Масаи-Мара, или Визит к вождю Воинственных бабочек

01 сентября 1995 года, 00:00

Масаи-Мара, или визит к вождю Воинственных бабочек

Во время кенийского сафари я попал в заповедную саванну Масаи-Мара. Там я встретился с кочевниками-скотоводами, и более памятных встреч у меня не было за все путешествия по Африке (а я побывал в пяти африканских странах). Слово «Мара» означает равнинную местность, покрытую точками, вероятно, имеются в виду деревья, например, заметная издалека зонтичная акация. Но для меня Мара — это страна масаев, кочующих со своими стадами по всему неохватному пространству саванны, спокойно нарушая границы Кении и Танзании. Не я первый увлекся, просто «заболел» масаями. У кого не забьется сердце при виде высоких красавцев-воинов с наброшенным на одно плечо красным плащом, лишь с помощью копий и стрел наводивших в прошлом веке трепет на арабских работорговцев. Недаром те молились: «О, Аллах! Убереги нас от встречи со львами и масаями!»

Масаи грабили их караваны, отбирали слоновую кость и отпускали рабов. Предводители масайских родов — лайбоны — облагали чужеземных купцов данью. Хотя военная организация масаев была ослаблена межплеменными войнами, они были еще достаточно сильны в правление вождя Мбатиана, чтобы оказывать сопротивление англичанам. Масаи появлялись негаданно-нежданно среди бела дня и нападали на фермы первых европейских поселенцев в Кении.

И масаи, и туркана, и самбуру, что означает «бабочки», относятся к языковой группе нилотов. Их предки пришли скорее всего, с верховьев Нила. Не зря на египетских памятниках имеются изображения рослых людей с длинными конечностями — расовая особенность нилотов.

Вот с этими самыми высокими на земле людьми мне и довелось повстречаться в Масаи-Мара и даже побывать в гостях в их деревне.

Когда мы пересекали бескрайнюю кенийскую саванну, то слово «Мэра» обретало вполне конкретное значение, и было понятно, почему перед ним стоит «Масаи». Где бы ни появлялась в клубах красной пыли наша машина, всюду мы наталкивались на масаев. По многочисленным тропам, пересекавшим Масаи-Мара, шли от деревни к деревне женщины, увешанные бусами и браслетами, с вязанками хвороста и кувшинами воды. На возвышенностях застыли старики с посохами и молодые воины с копьями, охраняющие стада. Даже когда на берегу реки Мара мы разыскивали бегемотов, из кустов непременно выходили представители этого воинственного племени, предлагая ожерелья, где каждая бусина — фигурки слонов, носорогов и воинов-масаев.

С попытками масаев приспособиться к новым условиям жизни, их изобретательностью в этом отношении мы сталкивались не раз. Но однажды я был сражен наповал... На перекрестке дорог (если в саванне могут быть дороги) между масайской деревней, домики которой (о том; что это совсем не домики, и не круглые хижины-тукули, я расскажу позже) еле виднелись из-за живой изгороди, и лоджей-кемпингов для туристов, я увидел глинобитный сарай. Ну, сарай и сарай, казалось бы, чего особенного! Но на его стене было четко выведено черной краской: «Ole Kupas Hotel». Несмотря на жуткий ветер, который бросал пригоршнями пыль в рот и глаза, я все же не удержался и вылез из машины, чтобы взглянуть на этот «отель» поближе. Толкнув болтающуюся в обе стороны дверь, шагнул через порог в темную комнату. За стойкой стоял... масай, правда, без копья, и бойко торговал пивом и сигаретами. За единственным столом можно было получить бутылку пива, которое, естественно, стоило намного дешевле, чем в туристском отеле «Olkurryk Mara Lodge», но конечно, гораздо дороже, чем в любой лавочке, тем более, что ближайшая забегаловка находилась отсюда в десятках километров. Тут же, около стойки, красовалось объявление о сдаче комнаты, в которую я, несмотря на все свое любопытство, не решился заглянуть.

Не успели мы миновать этот «отель», как по дороге нам стали попадаться группами и в одиночку масаи, словно сошедшие с глянцевых обложек журналов. Хотелось выпрыгнуть из машины и сфотографировать их всех, но наш бдительный шофер Самми, человек из мирного народа земледельцев-кикуйю, не допускающим возражения тоном сказал: «Не высовывайтесь и не снимайте, а то получите стрелу или копье. Масаи гордые и сердитые, враз убьют, если, тем более, им не заплатишь».

И тут из клубов пыли, буквально из-под бампера машины вынырнул старик с ребятишками.
— Ладно, можете их снимать. Только заплатите каждому по сто шиллингов, — распорядился Самми.
Обычный старик в ветхом плаще получился у меня на снимке совсем другим. Словно это не он только что брел босым по пыльной дороге; на фотографии он походил скорее на сурового пророка, который, опираясь на посох, ведет свой народ в грозовую даль.

Вслед за ним шли три девицы-подруги, попивая поочередно непонятный напиток из одной бутылочки. Красивые, высокие, в разноцветных платьях с бисерными ожерельями и... бритыми головами. Что ж, современная мода модой, а традиции гораздо устойчивее. На моем снимке всего лишь две девушки: третья отказалась фотографироваться — и не из-за того, что мы «унесем ее лицо», а просто потому, что ей не досталось ста шиллингов.

Мы тронулись дальше, наблюдая из окон машины удивительное зрелище. Навстречу нам двигались по двое, трое и больше масаи в ярких одеждах, кто с палками в руках, кто — с копьями. Вокруг саванна, по которой мчатся стада зебр и антилоп, а вдоль дороги идут и идут хозяева этой неохватной степи, возвращаясь в свои деревни с праздника. Вот и дом на отшибе у дороги, еле заметный за деревьями, вокруг которого еще толпились разноцветные группы масаев. Уже потом мы узнали, что здесь состоялось посвящение юношей в мораны. А как это происходит, нам объяснил старейшина одной из деревень самбуру, народа, родственного масаям.

Занятна сама история нашего посещения этой деревни. Как-то ранним утром Самми подошел к машине с таинственным видом и предложил съездить к самбуру.
— Там будет все: осмотр деревни, танцы, песни. И все это можете фотографировать. Только приготовьте по пятьсот шиллингов. — И королевским жестом он пригласил нас в машину.

И вот мы пылим по дороге через раскаленную саванну в пожелтевших зарослях колючек, откуда нестерпимо хочется вернуться на берега Пуасон-гиро — реки, тоже протекающей по саванне, но на берегах которой можно замечательно провести время за ловлей рыбы или отдохнуть в тени пальм. В мои прекрасные мечтания вторгается голос Самми, рассказывающий о земле самбуру, где днем в сорокаградусную жару опаляет жаркое дыхание суховея, а по ночам пробирает дрожь от холода. В поисках травы вечные странники самбуру перегоняют стада коров, коз и овец с места на место и на вопрос, куда они направляются, отвечают: «Мы охотимся за дождем». И это правда — дождей здесь может не быть целый год.

Самми добросовестно отмечает, что на землях самбуру возникли небольшие поселки, где есть даже телефон и полиция, и все больше детей кочевников посещают школу, но, добавляет он, самбуру не хотят и слушать о разделе их земли, а когда им присылают в виде помощи немного кукурузы, то они не сеют ее, а едят сырой.

Объяснение тут простое: около селений самбуру почти никогда не бывает воды, ну а, кроме того, как все кочевники, они предпочитают мясо. «Овощи делают мужчину мягкотелым», — говорят они.

Вообще, как мы поняли из рассказа Самми, главное для самбуру — соблюдение традиций и крепость духа. «У нас твердые сердца», — важно кивая головами, поучают старейшины. Они подозрительно относятся к чужакам, не доверяют новшествам (делая, пожалуй, исключение для пива и радио: и то, и другое пользуется последние годы большой популярностью среди здешних племен) предостерегают молодых от соблазнов чужой жизни. Те подчас, окончив школу, отправляются в Найроби, чтобы устроиться плотником или даже стать полицейским, но большинство из них все же хотят стать воинами. «Воин, — говорят самбуру, — человек свободный».

Дорожные байки Самми настраивали нас на романтический лад и внушали трепетное почтение к самбуру, к чьей деревне мы вот-вот должны были подъехать.

Это чувствовалось потому, что Самми прекратил свои разглагольствования и строго предупредил, чтобы мы не забыли приготовить пятьсот шиллингов (что-то около двенадцати долларов). Да, близость деревни уже просто ощущалась во всей окружающей атмосфере, а, попросту говоря, казалось, что мы приближаемся к животноводческой ферме. Что тут поделаешь: в безводной степи люди живут скученно, вместе со скотом — и ни капли воды вокруг.
— Ну, и вонища, — охнул директор «Альбион-тура» Вадим Раянов, но покорно стал выбираться из машины, добавив: — Приготовьтесь к праздничному концерту.

И мы друг за другом пошли вперед, отдавая шиллинги какому-то деятельному самбуру с палкой в руке. Именно он выручил нас, показав, куда идти, так как поначалу мы просто-напросто не сообразили, где же разукрашенная в честь нашего прибытия деревня и празднично разукрашенные самбуру.
Оказалось, деревня Гроро находилась всего в нескольких шагах от нас. Десятка два хижин, обнесенных изгородью из колючек, были настолько низкими, что буквально сливались с желтой саванной.

Позднее я нигде не мог найти название домов самбуру. У разных народов есть точные названия жилища: тукуль, яранга, изба, юрта. А тут перед моими глазами были совершенно непонятные сооружения: не то маленькие копешки, не то коробки, склеенные, связанные из кусков коры, дерева, каких-то тряпок. Настоящее убежище кочевника, доходившее мне до пояса. Позже в справочнике я прочел, что «у масаи и самбуру преобладают эллиптические постройки высотой до 1,2 метра». Мне бы хотелось, чтобы автор этих строк пожил в такой «постройке». Он, несомненно, живо дополнил бы свое описание личным — и нелегким — опытом...

Каркас стен самбуру плетут из веток, который крепят на столбах — перекладинах. Затем этот каркас покрывают сухой травой и обмазывают кизяком, не оставляя в жилище ни единого отверстия, кроме низкой двери.
Хижины стояли близко друг от друга, образуя замкнутый круг, куда и привел нас через узкий проход в изгороди человек с палкой, державшийся с односельчанами, как начальник.

И колючая изгородь, и плотно сдвинутые в круг жилища — все это было сделано для защиты скота от диких зверей. На свободную площадку между хижинами сгонялись на ночь козы и овцы, чтобы их не сожрали львы и гиены.
Сейчас на деревенской площади собралось все население деревни от мала до велика. Многие мужчины были с палками в руках, а некоторые, стоящие у забора, держали наготове луки — это были охранники. Детишки бегали голыми, а самыми нарядными, конечно, были женщины. Все — завернутые в яркие ткани, украшенные бусами и браслетами.

Они уже, наверное, долго томились здесь на солнцепеке в ожидании нашего приезда. Как только мы ступили на площадку, вся сцена пришла в движение: женщины что-то монотонно запели, пританцовывая в такт мелодии.
Это действо явно повторялось для каждой группы туристов, и, естественно, жителям деревни надоело до смерти. Но, что поделаешь, деньги уже заплачены, значит надо отрабатывать. Единственно, кто искренне веселился и радовался нашему приезду, так это ребятня.

После танцев они вместе со своими матерями быстренько разобрали дорогих гостей и пригласили зайти в хижины. Мало кто согласился на это: некоторым, кто потолще, было просто не пролезть в узкие дверцы. Я достался жене вождя, того самого энергичного самбуру с палкой. Она взяла меня за руку и подвела к одному из жилищ под большим деревом. Я согнулся в три погибели, и почти на четвереньках вполз-таки внутрь хижины и обнаружил, что это малая жилплощадь еще поделена перегородками на три части: в одной помещалась кухня и ягнята, а жилая часть состояла из женской и мужской половины. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел кухонную утварь. На скамеечке резали лук и какие-то овощи, в висящих на стене бурдюках, возможно, хранилось молоко, а может быть, даже кровь, которую собирают из проколотой на шее животного яремной вены, добавляют в молоко, и пьют этот целебный напиток, тем более, что воды-то зачастую просто нет.

На полу хижины у сложенного из камней очага лежала больная женщина, кормящая грудью ребенка. Дочь вождя стала предлагать мне разные поделки: бусы, деревянные фигурки, даже куклы. Я выбрал маленькую калебасу из высушенной тыквы, дав девочке сто шиллингов. Этот сосуд для воды я привез в музей нашего журнала, как памятный сувенир о деревушке самбуру.

В жилище самбуру было еще более жарко и душно, чем на улице, и я быстро пополз к выходу. Около дерева в кругу, обрамленном колючками, где обычно собирается совет старейшин, сидели вождь с палкой и еще один местный джентльмен в городской одежде, состоящей из майки с нарисованными на груди пальмами, длинных черных брюк и сандалий на босу ногу. На голове у него красовалось зеленое кепи с большим козырьком.

Это был здешний учитель по имени Инас Морис, обучающий детишек в небольшом сарайчике, находящемся неподалеку от деревни.
Вот там-то, за деревней, но в другом, более просторном помещении живут около месяца юноши, где под надзором старейшин и уважаемых женщин проходят обряд инициации, где молодежь также знакомится с законами и историей племени. Как все это происходит? Об этом и пошла беседа.

Мы сидим в кругу старейшин, а вождь и учитель, дополняя друг друга, повествуют о жестких правилах, которым подчиняется вся жизнь самбуру, начиная с самого малого возраста, о ритуале инициации.
— Мы не делим землю. Весь мир — наш дом. Но мы — «владельцы белых коз» — так мы себя называем, и должны уважать традиции своего племени.
— Главное — нканюит, почтение к старикам и послушание. Кто не стремится к почету, не хочет стать старейшиной и не имеет скота — тот никто.
— Поэтому молодых надо обучать нашим обычаям. Все в племени делятся на три возрастные группы: юноши, воины, старейшины. Приблизительно раз в восемь лет наступает время э-муратаре — время обрезания, которому подвергают подростка лет в 12-14.
— Это у нас самый важный праздник. Юноши ожидают момента обрезания в темноте, в том самом большом доме за школой. Старейшины с ними беседуют о доблести самбуру, а женщины приносят белые покрывала, символизирующие чистоту, и повязывают их у пояса каждого юноши. Головы всем бреют и раскрашивают яркой охрой. Перед самим обрезанием они получают наполненные водой калебасы для омовения.
— Во время обрезания все громко поют песни, чтобы выгнать из тела страх и внушить мужество новым воинам. Хотя отцы волнуются, а матери кричат и плачут, но у посвящаемого в воины не должны дрогнуть даже веки. Кто сморщится от боли, закричит или заплачет, когда его режет мбае — острый нож, тот не только навлечет страшный позор на свою семью, но и никогда не станет воином. Но такого у самбуру не бывает — в нашем языке нет слова «боль».
— И вот юноша становится на многие годы воином-мораном. А воин должен быть сильным, смелым, полным достоинства. У нас говорят, что мораны, как птицы, — ищут добычу в колючих зарослях. Они живут на отшибе от деревни, перегоняют скот в поисках корма, защищая его от зверей и воров. Поэтому ходят всегда вооруженные копьями и луком. Для морана дело доблести убить льва, браконьера или даже угнать овец у крестьян-земледельцев. На то они и воины!

Но воины должны быть и красивыми. Поэтому мораны отпускают длинные волосы, заплетают их в десятки косичек и смазывают коровьим жиром. Часами они раскрашивают лицо и все тело оранжевой охрой перед карманным зеркальцем, украшают себя пестрыми бусами, вдевают в уши серьги, чтобы понравиться незамужним девушкам, которые по традиции все принадлежат им, дело воина взять себе по душе. Но ни один воин не сядет есть с женщиной. Это ему разрешается после женитьбы, когда он становится старейшиной.

Невеста тоже должна пройти обряд обрезания перед свадьбой, лишь тогда она считается порядочной и непорочной. И ни одна девушка не противится этому, так как иначе не сможет стать женой, а значит, у нее не будет скота! А ведь иметь корову для самбуру — самое заветное желание.

— Жених выкупает невесту у отца за пять — семь голов скота. Три дня справляется свадьба, и все три дня невеста и жених не разговаривают друг с другом. Они и позже даже не касаются друг друга — это неуважение. Кровь быка, которую мужчины пьют еще горячей, завершает свадебное торжество. День спустя невеста покидает родной дом, нарядная, одетая в красную, выделанную и выкрашенную кожу козы, увешанная украшениями. Она следует в деревню мужа, прихватив с собой кое-какие пожитки.

Но она еще долго будет жить в доме свекрови и во всем ее слушать. Лишь став взрослой (ведь она выходит замуж лет в двенадцать), женщина строит свой собственный дом и садится впервые за один стол с мужем, чтобы разделить с ним трапезу.

Но это когда воин становится старейшиной, примерно в возрасте тридцати лет. Он теперь вершит правосудие, разрешает споры, семейные и племенные проблемы. И конечно же, сможет позволить себе распить бутылочку пива и послушать радио. Он будет жить жизнью, которая, как говорят самбуру, пахнет жиром, молоком и дымом.

Беседа окончена, хозяева уже устали от гостей, да и нас изрядно припекло африканское солнышко. Я в последний раз оглядываю деревушку: купаются куры в пыли на площади, детишки куда-то тащат козу, женщина с ребенком на руках застыла у своей хижины. Да, это не яркие картинки из альбомов — это подлинная жизнь самбуру-кочевников, тяжкая и неприглядная. Наверное, правильнее сказать — для нас, приезжих чужаков. Но для гордого народа воинов-бабочек — это свобода и жизнь, которую они ни на что не хотят менять.

Кения
В. Лебедев, наш спец. корр.

Просмотров: 9678