь какая-то тайна. Кабы с умом подойти, хороший барыш можно из этого камня добыть».

И дал Семену приличный кошель золота.

— Даю тебе как бы аванс, —сказал купец. — Как придет зима, сходи-ка на ту жилу, да побольше мне камня наколоти. Сколько вынести сумеешь... А из этих камушков сделаю я подарок для моей единственной дочери. Будет ей диковина да любованье.

— А откуда ты, купец, и по какому тут делу? — спросил Семен.

— Я у поморов красную рыбу скупаю и доставляю ее не куда-нибудь, а прямо к царскому столу. На шхуне у меня ледник сделан. На всякий случай вот что скажу, — сказал купец. — Ежели со мной что случится, может, захвораю или беда стрясется, ты свой барыш не упускай. С этими камнями смело добирайся до Питера. В тридцати верстах от него стоит гранильная фабрика. Мой родственник работает там старшим мастером. К нему обратись, на меня сошлись, и он тебя не обидит.

Поехал Семен домой довольный. Поужинал, чаю попил, спать лег. Среди ночи стучат в окно:

— Семен, вставай-ко! Никак беда! — Сосед к нему вбегает. — Я нынь с охоты припоздал, потемну притащился. А как шел мимо того места, где купчининская шхуна стояла, дак слышал там выстрелы и крики.

Мигом Семен оделся, сели с соседом в карбас, поплыли. На шхуне тихо. Однако будто стоны слышны. Семен соседа оставил в карбасе, на палубу залез. В каюте свет неяркий. Заглянул. А там фонарь стоит на столе и три грабителя казну купеческую делят.

— Вот я вас! — загремел Семен.

Они по нему выпалили из пистолета. Отшатнулся Семен, выскочил на палубу. Они мимо него пронеслись, попрыгали в свой карбас, который у другого борта стоял, и давай грести прочь. А ночка темная была — хоть глаз коли.

Походили Семен с соседом по судну и нашли купца истекающего кровью. Он говорит:

— Ну, Семен, кажись, пришел мой час. Наверно помру. Пошли-ка своего товарища за священником и за свидетелями. Ты грабителей не, побоялся, казну мою сберег. За это я, напишу дарственную, будешь ты кораблем владеть и казной.

— Да, может, ише обойдется, — говорит Семен., — Может, поправишься, батюшко.

— Нет, чую, смерть близка. Достань-ко из ящика походного перо да бумагу. Пиши, а я к тому подпись поставлю и своей личной печатью скреплю. Да торопись, а то силы мои иссякают.

И составили они документ. А ише Христом-богом просил купец, чтобы позаботился Семен о его дочери, которой было в ту пору пятнадцать лет.

И вот еще что сказал купец:

— Одного из грабителей я узнал. Служит он у одного купца из Колы, который тоже рыбу скупает и отправляет в большие города. В Сороке он имеет избу и амбары. Ты этого купца бойся. Говорят, он дело свое начал со злодейства. И сейчас на злодейство способен. Я, вишь, на его дороге стоял. Он хочет всю торговлю красной рыбы в свои руки захватить.

И помер купец. Тут Семен такую речь сказал:

— Ну братцы матросы, весьма я вами недоволен. Как же вы так допустили, что купца с деньгами на произвол судьбы бросили?

Прогнал их Семен и нанял на службу трех бедных, но честных поморов, которых сызмальства знал. И поплыли они через Белое море к реке Онеге. Семен разобрал бумаги и карты купца и узнал, где он плавает. На зиму ставил купец свой корабль в верховьях реки Онеги и по санному пути обоз с красной рыбой отправлял в Питер.

Один из новых матросов был Кузьма, человек с весьма острым зрением. Как-то он толкнул локтем, Семена и говорит:

— Следом за нами большой парусный карбас тянется. Уж не первый день идет следом. Нать бы нам поберечься, небось опять те злодеи...

Как Семен ни всматривался — ничего не увидел.

— То ли мерещится тебе, Кузя, то ли глаз у тебя как у орлана.

Плыли, плыли, вошли в реку Онегу, стали вверх по течению подниматься. Опять говорит Кузьма:

— Тащится за нами карбасок-то.

Вот поднялись вверх, корабль на отстой поставили, Семен: подрядился с местными мужиками, что они, как и раньше, за сохранностью корабля следить будут. А сам нанял лошадей, погрузил соленую красную рыбу на четверо саней. Пятые сани загрузили едой и овсом. Отправились в путь. Зима уж вовсю трещала, мужики носы в овчинные тулупы прячут... Кузьма говорит:

— Вижу вдалеке сани. Трое мужиков на них едут. Поберечься бы нать.

— А чего беречься? — говорит Семен. — На первом же постоялом дворе можно побеседовать, что за люди,

— А они на постоялых «дворах не ночуют, — сказал Кузьма. — Сколь раз мы ночевали, а их около нас не было. Значит, они ночуют в лесу, чтоб их никто не видел, никто не знал. Разводят ночью, а лошадь овчинной попоной укрывают.

Едут они дальше. Вечер пал. Небо почернело, как уголь, высыпали на него белые звезды. Мужики то и дело с саней выскакивают да рядом бегут, чтобы согреться. Покрякивают, мороз поругивают. Вот огонек мелькнул впереди. Ага, деревня. Постоялый двор, печка, самовар. Обрадовались мужики.

— Эй, хозяин! — кричат. — По случаю мороза, великого и ужасного, платим тебе цену двойную!

Хозяин парней и девок тумаками расшевелил. Мигом вздули большой медный самовар, на коней попоны накинули, выпрягли, на теплую конюшню отвели. Стол чистой вышитой скатертью застелили, граненую бутыль с пшеничной водкой поставили, нарезали огромный каравай хлеба и пласт сала. Из печи вынули большой чугун теплых щей, сваренных с лосятиной. Мужики усы расправили, а стол чинно уселись, радость и покой в душу снизошли.

А тут снова ворота заскрипели. И въезжают во двор сани, а в санях трое лихих мужичков в тулупах. Постанывают, поохивают, носы-то у них побелели. Вздумали было они опять в лесу ночевье устроить,— да не тут-то было. Так поприжал их батюшка мороз, что и нодья не спасла.

Семен посматривает на новых гостей с усмешечкой, ни о чем не спрашивает. Потом Кузьме говорит:

— Пока гости желанные щи хлебают, сбегай-ка глянь, чего у этих, ребят в санях под сеном лежит. А коли чего найдешь, перепрячь в наши сани, да так, чтоб никто не видел.

А на дворе мороз лют, звезды крупны, снег под ногами визжит. Нащупал Кузьма под сеном два ружья да пистолет и перепрятал в свои сани.

Вот наелись, наговорились, спать повалились. Утром вчерашних щей похлебали, чаю попили. Время торопит. Дорога дальняя. С богом! Прощай, хлебосольный хозяин, прощай, добрая хозяйка. В путь, в белые дали, в замороженные леса...

Зазвякал колокольчик, потянулся обоз далее. Семен и Кузьма сидят в, санях довольные, друг дружку локтями подталкивают.

И тут услышал Семен — где-то не шибко далеко завел свою невеселую песню волк. Мороз по коже продрал. Для обозников нет хуже печали да испугу, чем волки. Да когда они в стае, да голодны. Позади вдруг раздались крики, лошадь заржала. Встрепенулись мужики. Что там такое? Остановили лошадей, топоры вынули. А из-за поворота бежит человек без шапки, руками машет.

— Постойте? Спасите! Задрали волки и коня, и двух моих товарищей.

— А я и жалеть об том не буду, — сурово сказал Семен. — Не вы ли купца на шхуне убили? Не вас ли я спугнул?

Тут человек в ноги повалился, во всем покаялся:

— На суде готов во всем повиниться, только не бросайте меня!

— На первом же постоялом дворе напишешь бумагу в присутствии свидетелей о своих злодейских подвигах, — сказал Семен.

Добрались они до постоялого двора, и там Семен созвал свидетелей, к составили они бумагу о разбое помощников купца из Колы. А ночью тот человек сбежал. Как, куда, кого подкупил — это неведомым, осталось.

— Долог сказ-то, — с улыбкой сказал Нифантьич. — А дорога ише дольше. Давай-ка двигаться, мил человек.

На край Гагарьих болот вышли к вечеру. Солнце село. От болот полз недобрый прохладный туман — его будто выжимали из себя зловещие хляби... Из рыжеватого болотного ковра, усеянного лохматыми кочками, торчали редкие» кривые и чахлые сосенки. На макушке одной из них сидели два здоровенных ворона. При виде нас они хрипло закаркали.

— Ага, вон она, мертвая сосна, — сказал Нифантьич.

Мы подошли к большой разлапистой сухой сосне, стоявшей на краю болота. Она давно уже умерла, и дожди смыли с нее последние чешуйки высохшей коры. Гладкая, серебристо-серая, нагая древесина производила гнетущее впечатление. Сучья сосны тянулись к небу, словно руки, взывающие о помощи.

— На сосне затеска, — сказал Нифантьич. — Ты, парень, подожди здесь, а я маленько по болоту похожу.

Где-то там, за ржавыми болотными топями, за редкой чередой кривых сосенок, маняще и таинственно блистал лунный камень. Да, хорошо бы найти жилу первоклассного беломорита, размечтался я, не испорченного сотрясениями от взрывов...

Дед пришел, сердито фыркая.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

Он махнул рукой:

— Давай костер топить, парень. Ночевать здесь будем.

Не говоря ни слова, я стал стаскивать в кучу все дрова, какие нашел. Костер весело разгорелся. Все вокруг стало еще темнее. Угрюмее и жутче выглядела даль болота. Дед сыпанул в котелок чаю, посмотрел на звезды, проступившие в мглисто-синем небе, и сказал:

— Что-то боязно за болота тебя ташшить. В тайге, парень, крепко надо думать. Ох, крепко. Тайга — она опасная. И люди оттого гибнут в ней, что плохо собой руководят. Я-то старый, битый, стреляный, облезлый медведь. Я осторожный. А уж когда отвечаю ише за одного человека, то есть за тебя, дак вопше шага не сделаю не подумавши.

— Утро вечера мудренее, — сказал я. — Вы мне сказ-то доскажите.

— Сказ-то? Ну ладно, на душе полегше станет.

Пришел обоз в Питер. Семен за рыбу получил большой барыш. Потом пошел по всяким канцеляриям, и перья скрипели, и головы чиновников трещали от большого думанья. И всюду оставлял Семен золотые следы — на взятки не скупился. В скором времени утвердился он во владении кораблем.

После всего этого отправился в купеческий дом, невеселое известие приносить.

Вот он входит — рослый, бородатый, знатный мужчина. На голове длинноухая шапка из черного соболя, на ногах пимы из золотистой нерпы, на плечах бобровая шуба. Не узнать бедного помора. Лицо у него гордое, властное, себе он цену знает, потому как умный человек, честный и мужественный.

Встретила его вдова купца. Семен шапку снял, низко поклонился:

— От мужа я вашего, а вести у меня невеселые. Велите слугам меня раздеть и штоф водки мне подать, потому как говорить об этом непросто, да и с великого холоду я.

И рассказал вдове все как было, и бумаги представил.

Хоть и бледна была вдова купца, а характер свой соблюла и велела кликнуть дочь. Та приходит, ни 6 чем не ведая. Семен сперва поднес ей красивый северный камушек.

— Вот тебе, Иринушка, подарок заветный от твоего отца.

Та на камушек полюбовалась и спрашивает:

— А где ж мой любимый батюшка? Отчего он не приехал? Не захворал ли в дороге?

Тут мать обняла ее и заплакала:

— Нету в живых твоего батюшки. Лежит он в холодной северной земле, далеко от наших мест.

Пока они плакали-ревели, Семен весь штоф выпил, поклонился, надел свою соболью шапку, шубу бобровую — и за дверь.

Приехал на гранильную фабрику и сыскал там старшего мастера. Посмотрел тот на лунный камень, повертел его в руках, хмыкнул:

— Грань дать этому камню никак нельзя. Округлость тоже — плитчатый он. Кроме пластинок, ничего не получится. А жалко. Камень интересный. Загадочный даже.

— Так ведь никто и не пробовал из него изделий вытачивать, — вставил слово Семен.

Мастер на него цыкнул:

— Ты, борода, только в рыбе разбираешься. Про камень молчи! У меня вон на фабрике всяких самоцветных камней — со всего света. Мне ли не знать? Однако и твоему камню найдется место. Будем делать шахматные столики.

— Столики? — обиделся Семен. — Ну уж не ради этого я в болотах чуть душу богу не отдал.

— А ты не шуми попусту. Столики-то не простые будут, а самоцветные. И не для кого-нибудь, а для матушки императрицы. Знаешь ли ты, что императрица страсть как любит в шахматы играть? Коли сам умеешь — можешь у нее фавору поискать.

— Нет уж, — сказал Семен, — от императоров да царей никогда не знаешь, чего ждать. А у меня забот полон рот. Дел невпроворот. Я ведь теперь вроде как опекун Иринушки по воле безвременно усопшего отца, и вдова просит в его дела вникать.

— Так, значит, помер Елизар Маркович? — ахнул мастер.

— Убили его. Перед смертью сказывал, что будто это дело рук купеческих слуг. А хозяин их вроде бы с Колы.

— Это я слыхивал от Елизара Марковича, — сказал мастер. — Сказывал он, что один из приказчиков купца, который с ним соперничал, покушался его убить еще год назад, У того приказчика бородавка на левой щеке. А прозвище у него — Лошадиная Морда.

— Точно, — сказал Семен. — Видел я его в архангельских краях и уже изобличил было, да сбежал он от меня. Однако я не остановлюсь, пока не отомщу.

— Ты мне не забудь этого камня хоть бы один мешок доставить, — сказал на прощанье мастер.

Лето пришло. Поехал Семен на север. Первым делом решил с Лошадиной Мордой счеты свести. Говорят — уехал тот на дальнюю тоню треску удить.

Семен парус на карбасе вздыхнул и туда же. Проехал верст пятнадцать, встречают его два карбаса. В одном— Лошадиная Морда. Вышла у них драка преужасная. Ударили Семена веслом по голове, связали, в рот тряпку затолкали и сунули в мешок.

Привезли в Сороку. Под избой купеческой был теплый подпол. Туда Семена и спустили. И тут сам купец по фамилии Черноголовый со свечой в руке сошел к нему.

— Кое-что слыхано про тебя, добрый молодец, — сказал купец. — Удалой ты. Но со мной тебе не совладать. Коли жить хочешь, сказывай, в каком месте ты интересный камень нашел.

— Я сыскал, я и владеть им буду, — отрезал Семен.

— А ежели мучить тебя начну?

— Ну, замучишь, так и подавно ничего не узнаешь.

— А мучить тебя буду бескровно. Стану кормить черным хлебом и соленой селедкой. А воды давать не буду.

Так и сделал. В скором времени не вытерпел Семен, сдался. Согласился показать дорогу к Синей Пале.

Весь день они плыли на карбасе. К вечеру заволновалось море, заплескали волны, белопенными шапками принакрылись.

— Правь к берегу! — крикнул Лошадиная Морда.

А ветер пал нехороший, от берега карбас отгоняет. Лошадиная Морда велел Семену руки развязать и дать ему весла.

Семен взял весло, да как шарахнет Лошадиной Морде по шее — тот в воду пал. И двух других Семен тоже в воду кинул. Визжат они, как щенята, за борт хватаются. А плавать не борзы. Семен взял топор, положил около себя и говорит:

— В карбас чтоб никто не влезал. За борт держитесь — леший с вами. Кто выдержит до берега — тот живи. Кто утонет — не пожалею. Ведь ежели бы я указал вам путь до Синей Палы, вы бы меня все равно потом порешили.

Когда дно у них под ногами ощутилось, велел Семен им отцепиться и идти на все четыре стороны. Да еще пожалел их — кинул им торбу с сухарями. И собаку, которая в лодке была, тоже выпустил.

Сходил он к Синей Пале. Наломал заплечный мешок лунного камня. Идет назад, покряхтывает. Вдруг слышит — где-то неподалеку собака воет. Мешок, с плеч сбросил, подошел. А собака воет на краю топкого места, и поверху лежит войлочная шапка, в которой Лошадиная Морда ходил. Понял Семен, что пошли они по его следам, да след-то потеряли среди мокрых мест и угодили прямо в топь.

Вернулся Семен в Питер, и стал мастер делать шахматный столик для самой императрицы. А Черноголовый, услышав о таком обороте дела и зная, что с Семеном шутки плохи, собрал все свои капиталы и сбежал на своей шхуне в Англию.

Время бежит, сделали шахматный столик для императрицы и поднесли ей в дар. Весьма удивил ее лунный камень, и стала она выспрашивать, откуда он взялся. Мастер и рассказал ей про Семена...

Все бы хорошо у Семена, в почете он и в богатстве, да приемная дочка его огорчает. Какого жениха ни приведет ей, все один ответ: «Не люб мне». А Семену надобен хороший товарищ и компаньон. И решился тогда Семен спросить ее: «А кто же люб тебе?»

Вернулся как-то Семен домой, призвал Иринушку и спрашивает:

— Кто же тебе люб? Ответь-ка мне, кто же сей счастливец?

Та голову потупила и ничего не сказала.

Тут Семен догадался, руками развел и рот разинул. А что дальше было, сам догадайся. Не всякий сказ до конца сказывается.

— Вот она — Синяя Пала, — торжественно сказал Нифантьич.

Я осмотрелся. Слева и справа возвышались две небольшие скалистые вараки. Сизовато-серая трещиноватая поверхность их была кое-где прикрыта седыми пластами ягеля. То тут, то там лепились на камне редкие сосенки, устремляя к синему, без единого облачка, небу кривые длиннохвойные ветви.

Между вараками лежала плоская каменная лощина с наплывами красноватой глины. Повсюду валы битого камня. Это были старинные отвалы. Слепящими искорками просверкивала в них слюда, льдисто-прозрачный кварц блистал своими изломами. Здесь же можно было найти куски дымчатого кварца и голубоватого шпата. Где-то здесь прятался и лунный камень...

Буйным разливом цвел лиловый иван-чай. Старые камнезнатцы говорили мне, что до тех пор, пока не зацветет иван-чай, нельзя было ходить на розыски новых месторождений цветного камня.

В самом центре лощины находилась круглая впадина, чуть пониже — овальный провал выработанной жилы, и на дне этого провала — маленькое прозрачное озерцо. К нему вниз вела узкая деревянная лесенка с перилами по одной стороне.

— Вот отсюда и брали в старину самолучший лунный камень, — басовито откашлявшись, сказал дед.

— Небось весь и выбрали, — усмехнулся я.

— Едва ли, — возразил он. — Конечно, немало камня взяли, но много и осталось. Я так слышал. Но мы, прежде чем осматривать тутошние жилы, спустимся-ка вниз, к воде.

— Разве тут и раньше вода была?

— Да нет. Просто когда в камень зароешься, вода, бывает, откуда-то из трещин выступает. Вот и тут — залило ямку, и на дне много недовыбранного лунного камня осталось.

Мы осторожно спустились вниз по скрипучей лесенке и оказались на маленьком каменистом пятачке.

Я поднял голову и едва не вскрикнул. Прямо передо мной поднималась стена полевого шпата, ярко-белого и чистого, с великим множеством неровных искристых изломов. Солнце с неистовой силой хлестало своими лучами в эту белую стену, и в камне ответно зажигались тысячи ярко-голубых бликов. И на воде ответно дрожали и искрились голубые сполохи лунного камня...

Болото, прилегающее к Синей Пале, было сплошь покрыто мягкими кисточками белоснежной пушицы. Она напоминала снег, и как-то странно было видеть эту чистую белизну по соседству с зелеными и желтыми красками лета. И мне подумалось, что беломорит как бы впитал в себя палитру северных просторов: в его блеске и морская даль, отражающая синь неба, и белизна зимних снегов, и нежные, шелковистые разливы болотной пушицы.

Синяя Пала придала мне силу и уверенность в том, что заветные мои мечты сбудутся, что трудные мои дела сделаются и что много будет у меня вот таких же прекрасных походов, дарящих вдохновение и удачу.

Здесь я нашел большой обломок беломорита и ржавую-прержавую кайлу с обломанным носком, бережно взял ее в руки и долго разглядывал. Многое могла бы она рассказать. Не Семен ли, открывший для людей Синюю Палу, подаривший ее нам, оставил здесь эту кайлу? Кто знает...

С тех пор большой красивый камень стоит на моей книжной полке. По вечерам, когда засыпают мои домашние, я сажусь за письменный стол и вижу, как свет настольной лампы зажигает в полупрозрачном белом камне голубые искры. И снова мне чудится синий блеск беломорских заливов и что-то еще, не имеющее названия, что-то связанное с тайной и сказкой...

В. Опарин

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 3872