Русский дом в Асунсьоне

01 января 1993 года, 00:00

Русский дом в Асунсьоне

Вода подошла вплотную к стоящему на высоком берегу городу, затопила прилепившиеся к его подножию кварталы деревянных домишек. Соблюдая рядность улиц, стояли домишки по колено в воде, а чуть подальше, на глубоководье, тоже полузалитые водой, рядами щеголяли белоснежными палубами шикарные яхты. Сверху этот район смотрелся довольно живописно: этакая южноамериканская Венеция. Но каково было сейчас ее обитателям!

Самолет сделал еще один маневр. Неожиданно выглянувшее солнце ударило по водной глади, отразилось от нее и веселыми бликами заиграло на стенах салона.

— Мама! — раздался рядом детский голосок.— Что это за город внизу?
— Это Асунсьон,— ответила мама.
— Ой, как здорово! — Малыш захлопал в ладоши.

Признаюсь, и я точно так же, по-детски готов был радоваться предстоящей встрече с Асунсьоном, с Парагваем, долгие годы наглухо закрытым для наших журналистов.

«Плод должен созреть»

Мой путь ко дню этой встречи был долог и не лишен курьезов. Впервые я постучался в дверь парагвайского посольства в Монтевидео 1 февраля 1989 года. Меня принял советник Амбросио Вергара, очень любезный пожилой человек. Я долго и настойчиво говорил ему о том, что-де пора уже предоставить и нашим журналистам возможность своими глазами увидеть и описать парагвайскую действительность. Дон Амбросио вежливо со всем соглашался, сам рассказывал, как под мудрым руководством президента Стресснера меняется его страна, идет к прогрессу и всеобщему благополучию. Он записал мои паспортные данные и пообещал тотчас направить их в свой МИД. Договорились созвониться на следующей неделе. А ровно через сутки диктатор Стресснер был свергнут его свояком, генералом Андресом Родригесом.

Только 6 февраля я смог дозвониться до посольства. На мое восторженное «Ну, теперь-то можно!» советник так же любезно ответил: «Что вы! Там в МИДе сейчас такой хаос. Разве им до вашей визы! Подождите немного. Уверен, что ваш вопрос так или иначе будет решен».

Дней через десять «мой вопрос» действительно решился. «В нынешней ситуации,— зачитал мне дон Амбросио по телефону мидовскую телеграмму,— выдача визы нецелесообразна». И добавил от себя, утешая: «Плод еще не созрел, надо подождать».

Вторая попытка была предпринята в середине апреля. Советник Вергара выглядел еще более любезным и, как и в первый раз, снова записал сведения обо мне и снова попросил подождать ответ из Асунсьона.

«Очень сожалею», — дон Амбросио вновь зачитывал мне по телефону полученный из МИДа текст: «Окончательно — нет». Такова была формулировка. Но ей предшествовало загадочное словечко «пока», и оно опять дало повод Вергаре для целого водопада утешительных рассуждений о пресловутом «несозревшем плоде». Мы снова договорились набраться терпения.

Но ждать сложа руки не хотелось. И потихоньку, в обход парагвайского посольства, удалось установить контакт с хозяином и директором крупнейшей в Парагвае газеты «АБЦ колор» Альдо Сукколильо. Он пообещал мне «сделать визу». Прошло еще месяца два, и к июлю он своего добился, хотя для этого ему, по его же словам, пришлось выйти на самого министра иностранных дел, а тому — на президента. Как бы забавно ни выглядела «кухня» принятия этого решения, визу мне выдали.

Первое знакомство

Еще совсем недавно столичный аэропорт носил имя Альфредо Стресснера и был завешан его портретами. Теперь переименован в «Сильвио Петтиросси» — в честь выдающегося парагвайского летчика. На иммиграционном контроле протягиваю чиновнику паспорт, и быстро продвигавшаяся очередь тотчас безнадежно замирает. Возникает замешательство. Пассажиры терпеливо ждут. Впереди на транспортере уже появились наши вещи. Встречающие в нетерпении машут руками, что-то выкрикивают своим прилетевшим со мной друзьям. А мы стоим.

Наконец меня просят отойти в сторону. Очередь снова двинулась, но без меня. Понять, о чем говорили между собой стражи границы, было нелегко — они общались на смеси испанского с языком местных индейцев гуарани. Но кое-что все-таки я уловил: они гадали, как же меня классифицировать — как туриста или же все-таки как журналиста, надо ли в этом случае изымать у меня паспорт или нет. Но не пускать в страну они права не имели: в паспорте стояла вполне легальная «виза вежливости». Кто-то пошел консультироваться с вышестоящим начальством. Прошло еще минут тридцать. Пассажиры уже разобрали багаж и покинули сразу опустевший и как-то присмиревший аэропорт. Каждое слово, каждый звук, до этого тонувшие в неистовом гомоне веселых людей, теперь разносились под сводами гулким и холодным эхом. Наконец откуда-то снизошло чье-то высочайшее указание, улыбки как по команде тотчас озарили каменные лица служак, и мне вернули паспорт: «Добро пожаловать!» Здесь же, у стойки кооператива таксистов, за твердую и относительно невысокую плату я нанял автомобиль, предупредительный шофер погрузил мой чемодан, и мы двинулись в город.

Не раз приходилось мне въезжать в незнакомые большие города Латинской Америки. Почти всегда путь из аэропорта лежал через унылые, пыльные пригороды, усеянные печальными поселками нищеты. Здесь ничего подобного не было. Вокруг аккуратные поля и фермы со стадами коров, небольшие фабрики, склады и стоянки грузовиков — тоже на удивление прибранные, без хлама и мусора. Позже я видел и нищету, и убогость бедняцких районов, и ту же «Венецию» со зловонными лужами застоявшейся воды, проникающей внутрь домов. Но здесь, чем ближе к столице, тем богаче и элегантнее становилось человеческое жилье, чище проспекты, еще больше зелени вокруг. На каждом шагу что ни вилла, то произведение архитектуры, и по красоте постройки, и по тому, как она вписана в общий ансамбль улицы, ну и по роскоши тоже. На крышах многих домов красовались блестящие чаши параболических телевизионных антенн. У подъездов по два, а то и более автомобилей. Усыпанные яркими оранжевыми плодами, апельсиновые деревья росли прямо вдоль тротуаров и придавали городу какой-то праздничный вид. Бросалось в глаза обилие немецких названий на ресторанчиках и кафе, повсюду реклама марок пива, тоже немецких: «Бавария», «Пильзен», «Мюнич» («Мюнхен»). Но чаще всего на рекламных щитах, да и вообще повсюду мелькало слово «Гуарани».

С ним сталкиваешься сразу же по приезде: гуарани — национальная валюта, ходящая наравне с долларом, правда, дешевле его почти в 1300 раз. Название происходит от самого многочисленного индейского племени, давшего этой стране второй государственный язык, самобытную культуру, фольклор и традиции. На гуарани, как и на испанском, сейчас говорят практически все, даже иммигранты. Очень забавно бывает порой слушать радио или смотреть телепередачу новостей, особенно когда берут интервью у какого-нибудь агрария, и замечать, как люди в разговоре постепенно, именно постепенно, переходят на более удобный им гуарани. А то бывает и так, что в радиопередаче, целиком идущей на этом языке, неожиданно проскакивают такие, до боли знакомые нам слова, как «гласность», «перестройка». В самом деле, они сейчас там в моде, прочно вошли в местный лексикон, стали «своими». И в этом нет ничего странного, ведь процессы, идущие у нас и в Парагвае, очень похожи. И там, и у нас после многих лет единовластия одной партии и ее военно-гражданской бюрократии пришли времена перемен, и в Парагвае очень внимательно следят за идущими в СНГ процессами.

Гуарани же, помимо всего прочего, считается здесь символом «парагвайства», местного патриотизма. Благодаря этому вся жизнь парагвайца от рождения до смерти проходит под его знаком, и трудно найти здесь какую-либо форму человеческой деятельности или ее плодов, которым бы не было присвоено имя «Гуарани»: марка пива и содовой, названия обменных касс и кефира, крупнейшего пятизвездного отеля на главной площади Героев, туркомпании и масла, магазинов, лавочек, печенья, контор автопрокатных и... похоронных.

Мой повышенный интерес к окрестностям не ускользнул от внимания шофера такси. Он вежливо поинтересовался, не впервые ли я в Парагвае. Получив утвердительный ответ, с готовностью сам предложил «кое-что» показать и рассказать по ходу движения.

Путь к центру лежал по улицам, насыщенным «достопримечательностями», связанными с событиями февральского военного переворота 1989 года. Сделав небольшой крюк, услужливый таксист показал мне, например, здание американского посольства. Огромный, площадью с наши Лужники, квартал, охваченный мощной, метровой толщины железобетонной стеной, отделанной снаружи внешне безобидным и даже привлекательным орнаментом. «Ни один имеющийся в Парагвае снаряд ее не пробьет!» — с непонятной мне гордостью сказал водитель. Стену возвели прямо накануне переворота, в ожидании его. Хозяева этого квартала, видимо, опасались, что бои за власть будут более ожесточенными, чем оказалось, и заранее позаботились о своей безопасности.

На нашем пути попалось и такое «памятное место», как все еще хранящий следы от пуль дом на перекрестке проспекта Испании и улицы Америки. С его балкона раздался выстрел базуки, уничтоживший прятавшегося под крылышком Стресснера бывшего никарагуанского диктатора Сомосу.

Проехали мы и мимо «Мбурувича рогу» (на гуарани — «Дом вождя») — бывшей резиденции Альфредо Стресснера. Сейчас она конфискована и пустует, но в смотровых щелях бетонных сторожевых будок мелькают лица солдат. Однажды из амбразуры открыли огонь по фотографу газеты «АБЦ колор». Он пытался сфотографировать эту «реликвию». От кого или для кого берегут ее? «Я бы продал весь этот комплекс русским под их посольство, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал мне директор этой газеты. — Это был бы красивый и глубоко символичный жест». А почему бы и нет, подумал я.

Метрах в пятистах от «Мбурувича рогу», ближе к центру, раньше размещался полк президентской гвардии, чуть подальше находится генштаб, где был арестован диктатор, потом — министерство обороны и уже в самом центре города перед зданием парламента — штаб-квартира полиции. Все это «очаги» яростного сопротивления сторонников Стресснера, тех, кто в ночь на 3 февраля сражался насмерть, и даже не столько за него самого, сколько за собственную власть и привилегий, давшие им неограниченные возможности бесконтрольно расхищать и распродавать страну.

Ностальгия по прошлому?

За время пребывания в Парагвае мне не раз, и от самых разных людей, приходилось слышать, что-де отдай Стресснер власть лет эдак десять назад, и, глядишь, в самом деле вошел бы в историю этой страны как отец-благодетель, железной рукой установивший здесь мир и порядок, создавший условия для ее пусть умеренного, но непрерывного экономического роста.

Действительно, сейчас редко от кого, разве что от прямых жертв репрессий или родственников замученных в застенках режима да пропавших без вести патриотов, услышишь недоброе слово о первой четверти века его правления. Ностальгия по «старым добрым временам», когда и вода была мокрее, и небо голубее, и все были сыты, одеты и довольны, — дело известное. Здесь тоже поговаривают, что при Стресснере были в стране и дисциплина, и мир, и порядок, каждый знал свой шесток и «не высовывался». Не то что ныне — и манифестации, и забастовки, и захваты крестьянами земель, и постоянно возникающие скандалы с коррупцией и контрабандой, все чем-то недовольны, все время чего-то требуют. И не было раньше ни этих профсоюзов, ни этих бесчисленных, рвущихся к власти политических партий, и никто не осмеливался посягать на авторитет и доброе имя канонизированных национальных героев.

Ворчат «ностальгики», огрызаются на «новые времена» и «эту демократию», вздыхают по прошлому; когда все было просто и ясно, а заодно и по его символу — диктатору Стресснеру и царившему при нем кладбищенскому миру и порядку. И сетуют, что подвел их «вождь «Мбурувича», «пересидел». Да, не знают меры диктаторы, но и их окружение помогает им, потому что за спиной покровителя вольготно жиреть на государственной ниве, творить беззакония. Вот и подгнил «Мбурувича», проворовался вместе со своей семьей и свитой, столкнул страну в болото повальной коррупции и казнокрадства.

Только один пример. Во время второго приезда в Парагвай меня пригласили на открытие последнего, 18-го блока гидроэлектростанции Итайпу. Событие по парагвайским, да и по латиноамериканским масштабам грандиозное, под стать самой ГЭС — крупнейшей в мире и размерами, и выработкой электроэнергии — 12,6 миллиона киловатт. Совместная парагвайско-бразильская стройка началась в середине 1975 года. Вот тогда-то хлынули в Парагвай доллары водопадом. Именно тогда и поднялись в столице первые небоскребы, стали строиться современные автострады. Валютные резервы намного превысили внешний долг, страна стала набирать темпы экономического роста, открывались неплохие перспективы развития. Но «легкие деньги» вскружили головы правителям, напрочь коррумпировали чиновников, и, когда в 1979 году строительство в основном завершилось и в Итайпу начался монтаж одного за другим энергоблоков, в страну уже вместо прогресса пришли спад и дремучий застой. Все растащили приспешники тирана. Многие из шикарных вилл, украшающих въезд в Асунсьон со стороны аэропорта, как раз строились в те, «золотые» годы. Ко 2 февраля 89-го казна оказалась почти пустой, а внешний долг достиг 2,4 миллиарда долларов. Для маленького Парагвая с 4-миллионным населением это много.

Кто знает, уйди Стресснер «вовремя», и, может быть, в самом деле люди, захваченные эйфорией крушения всего, связанного с прошлым, не срывали бы так истово его портреты, не низвергали бы его прижизненные бюсты и памятники, не переименовывали бы города, мосты и аэропорты. А то теперь на всю страну остался всего лишь один монумент с его изображением, да и то, наверное, потому, что запечатлен он на нем в компании с индейским вождем Ламбарэ, который встретил здесь первых испанских конкистадоров, и с тремя «отцами нации» — героем войны против Тройственного союза Аргентины, Бразилии и Уругвая и послевоенным президентом генералом Бернардино Кабальеро и отцом и сыном Лопесами. Кстати, сама история сооружения этого «последнего» памятника тоже вполне достойна времен «славного десятилетия».

Кому ставили памятники

Воздвигли его в 1982 году, то есть в самый разгар парагвайского «периода застоя». Он венчает собой возвышающийся над Асунсьоном живописный холм, названный в честь Ламбарэ. Автору проекта было заказано увековечить Стресснера как «архитектора умиротворения страны». И все было бы терпимо, ведь что ни говори, а персонажи монумента, хоть и каждый по-своему, но знамениты. Но ухлопали в его сооружение уйму денег, как теперь подсчитали, вполне достаточную для обеспечения достойным жильем все 50 тысяч жителей Чакариты, той самой «Венеции». Формально заказчиком его выступил некто Грамон Беррес, местный магнат, особа, приближенная к диктатору, получившая в подарок за столь монументальную лесть ни много ни мало все прилегающие к холму земли. После переворота меценат-мошенник, как и многие казнокрады, дабы не угодить за решетку, ударился в бега. Монумент же так и оставили нетронутым. Впрочем, как и Чакариту, чьи жители продолжают беспросветно прозябать на гниющей воде, в которой при ясной погоде очень символично отражаются государственный флаг, гордо реющий над стоящим на высоком берегу дворцом президента, и один из самых импозантных памятников маршалу Лопесу.

Памятников в Асунсьоне много. Говорят, что по их количеству парагвайская столица оспаривает первенство в Южной Америке у Монтевидео и Буэнос-Айреса, а это нелегко. Но второго, подобного описанному монументу «Восторжествовавшему миру», такого, который претендовал бы одним махом охватить чуть ли не всю историю страны, здесь больше не встретишь. Разве что Пантеон Героев, где покоится прах и Лопесов, и Кабальеро, и многих других выдающихся, скромных и даже малоизвестных защитников чести и славы Парагвая. Остальные же памятники поскромнее. Есть среди них и довольно оригинальные, особенно на взгляд человека, выросшего, как здесь говорят, в «коммунистической» стране. Например, до сих пор на Пятой авениде в ряду бюстов великих сынов трех Америк вслед за президентом США Линкольном можно увидеть Анастасио Сомосу, основателя клана никарагуанских диктаторов. Два года в парламенте идут дебаты о его упразднении, но бюст и ныне там.

На площади Героев возвышается еще одна любопытная скульптура. Ее воздвигли и в честь одного из проводимых при Стресснере так называемых Антикоммунистических конгрессов. Скрытая от солнечных лучей густой листвой высоченных деревьев, она позеленела от влаги и местами подернулась плесенью и мхом. Рядом с ней, поодаль от фонтана, хорошо прятаться летом от кромешной полуденной жары и очень зябко зимой, когда температура падает ниже 10 градусов, а влажность поднимается к 100 процентам. Скульптуру по динамике и экспрессии можно было бы поместить где-то между произведениями Родена и Мухиной, хотя, честно говоря, ей далеко до обоих. Обнаженный, прекрасно сложенный, мускулистый человек, скорее всего изображающий грубую, примитивную силу, неистово прильнул к Ангелу в стремлении надругаться над ним, обломать ему крылья. Символика несложна и понятна. Но вот пассивное непротивление Ангела, который, видимо, олицетворяет «христианскую цивилизацию», натиску насильника выглядит довольно спорно. Такого в истории, тем более парагвайской, не бывало...

Неожиданный звонок...

Поздно вечером в гостинице раздался звонок. «С вами хотят поговорить», — промолвила стандартную фразу телефонистка, даже не подозревая, что открывает двери в новый для меня мир. Тотчас мужской голос сказал: «Здравствуйте, сеньор Кармен». Я сразу и не понял, что обратились ко мне по-русски, ответил на испанском. А когда сообразил, что говорю с соотечественником, тот, сказав, что сейчас заедет за мной, уже положил трубку. Так произошел мой первый контакт с людьми из «Ассоциации русских и их потомков в Парагвае» (АРПП). Человек, звонивший мне, представился Игорем Флейшером. Минут через пятнадцать он действительно забрал меня из гостиницы и привез к себе домой. Там, не переставая изумляться, я получил первую порцию истории о русских белых иммигрантах, прибывших в Парагвай в середине двадцатых годов.

О том, что в Асунсьоне «есть русские», я слышал. Но то, что удалось узнать от Игоря Флейшера, а дня через два и от других его товарищей по Ассоциации, оказалось настолько неожиданным и впечатляющим, что, когда я слушал их рассказы, у меня не раз от волнения подступал комок к горлу.

Одним из первых ступил на землю Парагвая генерал Иван Беляев. Человек высокой культуры, невероятно работоспособный и любознательный, обладавший незаурядной способностью располагать к себе людей, он быстро обосновался в здешних краях и разослал письма-приглашения своим знакомым, однополчанам и другим друзьям по несчастью — изгнанным с юга России и осевшим в Константинополе. Его рассказы о далекой латиноамериканской стране, куда наверняка не долетят обжигающие ветры революции, стране бескрайних девственных просторов, плодороднейших земель и больших возможностей для людей образованных, энергичных и деловых, быстро разошлись кругами в среде искалеченной русской эмиграции. Самые отчаянные и отчаявшиеся вернуться на Родину один за другим потянулись на зов Беляева в неизвестные заокеанские края.

Парагвай встретил их радушно, как и всех иммигрантов. Но помощи им ждать было не от кого, становиться на ноги, конечно же, приходилось самим. И для многих первые годы были очень и очень нелегкими. А вернуться они уже не могли — их сбережения, то, что удалось захватить при поспешном бегстве из России, были весьма скудны. Путь назад был отрезан окончательно. Оставалось смотреть вперед и рассчитывать только на свои силы.

Сил у них хватило, а блестящая военная, техническая и научная подготовка, высокий уровень культуры в сочетании с русской способностью к труду помогли им и обжиться, и даже вскоре громко и достойно заявить о себе. Не прошло и десяти лет, как о «белых русских» узнал весь Парагвай. Генерал Беляев с группой топографов и землемеров отправился на освоение одного из самых суровых и необжитых краев страны — северо-западного, приграничного с Боливией района Чако. К началу 30-х годов Чако был исхожен и обмерен вдоль и поперек, а жившие там индейцы, до этого очень настороженно и даже враждебно относившиеся к белым пришельцам, благодаря уникальной контактности и исключительным душевным качествам русского генерала стали союзниками Асунсьона. Результаты работы экспедиции Беляева неоценимо пригодились Парагваю в 1932 - 1935 годы, когда в Чако вторглись войска соседней Боливии. Плохо знавшие местность боливийцы оказались в крайне сложном положении, да и индейцы тоже встретили их как чужих. В отличие от агрессоров парагвайская армия имела подробные «беляевские» карты, а те же индейцы, тоже благодаря ему, с готовностью помогали ей, служили проводниками, снабжали солдат водой и продовольствием.

До этой войны ни один из русских иммигрантов не имел парагвайского гражданства. С началом военных действий власти предложили им «стать парагвайцами» и право пойти на военную службу. «Истосковавшиеся по запаху пороха русские военные романтики приняли предложение и поставили на службу своей новой родине все свои знания и богатый военный опыт» — так писал о них один из парагвайских историков. Они и в самом деле согласились, но влились в ряды вооруженных сил в качестве добровольцев. Действительно, с их стороны это был жест благодарности стране, приютившей их в трудный час. Право быть гражданами Парагвая они завоевали на поле боя, своим потом и кровью.

Вклад русских военных, инженеров и ученых в победу над боливийскими войсками огромен. Под их командованием успешно воевали пехотные эскадроны и артиллерийские батареи на всех фронтах. Они обучали своих парагвайских коллег искусству фортификации, бомбометания, современной тактике боя, своим примером и героизмом не раз поднимали солдат в атаку, а их гибель всегда была достойной славы русского офицера. Сегодня, проезжая по Асунсьону, то и дело можно встретить названия улиц с трудными для испанского языка названиями: «Капитан Блинофф», «Майор Касьянофф», «Полковник Бутлеров», «Инженер Кривошеий», «Профессор Сиспанов»... Фамилии павших русских офицеров можно прочесть и на мемориальных плитах в Пантеоне Героев. Парагвай высоко ценил поступок «русских военных романтиков». Многие были отмечены высшими воинскими наградами, многим поставлены памятники, и более дюжины улиц столицы названы их именами.

Иммиграция — мир особый. Пока всем трудно, она сплоченная, люди помогают друг другу. Так было и здесь. Без взаимной выручки русским было бы трудно подняться на новой земле. 6 февраля 1932 года в Парагвае было зарегистрировано «Культурное общество Русская библиотека». Его цель, говорилось в Уставе, «созидание библиотеки с преобладанием книг на русском языке для пропагандирования русской литературы... русского национального искусства, проведения выставок, лекций, научных экскурсий, собраний для обмена идеями» и т. д. По сути дела, это был первый опыт сплочения их землячества. А тем временем они вместе создавали первый в стране политехнический институт, где впоследствии получило высшее образование большинство нынешней технократической элиты этой страны. Они открыли первую школу балета, русские специалисты заложили основу современной энергосистемы Парагвая и его дорожной сети, нет такого уголка в стране, где бы не побывали русские землемеры.

Но шли годы, люди окончательно освоились, зажили хорошо, и сложившиеся ранее солидарные связи стали таять, каждый уже был сам по себе. Мужчины переженились на парагвайках, женщины повыходили за парагвайцев. И наступило, казалось бы, неизбежное — русский дух некогда крепкого землячества стал рассеиваться, русский язык в семьях стал размываться испанским и гуарани. Кто-то еще держался друг друга, но это были лишь разрозненные ячейки. Единственное, что собирало их вместе,— это церковь. Да и то «своего» священника у них не было. Для богослужений к ним приезжал батюшка из Буэнос-Айреса, но и то лишь по большим праздникам.

«Белые», оказывавшиеся «красными»...

Как строились отношения «белых русских» с режимом Стресснера — разговор особый. Сам диктатор относился к ним с большим уважением. Еще во время войны с Боливией, будучи артиллерийским капитаном, он сдружился со многими офицерами-добровольцами и остался верным этой фронтовой дружбе до конца. Но установленный им свирепый антикоммунистический режим, где господствовали доносы, наветы и соответственно расправы с людьми, обвинявшимися в инакомыслии, этот режим создавал особый микроклимат и вокруг русских иммигрантов и их потомков. Ведь все. хоть как-то связанное с Россией, там тотчас приобретало «красный оттенок». И многим из них постоянно приходилось жить в состоянии повышенной бдительности.

Не раз темные личности сводили счеты с «чересчур преуспевавшими» русскими деловыми людьми. Примеров тому немало. Зубной врач, купивший новое оборудование для своей клиники, попал в охранку по доносу о том, что якобы хранит в кабинете «зачехленный крупнокалиберный пулемет для обстрела президентского дворца». По не менее глупому доносу у другого конфисковали небольшую хлебопекарню. У кого-то отняли земельный участок, у кого-то дом и т. д. Не раз русские и их парагвайские родственники попадали в тюрьмы.

Но самый драматический опыт выпал на семью Святослава Канонникоффа, крупного судовладельца, сына тоже судовладельца и военно-морского капитана из города Николаева. Марио Рауль Шаэрер, 23-летний муж его дочери Гильермины, убежденный противник диктаторских порядков, был схвачен 5 апреля 1976 года агентами департамента тайной полиции. Долго не знали родные о его судьбе.

На мемориальных досках в русской церкви в Асунсьоне — имена русских офицеров, павших во время парагвайско-боливийской войны 1932—1935 годов.

А потом им отдали истерзанный до неузнаваемости труп и насквозь фальшивое полицейско-медицинское заключение, утверждавшее, что смерть якобы наступила «в результате ран, полученных в перестрелке с агентами полиции». Воспользовавшись деликатной ситуацией, в которой оказалась семья Канонникоффа, конкуренты попытались «утопить» и его самого. К счастью, до физической расправы не дошло, но фирму его чуть не угробили, конфисковав большинство принадлежавших ему судов.

Сейчас времена изменились, и государство даже выплатило ему по суду компенсацию за нанесенный материальный ущерб. И хотя возмещена, была всего лишь незначительная часть потерянного, тем не менее справедливость восторжествовала, и русский предприниматель снова встал на ноги. Но борьбу за доброе имя своего зятя он не прекратил. «Я не жажду мести,— говорил он мне,— мной движет желание восстановить справедливость во имя правды и права каждого человека на жизнь».

Невозможно слушать равнодушно такие рассказы. И не только потому, что за ними драма тех, кто пострадал от тирании Стресснера, но еще и от осознания размеров жестокой несправедливости, которая все эти годы окружала таких, как они. Их родителей изгнали с родной земли, но обрушенное на их головы проклятие продолжало висеть над ними и во втором и в третьем поколении, косвенно мстя им, подвергая их незаслуженным унижениям и даже репрессиям. Парадоксально звучит: противники «коммунизма» становились жертвами антикоммунистов. А мы? Сколько было запущено всяких ядовитых рассказов о якобы имевшем место «сотрудничестве» белых иммигрантов со стресснеровской охранкой. Совсем недавно я слышал, как весьма солидный советский дипломат безапелляционно утверждал, что русский военный, некто Малиновский будто бы помог Стресснеру создать в Парагвае систему тайного сыска и службу политической разведки. Все это чушь. Но как же она «работала» все эти годы, отгораживая наших соотечественников от Родины!

Но они и сами, честно говоря, не очень-то стремились в страну, где существовал режим, благодаря которому они столько лет были оторваны от своих корней. И только после 1985 года они почувствовали, что многое может измениться и для них. И тяга к объединению вновь охватила всех, рассеявшихся было по городам и весям Парагвая. Возникла инициативная группа. В нее вместе с Канонникоффым вошли внук поручика Добровольческой армии архитектор Николас Ермакофф, учитель математики Роберто Сиспанов — внук скончавшегося в Асунсьоне выдающегося математика Сергея Шишпанова, почетного члена нескольких западных математических обществ, имевшего переписку с самим Эйнштейном, инженер Игорь Флейшер — потомок выходцев из Прибалтики, на протяжении десятка лет занимавший посты директора ведомства промышленного планирования и заместителя министра промышленности Парагвая, и другие. Они начали казавшееся на первых порах проигрышным дело. Но на их призыв тотчас откликнулось более ста семей. И «Ассоциация русских и их потомков в Парагвае» была создана.

Ермакофф и Канонникофф

Когда я впервые приехал в Парагвай, ей шел уже второй год. Возглавлял ее Николас Ермакофф. Мы долго думали вместе, как помочь им навести мост на Родину, как вдохнуть жизнь в создававшийся ими при церкви «Русский дом», как наполнить его предметами русского быта, сувенирами, музыкой. С тех пор сделано было много. У них появились книги, афиши, пластинки, матрешки. Они сшили себе национальную русскую одежду, создали «кружок» русской кухни, стали учить русский язык. Но самое интересное произошло в феврале 91-го, когда Ермакофф, Канонникофф и врач Ольга Калинникова отправились в Союз.

Как же они нервничали и переживали, даже боялись этой поездки! Но стоило им пройти иммиграционный контроль в Шереметьеве, как все страхи остались позади. Никогда не забуду слов, сказанных Канонникоффым по возвращении из Москвы:
— Мы застали страну, где все кипит и бурлит. Много конфуза, хаос, и это заметно и печально. Но падать духом не стоит. Ростки нового уже пробиваются. Я верю в русский народ, его ум, его силу, его творческую энергию. Россия — страна неисчислимых возможностей. Она воспрянет, поднимется и снова станет самой великой державой мира. Одно только настораживает сейчас и даже огорчает. Слишком сильны у вас настроения в пользу допуска иностранных капиталов. Нельзя слепо бросаться им в объятия, отдавать им на откуп все — потом наплачемся. Неужели в России нет своих денег, не хватает способных людей, которые могли бы сами возглавить производство, поднять деревню? Я всегда был против коммунизма, но и капитализм тоже не сахар. За 70 лет у вас было много хорошего, и это надо бережно сохранить, нельзя затаптывать все. Что-то надо взять и у Запада, там тоже не все так плохо, как вы раньше думали. А главное — все мы, русские, и в стране и вне ее, должны сейчас объединить усилия, чтобы помочь нашей общей Родине в ее трудный час.

То же говорили мне и Ермакофф, и Флейшер, и другие их друзья, возродившие гнездо русского духа в Парагвае. Эти люди сейчас готовы стать опорой российско-парагвайского делового сотрудничества. Канонникофф мечтает создать совместную пароходную компанию и водить суда с русскими товарами аж до Боливии, а оттуда — в порты Санкт-Петербурга, Николаева, Одессы. Ермакофф и еще несколько человек объединились в фирму, целью которой развитие торговли с Россией. Он же возглавил Парагвайско-российскую торговую палату. Конечно, есть в этой стране предприниматели и побогаче, и повлиятельнее их. Но кому, как не русским, строить и укреплять мост между нашими странами?! И кому, как не нам, помочь им в этом деле?

Александр Кармен

Просмотров: 7049