Подземный ход в Кремль

01 апреля 1993 года, 00:00

Подземный ход в Кремль

Конец тридцатых... Четверо друзей — Лева Федотов (он же Левикус, или Федотик), Олег Сальковский (Салик, или Мужик Большой), Михаил Коршунов (Михикус, Мистихус, Стихиус, или еще Химиус) и Юра Трифонов (Юрискаус) жили в одном доме, учились в одной школе и в одном классе. Пройдут десятилетия, и уже знаменитый писатель Юрий Трифонов напишет повесть «Дом на набережной». Дом на Берсеневской набережной, или Дом правительства (в народе сокращено Допр) был одет в серую шинель бетона, 25 подъездов, 505 квартир. Одних наркомов и замларкомов проживало до 140 человек, и большая часть из них погибнет в годы репрессий, а многие из тех, кто непосредственно осуществлял репрессии и занимал в доме квартиры своих жертв, тоже будут потом уничтожены. Сюда регулярно наведывались Ягода, Ежов, Вышинский, Берия, изредка наезжал Сталин. Жили Фотиева, Димитров, Поскребышев, Землячка, Аллилуевы, которых арестовывали беспрестанно; Милыптейн, Кобулов, Чубарь, Стасова, Косарев, Лысенко, Стаханов, Хрущев, Микояны, маршал Тухачевский, маршал Жуков, дети Сталина, приемный сын Ворошилова, принц и принцесса из Лаоса. В конспиративных квартирах, «кукушках», скрывались различные зарубежные шпионы, работавшие на СССР, одними из последних были «Феликс» и «Лина» из ЮАР. Некоторые квартиры, на самых верхних этажах, имели из кухонь выходы на чердак. В подвале был тир. Здесь, в доме, застрелился сын Калинина, тело его для немноголюдного прощания было выставлено ночью в клубной части дома, а утром увезено. Имелась телефонная связь «с автоматической телефонной станцией Московского Кремля». В правилах пользования станцией было сказано: «О всех изменениях в смысле персонального пользования тем или иным номером просьба ставить в известность Коменданта Кремля по автомату № 113 и Кремль, доб.22».

Спроектировал и построил дом архитектор Б.М.Иофан. Он сам поселился в нем — в квартире, которая служила ему и мастерской, где он начнет разрабатывать проект следующего грандиозного строительства — Дворца Советов. Дворец собирались строить на месте взорванного храма Христа Спасителя. Образование Борис Михайлович получил в Италии.

До последних дней жизни Иофан пытался уберечь созданное им бетонированное детище от всевозможных переделок, достроек, и если замечал, что где-то в серо-шинельного цвета стенах пытались прорубить дополнительные окна или двери — выбегал из своего 21-го подъезда и в гневе устремлялся к нарушителям целостности Берсеневского комплекса, получившего и еще одно название — жилой дом Советов ЦИК-СНК.

Каждую весну с крыши глыбами сбрасывали лед, который взрывался на асфальте бомбовыми ударами. В 1941 году на дом полетят настоящие бомбы и будут взрываться на этом же асфальте: гитлеровцы пометят дом на своих полетных картах, так же, как будет помечен Кремль.

Иногда со стороны кондитерской фабрики «Красный Октябрь» ветер придувал запах свежего шоколада, запах обманчивой сладости, окружавшей нас, мы это довольно скоро поймем, когда начнутся аресты, когда развернут свою активную деятельность Ягода, Ежов, Берия. И тогда наш дом начнет окутывать наганный запах казней... А пока... Мои мама и папа, совсем еще молодые, бегут после работы в кинотеатр «Ударник», который был составной частью Дома правительства, бегут на танцы. Составная часть дома — и Большой Каменный мост: такой же серый, с холодными зимними ветрами. В давности через Каменный мост, или Всехсвятский, возили на казнь, на Болотную площадь преступников с горящими свечами в руках. Толклись на мосту из Сыскного приказа платные «языки». Промышлял вор, разбойник и бывший московский сыщик Ванька Каин. Слепцы торговали замками и ключами, здесь обитали «певцы лазаря». Такой же частью нашей жизни была и церковь Николая Чудотворца, и палаты думного дьяка Аверкия, которые упорно называли Скуратовскими, а все вместе — церковкой. Здесь, по слухам, было древнее подворье Малюты, главы пыточного ведомства царя Ивана Грозного, откуда имелся под Москвой-рекой и подземный ход в Кремль для незамедлительных свиданий Малюты с царем. В тайниках малютинского подворья были обнаружены древние следы истязания людей — цепи, кандалы, кольца для дыбы. А также — черепа, кости, срезанные женские косы. Однажды мы, берсеневские ребята, решили напрямую проникнуть в Кремль, используя древний подземный ход. Этими ребятами были Лева, Олег и я. Юра Трифонов к тому времени покинул наш дом (были арестованы отец и мать), поэтому на Берсеневке мы остались втроем. Лева вел подробные дневниковые записи наших экспедиций.

... Так начались наши первые совместные и тайные поиски подземелья.

Прошло более полувека, и в один прекрасный день 1992 года я узнал, что к подземному ходу в Кремль проявляет интерес недавно созданная организация по подземным работам в Москве и Подмосковье, и называется она ФРОМ (от англ, «из», то есть предполагается «из-под земли»).

Желание связаться с сотрудниками ФРОМа, точнее, появление такого учреждения и вернуло нас с Олегом Сальковским к тем довоенным дням, когда мы и еще трое ребят из одного дома и пытались обнаружить древний тоннель в Кремль. И вот спустя десятилетия (точнее сказать, более пятидесяти лет) я — Химиус, именно под такой школьной кличкой я выведен у Трифонова в знаменитой повести, и Олег Сальковский (Лева погиб на войне под Тулой, Юра Трифонов умер), мы вдвоем плюс фотограф Артем Задикян и решили продолжить наши поиски тоннеля в Кремль. Но для того чтобы поведать вам об этих новых поисках, обо всем, что мы пережили, считаю необходимым вспомнить наше изначальное проникновение в «подземное логово Малюты», а для этого привести странички Левиного дневника.

Но прежде немного подробнее о Леве Федотове.

Юра Трифонов спустя многие годы напишет о Леве: «В детстве меня поразил один мальчик. Он был удивительно всесторонне развитой личностью. Несколько раз я поминал его то в газетной заметке, то в рассказе или повести, ибо Лева покорил воображение навеки. Он был так непохож на всех! С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стоё роны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В двенадцатилетнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Я пристрастился к этому нудному делу — писанию романов — благодаря Леве. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, — готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям. Девочки его побаивались. Мальчики смотрели на него как на чудо и называли нежно: Федотик».

Дневник Левы Федотова. 7 декабря 1939 г.

...« Сегодня на истории в тесном маленьком классе Сало нагнулся ко мне и с загадочным видом прошептал:

— Левка, ты хочешь присоединиться к нам... с Мишкой? Только ни кому... никому... не говори.
— Ну, ну! А что?
— Знаешь, у нашего дома в садике стоит церковь? Это церковь, кажется, Малюты Скуратова.
— Ну?
— Мы с Мишкой знаем там подвал, от которого идут подземные ходы... Узкие, жуть! Мы там были уже. Ты пишешь «Подземный клад», так что тебе это будет очень интересно. Мы снова на днях хотим пойти в эти подземелья. Только никому не надо говорить.
— Можешь на меня положиться, — серьезно сказал я. — Если нужно, я умею держать язык за зубами. Так и знай.

В течение всего урока Салик рассказывал мне об их былых приключениях в подземелье. Я загорелся любопытством. На переменке меня Мишка спросил — сказал ли Сало о подземельях Малюты Скуратова? Я сказал, что да.
— Мы, может быть, пойдем завтра,— проговорил Михикус.— Так как на послезавтра у нас мало уроков. И пойдем часа на три. Ты только надень что-нибудь старое. А то там, знаешь, все в какой-то трухе. Мы, дураки, пошли сначала в том, в чем обычно ходим, а я еще даже надел чистое пальто, так мы вышли оттуда все измазанные, грязные, обсыпанные,— как с того света...»

Все началось с того, что в конце 30-х годов я, будучи школьником, пришел в расположенную рядом с нашим правительственным домом ЦИК-СНК церковь, где в бывшей трапезной работали краснодеревщики. Пришел я к ним за рамой, которую заказал мой отец (он увлекался живописью). Краснодеревщики вели между собой тихий разговор, из которого я понял, что из подвала этой старинной церкви Николая Чудотворца — их мастерской — вроде бы имеется древний подземный ход; и не куда-нибудь, а прямо в Кремль, и связан он с именем самого Малюты Скуратова, с тем, что он ходил на тайные доклады по этому ходу к самому царю Ивану Грозному.

И вот... поздним вечером я в одиночестве попытался отыскать этот ход. Потом, под строжайшим секретом, сказал об этом вначале Олегу Сальковскому, а потом мы с Олегом решили пригласить в нашу экспедицию Леву Федотова.

Итак, я снова в церкви Николая Чудотворца на Берсеневке, там, где впервые узнал о нашем подземном ходе. Теперь на церкви и на прилегающих к ней древних палатах думного дьяка Аверкия Кириллова были укреплены вывески, информирующие, что этот исторический комплекс принадлежит научно-исследовательскому институту культуры.

Открыл дверь... и сразу — церковный зал. В зале: длинный под зеленым сукном стол, вокруг — зеленые стулья, у окна — кафедра, рядом с кафедрой — грифельная доска. Пианино. На выбеленных стенах и на куполе — квадратики и прямоугольники старинной росписи, как будто бы почтовые марки из серии «Древняя Русь»: результат пробных расчисток.

Постучал в дверь — «Сектор садово-парковой архитектуры». Три молодые женщины сидели за канцелярскими столами, пили чай: обеденное время. Извинился.
— Вы по какому вопросу?
— По поводу этого здания, а точнее — подвала.
— Вы архитектор?
— Нет.— И, чтобы не терять времени на объяснения — кто я, что и почему, положил перед ними вычерченный еще с Левой план малютинского подземелья. Одна из женщин — позже узнаю, что зовут ее Ольгой Владленовной Мазун, — восклицает:
— Мне еще в детстве бабушка рассказывала, что трое ребят задумали попасть в Кремль, искали подземный ход! Но их завалило, что ли...
— Нет. Не завалило. Видите, сижу перед вами.
«... На геометрии, в физическом кабинете. Сало начертил мне примерный план тех ходов, которые они уже отыскали с Мишкой, и я его постарался запомнить. Но дома мною неожиданно завладело сомнение. Почему-то вдруг показалось, что Мишка и Сало меня просто разыгрывают, потешаются над моей доверчивостью. Я решил вести себя осторожно и более сдержанно. Мне в голову пришла небольшая хитрость. Прекрасно помня план подземелья и церкви, начертанный Олегом, я решил сверить его с планом, который должен был бы по моей просьбе начертить Михикус. Ведь нет сомнения в том, что они заранее по этому поводу не сговорились... На мое предложение начертить примерный план ходов Мишка ответил:
— Да я его не помню.
— Ну, хотя бы кое-как.
— Да так трудно. Ну, ладно. Вот смотри.— И он стал набрасывать самостоятельный план залов и ходов на тетрадном листе. План был в точности такой же, как у Сальковского. После этого Мишка стал мне рассказывать о приключениях в подземелье...»

А приключения у нас действительно были. Олег из-за своей грузности то и дело застревал в узких проходах, поэтому мы их детально не обследовали. Под ногами что-то похрустывало, потрескивало, а когда мы с Олегом достигли маленького «зала», где можно было стоять почти в полный рост, увидели — кирпичный пол усеян мелкими скелетами мышей: они-то и потрескивали. Но это только начало. Добрались до следующего «зала» — в углу предстало то, чему и полагалось быть, по нашим убеждениям, в местах, отмеченных именем Малюты,— черепа и кости. В «зал» мы попали, разобрав современную кирпичную кладку. Очевидно, ей следовало служить преградой таким упорным проходчикам вроде нас. И колодцы были. И плесень была. И тишина. И Олег еще копотью от свечи на потолке изобразил череп и две скрещенные кости. Если бы нас на самом деле засыпало, завалило, то так как никто не знал, куда мы с Олегом отправились, вряд ли сообразили, где искать. Недавно Олег напомнил мне, что мы тогда надевали маски из марли, потому как прослышали, что подвалы церкви были в свое время выбелены, продезинфицированы: результат борьбы с чумой и холерой, которые некогда бушевали в России.

Помню, мы по Левкиному настоянию занялись составлением списка необходимых для экспедиции вещей — фонарь электрический, свечи, спички. Часы. Лом. Левка предложил еще веревку с гирькой, чтобы измерять глубину колодцев, тетрадь, карандаш и почему-то циркуль. И розовую стеариновую свечу, которая осталась у нас с Олегом от прошлого раза: горит ярко, но, правда, коптит...

Женщины из «сектора садово-парковой архитектуры», с которыми я уже познакомился,— Муза Белова, Ольга Мазун и почти девчонка Ирина — продолжали настаивать, чтобы выпил с ними чаю и рассказал поподробнее о том, что с нами случилось в отроческие годы.
— Подробности будут.

Вдруг Ирина вспоминает, что в отделе музееведения работает Александр Иванович Фролов. Он собрал интересный материал по церкви Николая Чудотворца, стоящей почти вплотную к палатам дьяка Аверкия Кириллова.

— Дом Аверкия мы в детстве называли церковным за его внешний вид,— сказал я.— Жили в нем вахтеры, дворники, кровельщики, плотники и кое-кто из краснодеревщиков.

Ольга Мазун вызвалась сбегать за Александром Ивановичем.
Вскоре она появилась с ним.

Александр Иванович, оглядев меня и коротко познакомившись, рассказал, что до 1917 года в путеводителях по Москве боярский дом на Берсеневке обозначался именно как палаты Малюты Скуратова с домовой церковью, и даже в двадцатые годы сюда приезжал Луначарский смотреть вотчину Скуратова, где Малюта «бесчествовал свои жертвы», лютовал вместе с царским шутом и палачом Васюткой Грязным. Когда же, по другую сторону Москвы-реки, строили станцию метро «Дворец Советов» (теперь — «Кропоткинская»), то нашли могильную плиту Малюты и решили, что Малюта, очевидно, жил здесь. Поблизости тоже была небольшая церковь.

— Если до того, как перебраться на противоположный берег реки, Малюта все же проживал на Берсеневке?
Возможно это?
— Возможно.
— Гипотеза имела право на существование?
— Имела и имеет.
— Я узнал от некоторых сотрудников института, и мне показали даже место, где в церкви обнаружили замурованную девушку.
— Когда вскрыли нишу?
— Да. Коса, лента в косе. Девушка вмиг рассыпалась, обратилась в прах.
Ее видели только те, кто стоял тогда рядом.
— Ваше мнение в отношении подземного хода в Кремль? — задал я Фролову наконец самый главный вопрос. И при этом сказал Александру Ивановичу, что в управлении по охране памятников утверждают, что подземного хода быть не могло, потому что и в наши дни метростроевцы с трудом проходят под рекой.

Александр Иванович ответил:
— Как же в прежние времена совершали подкопы под крепости? Протаскивали бочки с порохом? Техника подкопов была очень высока. Как воздвигнут Соловецкий монастырь? Подземный ход мог пострадать от наводнений. Сильное наводнение было, например, в 1908 году.

Александр Иванович напомнил еще, что дом, в котором мы жили, стоит частью на болоте, частью на месте винно-соляного двора, частью на кладбище.

—Значит, навестили старые места?— спросил меня Александр Иванович так, будто перед ним сидит все тот же мальчик из 1939 года.
— Да. В подвал я проник первым. Поблуждал. Осмотрелся. Не скрою, и напугался в какой-то степени.
— Потом позвали друзей? — сказал он, ожидая моего рассказа.
— Олега... гм... простите, если с учетом вашего НИИ, то теперь профессора, доктора наук, преподававшего в ФРГ и даже на их родном языке — Олега Владимировича Сальковского, ну и Леву, конечно.

Научные сотрудники НИИ дали понять улыбками, что полностью оценили «титулованность» Олега.
— Значит, вы все-таки искали подземный ход? — как бы настойчиво Фролов требовал продолжения рассказа.
— Искали. И мне кажется, с достаточным упорством. Может подтвердить дневник Левы Федотова.

8 декабря 1939 г.

«...Только мы вышли на площадку, как нам в глаза бросилась фигура человека, стоявшего недалеко от склада.
— А, черт! — проскрежетал Мишка.— Вахтер. Вечно он здесь околачивается.
— Сделаем вид, что мы хотим просто пройтись по садику к воротам и выйти на набережную,— предложил Сало.

Беззаботно посвистывая, мы спустились в садик и двинулись по направлению к воротам на набережную между вахтером и складом, прилегающим к церкви...
— Скорее,— шепотом поторапливал нас Мишка.

Мы быстро завернули за угол церкви и подошли к началу каменной лестницы. Дальние ступеньки расплывались в жуткой темноте, и нам казалось, что перед нами бездонная пропасть. Там даже и ступенек не было, вернее, они от времени успели совершенно истереться.

— Пошли,— шепнул Михикус, нагибаясь, и начал осторожно и быстро скользить вниз. Мы с Саликом последовали за ним.

У меня сильно колотилось сердце, я задерживал дыхание.

Наконец мы предстали перед полукруглой дощатой дверью, состоящей из двух створок. Доски были высохшие и серые от старости. Первые слова принадлежали Мишке. Он сказал нам шепотом:
— Идите за мной. Я тут все знаю.

Осторожно приоткрыл створку двери. Послышался слабый визгливый скрип. Мы замерли, но в следующее мгновение уже протискивались сквозь дверные створки. Теперь нас никто не мог заметить — мы окунулись в беспросветную темноту первого подвала, входящего в состав обширных подземелий скуратовской церкви. Мои зрачки широко раскрылись, но я видел перед собой только лишь угольную темень.

— Плотно закрой дверь,— услышал я голос Мишки.

Дверь скрипнула, и узкая темно-синяя полоса неба совершенно исчезла. Я ощутил резкий запах не то плесени, не то пыли, не то старых каменных осыпавшихся стен. Под ногами мы почувствовали слой мягкой трухи, похожей на рваные тряпки или паклю.

Михикус достал из кармана коробок, чиркнул по его ребру — спичка ярко вспыхнула, разгорелась ровным пламенем. Ее оранжевые лучи бросали на все окружающее зловещие отблески, отчего картина, которую мы увидели, казалась дикой и мрачной. Я оглянулся — мы находились в небольшом подвале, стены и потолок которого состояли из серых невзрачных кирпичей. С одной стороны валялись сломанные стулья, серые от пыли, с другой — стояли старые громоздкие бочки. Прямо перед нами чернел проход в следующий подвал.

— Ну, пошли,— сказал Мишка, держа спичку в правой руке.
Тени на стенах задвигались, оживились, и вскоре комната погрузилась в беспросветную темноту — мы прошли в следующий зал. Мишка зажег новую спичку.

— Давай посмотрим, можно ли нам сейчас пройти по этому ходу,— обратился Сало к Мишке, показав на низкий ход, ведущий влево и имеющий поперечный срез, напоминающий четверть круга. Мишка заглянул в него и проговорил:
— Он замурован. Видишь!

Действительно, пол коридора постепенно поднимался и сливался с потолком. Во втором подвале Михикус вынул свою белую свечку и поднес спичку к ее фитилю.

Второй подвал по величине был почти такой же, как первый. Его мрачные кирпичные стены и потолок как-то необъяснимо давили на нас, и у меня в груди было какое-то странное чувство. Противоположная стена была сплошь завалена сломанной мебелью, а в глубине подвала стояли две подставки, на которых лежала старая пожелтевшая створка двери. Это было нечто от слесарного верстака. Воздух здесь был также сырой и имел неприятный запах гнили и еще какой-то чертовщины. У самого пола мы увидели прямоугольную низенькую дверцу в полметра. Она была прикрыта стопками спинок от сломанных стульев.

— Тсс!..— прошептал вдруг Сало.
Мы замерли. Где-то послышались близкие шаги. Прогудев над нашими головами, они замерли в отдалении: над нами кто-то прошел.

После этого, не проронив ни слова, мы стали осторожно обнажать дверцу от сломанных стульев. Спинки были сухие, легкие и пыльные. Мы устроили конвейер и через минуту уже увидели подножие прямоугольной двери.

— Видишь, дверца старинная? — спросил у меня Мишка. — Вот в нее мы сейчас и пролезем.

Пролезть в нее нам было мудрено: она была очень маленькой. С колотящимся сердцем я стал ждать.

— Я пойду первым,— предложил Олег.— А то мне всех труднее пролезать.
— Давай,— согласился я.
— Такому грузному дяде,— сказал Мишка иронически, — довольно трудно пролезть в такую дверь.
— Но мы-то пролезали в нее раньше,— возразил Сало. Он нагнулся и вдруг замер в оцепенении: где-то в темноте послышался шорох.
Мы вздрогнули.
— Тише! — прошептал Мишка, закрыв рукой пламя свечи.

Но тревога оказалась ложной: все было спокойно. Олег осторожно взялся за дверцу и потянул. Послышался слабый писк и скрежет. Я стиснул зубы и сжал кулаки. С кряхтением и вздохами дверца отворилась, а за нею я увидел кромешную темноту. В лицо дунуло какой-то подозрительной сухостью.
— Я зажгу свою свечу,— сказал Олег,— и полезу с ней.

Сейчас, когда мы смотрим на фотографии этих ребят из правительственного Дома на набережной, поражает, что их облик ничем не отличается от облика обычных дворовых ребят довоенной Москвы. Особенно в этом убеждает фотография Светланы Аллилуевой с автографом отца, вождя народов.

Слева направо: Светлана Аллилуева, Лева Федотов, Юра Трифонов с сестрой Таней; и рисунок Дома на набережной, сделанный Юрой Трифоновым в школьные годы.

Подвал озарился лучами двух свечей.
— Будет иллюминацию устраивать,— сказал громко Сало, забыв обосторожности.— Туши свою! Нам экономить нужно!
Мы замерли от его громового голоса.
— Тише ори! Огрызнулся Мишка.— Эко орет. Услышат ведь. Зажги свою розовую свечу,— сказал он мне.— А то Олег сейчас влезет, и мы останемся в темноте. Я полезу за ним, а ты за мной.

Моя свеча вспыхнула как раз вовремя: Сало в это время просунул свою руку с горящей свечой в отверстие двери и сам с кряхтением втиснулся туда. Его грузная туша заняла все пространство в открытой дверце, так что мы видели только нижнюю часть туг^аища и ноги, бессильно скользящие то полу.

— Тише, тише,— шепнул Мишка.— Скорее!
— Да погоди,— услышали мы приглушенный голос Салика.

Наконец остались только его башмаки. Тогда Мишка потер руки и, нагнувшись, пролез в дверь. Я остался в зале один. Услышал из-за дверцы голос Михикуса:
— Лезь сюда за нами.

Я задул свечу.

Подвал погрузился в полный мрак, лишь узкий луч света падал на пол из открытой дверцы. Я плюнул беззаботно, скрипнул дверцей и на четвереньках пролез вперед. Когда приподнял голову, то увидел только сухие серые кирпичные стены узкого коридора и брюки Мишки — он стоял во весь рост, а я еще находился почти в лежачем положении.

— Закрой дверь,— шепнул Мишка.— Только как можно плотнее.

Я изогнулся, втянул ноги в коридор и, взявшись за край дверцы, затворил ее. Она захрипела и с писком повернулась. Кое-как подвел ее к стене и услышал вопрос Михикуса:
— Плотно закрыл?
— Плотно,— ответил я тихо. С этими словами я напряг мускулы ног и выпрямился во весь рост. И вы знаете, друзья мои, где мы находились? Мы находились в страшно узком, но очень высоком проходе. Он был до того узким, что в нем можно было стоять только боком, повернув влево или вправо голову, иначе мы бы терлись затылками и носами о стены.

Кирпичи древние, выцветшие, облезлые и местами покрытые легко отскакивающей старой светло-коричневой массой, которая за сотни лет сумела высохнуть. Эта масса при прикосновении к ней рассыпалась на мелкие кусочки и пыль.

Сердце у меня бешено колотилось, в груди давило, и от этой ужасной тесноты выработалось какое-то необъяснимое, неприятное чувство.

— Вот видишь, какой проход,— обратился ко мне Мишка, кое-как повернув ко мне голову, отчего его кепка, зацепившись козырьком за стены, сорвала кусочек серо-коричневой замазки и сама съехала набок.— Вот это и есть тот самый узкий ход, о котором мы тебе рассказывали. Я молча кивнул.
— Ну, пошли, что ли? — спросил Олег.

И мы, шурша одеждой о стены, начали продвигаться вперед. Вдруг в стене, перед моими глазами, проплыло несколько высоких и узких оконцев. Я заглянул в одно из них, но ничего не увидел. Сунул туда руку и ощутил пустоту. Эти жуткие подземелья как бы давили на мое сознание, и я чувствовал себя сдавленным и стиснутым не только физически, из-за узкого коридора, но и морально. Я скосил глаза и увидел, что моя одежда приобрела серый цвет. Мишка, продвигавшийся передо мной, и Салик, идущий впереди всех, тоже были похожи на подземных дьяволов, а не на людей. На вид эта церковь маленькая, невзрачная, подумал я, а под собой имеет такие обширные подземелья! Очень странно...»

У Олега в доме был роман Льва Толстого «Воскресение», издания начала века. Церковная цензура изъяла главу о богослужении. Хозяин книги тех лет переписал ее на обычной «тетрадной» бумаге и вклеил. Один листок остался свободным. Олег его вырвал и написал на нем текст примерно такого содержания: «Идя по проходу и спускаясь все ниже, увидишь, как вода сочится, а справа будет железная дверь. Ее не открывать, ибо вода хлынет!» Олег намекал на Москву-реку. И подпись — гимназист такой-то.

Изложив на старинной бумаге «старинный» текст, Олег упаковал записку в железную старинную коробку кондитерской фабрики «Сиу». Коробку он подложит Левке в подземелье. Будет у Левки физиономия, когда Левка обнаружит записку!

Но потрясающий план с треском лопнул. Причина? Олег спохватился — текст создан без ятей и других старинных премудростей, чего не мог сотворить даже самый завалящий гимназист, потому что «премудрости» эти элементарны. Левка человек научно дотошный — сразу разоблачит фальшивку. И когда теперь у нас в квартире доктор наук Олег Владимирович Сальковский вспомнил и рассказал эту трагикомическую историю, мы долго смеялись. Мы с Олегом читали Левины дневники, вновь совершали далекое, азартное путешествие. Во многом и безрассудное, если учитывать конечную цель — Кремль... И полное отсутствие последовательности, разумности в действиях — искатели приключений!.. Подземные коридоры. Залы. Высокие и узкие оконца и страшные камеры с крючьями и кольцами на потолке. Скрипы. Шорохи. Плесень. Угольная темнота или луч света. Черепа ад кости — грудами. Малютины тайные доклады Грозному — сколько человек погублено «ручным усечением», сколько еще «надежно пытают». Кого заживо поджарили на большой сковородке: было и такое. Я даже запомнил фамилию подобным способом казненного боярина — Щенятев. Короче говоря, настоящая жуть! Что ни говори. Эту выписку из книги академика Веселовского я сделал уже теперь. Мы имеем в дошедших до нас списках синодика не хронологический и не полный список казненных, а весьма не полный перечень лиц, погибших за весь период массовых казней... Перечень этот был составлен не в порядке событий, а задним числом, наскоро, по разным источникам.

«... Не прошли мы и нескольких шагов от двери, как коридор под прямым углом повернул вправо и сделался уже прежнего. Продвигаться боком и то стало труднее: стены коридора касались даже моих ушей. Мы оказались в гигантских тисках.
— И на кой они делали такие проходы? — удивился Мишка.— Кому нужны такие узкие?
— Тут опять поворот? — вскричал Сало.
— Да тише ты,— прошептал Мишка.— Ну что ты все время забываешь об осторожности! Мы тут уже были, и ты знаешь, что поворота два.

Первый мы уже прошли, а вот этот — второй. И нечего орать.

Неожиданно где-то в глубине мы услышали шепот. Мы замерли. Простояв несколько секунд, продолжали путь более осторожно. В правой стене я опять увидел оконца.

— Вот, смотри,— сказал Мишка, повернув ко мне голову.
— Что? — спросил я сдавленным голосом.
Он сунул горящую свечу в окно. Я заглянул туда и увидел квадратную камеру, стены которой состояли из посеревших кирпичей.

— Видишь, какая камера? — спросил меня Мишка.
— Вижу,— ответил я, пристальным взглядом, оглядывая мрачную камеру...»

Мы тогда вздрагивали и замирали от этих доносившихся до нас из неведомых глубин истории шепотов. И сейчас я, переписывая Левины страницы, отдаюсь былым переживаниям.

«... И вот мы дошли до окончания прохода. Стена, преграждавшая нам путь, под самым потолком имела квадратное отверстие в метр шириной: это было начало наклонного хода, ведущего куда-то налево. Около отверстия, так же под потолком, темнела длинная, низкая ниша. Для того чтобы попасть в наклонный ход, нужно было сначала взобраться в нишу, а уж из нее переползать в наклонный ход.

— Ну, чего же ты стоишь? — сказал Мишка Олегу.— Лезь туда в нишу, только не сорвись. Потом я полезу к тебе и осмотрю этот ход.

Я немножко отошел назад, чтобы дать Мишке возможность посторониться от взбиравшегося в нишу Олега: тот мог попасть Мишке ногами в лицо...»

Все дальнейшее, что было в тот день, вынуждены рассказать мы с Олегом: продолжения Левиных записей нет. Нет следующей тетради. Она в числе пропавших. Не сомневаемся, что в эту тетрадь под номером VI было все точно, даже скрупулезно, занесено: количество таинственных оконцев, таинственных камер с черепами и костями, люков, ступеней, коридоров, входов и переходов. И как в одном месте сочилась вода и утекала куда-то между камнями, образовав там за долгое время глубокий желоб. Так что же с нами было дальше? Чем завершилось путешествие?

В очень узкий наклонный лаз, несмотря на то, что Олег взобрался в нишу, в конце концов отправился Левка — самый маленький и самый щуплый. Я не указал в перечне взятого нами снаряжения так называемый шведский канатик. Куски канатика мы, где только можно, отрезали от фрамуг и соединили в сравнительно длинную веревку. Ею обвязали Левку, и только тогда он двинулся в путь. Подземный ход сужался и сужался. А упрямый Левикус, этот эволюционист Докембрий или Декомбрий (очередные Левины прозвища в классе), этот летописец Земли, упираясь в пол галошами, все полз и полз, застревая и вновь двигаясь вперед, касаясь кирпичей уже не только ушами, но и носом. Это уж точно. Мы с Олегом совершенно потеряли Левку из виду. Даже огонек его свечи. И Левка застрял окончательно, как тому и положено было быть. И вот тут мы с Олегом начали нашего ученого тянуть за веревку, вытаскивать. Короткое пальто завернулось ему на голову и Левку удалось с трудом вырвать. Даже невозмутимый Олег перенервничал, пока мы Левку тащили. Что, если веревка лопнет? Или развяжется? Ни я, ни тем более Олег до Левки не доберемся.

— Он ведь задыхался! — даже сейчас переживал Олег.
— Свеча у него потухла,— напомнил я другу.
Мы Леву, конечно, вытянули. Ну и видик у него был: вся пыль палеолита, всего геологического календаря была на Левке — на его лице, волосах, на одежде.

— Наверное, мы не туда двинули,— отдышавшись, сказал Лева.

Когда после других различных приключений с люками, входами и переходами покинули подземелье и вернулись в «подлунный мир», был одиннадцатый час.

В Кремль так и не попали, как вы понимаете. Руководитель сыскного ведомства опричнины Малюта Скуратов сберег от нас свою тайну общения через подземный ход с царем «опричного» государства. Но Левка, закусив губу, упорно будет возвращаться к подземным тайнам. Ему требовался итог.

В начале 1989 года Аполлос Феодосьевич Иванов, бывший сотрудник Управления строительства Дворца Советов, опубликовал в журнале «Наука и жизнь» отрывок из книги, в которой рассказывал о разрушении храма Христа Спасителя и как он со своим другом проник в древний тоннель, ведущий от храма Христа в сторону Кремля и Ваганьковского холма, то есть современного дома Пашкова (библиотека имени Ленина). В тоннеле были «человеческие кости с остатками ржавых цепей... останки неведомых узников, брошенных в подземелье по чьей-то злой воле, может быть, самого Малюты Скуратова». Я откликнулся на эту публикацию фрагментами Левиного дневника и некоторыми воспоминаниями о нашем в 1939 году стремлении проникнуть древним «малютинским» подземным ходом в Кремль. Среди писем, в которых потом обсуждалась наша мальчишеская экспедиция, было одно примечательное из Киева от инженера Рудыка. Он писал:
«У меня появилась интересная и очень простая мысль (не удивлюсь, если кто-то уже думал об этом). Так вот, возник вопрос с профессиональным уклоном: как был построен длинный и очень узкий подземный ход? К тому же он постепенно сужался до такой степени, что в нем застрял «самый маленький и самый щуплый» из ребят, а ведь строили ход, по всей вероятности, взрослые люди. Значит, можно предположить, что ход, прорытый в земле, должен быть гораздо просторнее, чем кирпичный лаз. Напрашивается мысль, что настоящий подземный ход находится совсем рядом с узким лазом, так как рыть широкий проход и сразу же укреплять его кирпичной кладкой гораздо удобнее, а узкий лаз можно строить в этом же проходе... Но в любом случае подземный ход нужно искать рядом с узким лазом. А сужающийся лаз — это не что иное, как ловушка для непосвященных или бежавшего узника. Смешно предполагать, что могущественный Малюта Скуратов ползал на животе на такие расстояния или даже ходил по узким переходам. Ведь с его возможностями допустимо было и настоящий тоннель прорыть».

Спустя более полугода после нашего тайного мероприятия Лева записал: «В первый же подходящий вечер я решил один слазить в подземелье, чтобы исполнить все-таки то, что задумал еще летом». Вот Левка и его характер. Отправился к церкви, но, спустившись по «кривым ступенькам», нашел на дверях «огромный кованый замок».

И вновь, через несколько месяцев, запись: «Я утром с удивлением заметил, что вся верхняя часть церковки, в том числе и купол, окрашены в бежевый цвет. Это сразу мне подсказывало, что нам в церковь не попасть, так как теперь это уже не заброшенная церквушка, а государственный музей».

Почему Лева стремился пойти один? Может быть, мы с Олегом лишали его предельной сосредоточенности?

До нас церковь Николы, ее подземную часть, обследовали наши ребята-старшеклассники Толя Иванов (Шишка), Валя Коковихин, Игорь Петере и Юра Закурдаев. Тоже попали в подземный ход, но который начинался с противоположной стороны церкви по отношению к нашему ходу и был проложен в другом направлении под самым храмом, но тоже к Москве-реке. У этих ребят «состоялась встреча» с осыпавшимся в нише скелетом человека, некогда прикованным к стене. Потом они обнаружили древние иконы, затем у них «кончились, погасли факелы, с которыми они шли», и ребята вернулись. Подробности этой экспедиции я узнал в этом году в нашем музее «Дом на набережной», расположенном в Доме на набережной, от самого Анатолия Иванова. Он даже набросал мне на листке план «их тоннеля»... Что же касается древних икон, то, может быть, они и до сих пор где-нибудь спрятаны. А девушка была замурована в самой церкви в том месте, где сейчас из серого итальянского мрамора имеется на стене тонкий орнамент в виде рамы. Это храм, где до сих пор не забыты имена Малюты Скуратова и Василия Грязного, «верных и страшных псов царя опричного государства».

Я вспомнил, как в мрачные предвоенные годы значительное количество квартир опустело: населявшие их люди отправлены кто сразу в мир вечного покоя, кто предварительно за колючую проволоку, кто, как член семьи изменника родины, в далекое изгнание. Ребята, как могли, вызволяли из-под ареста личные вещи, самые необходимые для жизни. Валя Коковихин и Толя Иванов с балкона Вали опустили поздно вечером на балкон опечатанной квартиры Петерсов веревку. Толя — небольшого роста и легкий, поэтому Шишка по веревке достиг балкона Петерсов, сумел открыть дверь, проникнуть в опечатанную квартиру и взять необходимую сыну Петерса, Игорю, одежду. По веревке Толя вернулся назад. Вещи подняли.

Опасные это были игры, но берсеневские ребята накапливали опыт. Не выдавали друг друга...

А вот уже теперь, 14 июля 1987 года, троллейбус, который отходит от остановки как раз напротив нашего дома, провалился одним колесом в «колодец», внезапно открывшийся под асфальтом. Когда в колодец спустились приехавшие на место аварии ремонтные рабочие, а с ними и корреспондент телепередачи «Добрый вечер, Москва», то увидели помещение, выложенное кирпичной кладкой. Я с моей женой Викой в тот вечер, по счастливой случайности, сидел у телеэкрана и смотрел эту вечернюю передачу. И когда показали такое, я, совершенно как в лучшие годы, закричал:
— Подземный ход!

Ну, не подземный ход, а вполне возможно, какая-то часть винно-соляного двора, например.

На другой день стало известно из этой же передачи (мы с Викой уже специально ее поджидали): археологи любопытства не проявили; рабочие залили подземелье водой, засыпали песком и заасфальтировали. Накрепко. Но, конечно, это не последняя точка в бывших Содовниках, где теперь стоит бывший Дом правительства.

Михаил Коршунов, Виктория Терехова
Продолжение следует

Просмотров: 19063