На траверзе — на край света

01 июля 1996 года, 00:00

На траверзе — на край света

Метеосводки о состоянии погоды в проливе Дрейка начали поступать на борт «Крузенштерна» еще на подходе к Монтевидео. Их по нескольку раз на дню передавала по спутнику чилийская метеостанция. На одной из таких синоптических карт, от 15 декабря, четко вырисовывались очертания южной оконечности латиноамериканского континента и северных берегов Антарктиды, испещренные изогнутыми линиями — изобарами. В четырех местах, близ антарктического побережья, чуть южнее мыса Горн и в юго-восточной части Тихого океана, эти изобары были скручены в плотные кольца неровной, грушевидной формы.

В штурманской рубке мы со вторым помощником капитана Сергеем Тупиковым, склонившись над штурманским столом, внимательно рассматриваем карту.

— В проливе Дрейка сошлись три циклона, — говорит Сергей и указывает пальцем на три «груши», образующие как бы треугольник.
— Что это значит? — спрашиваю.
Сергей еще раз взглянул на карту:
— Судя по всему, там сейчас ураган. Шторм — баллов двенадцать, а скорость ветра порядка 25-30, с порывами до 40 метров в секунду. Два циклона устойчивые, третий перемещается на восток, — обстоятельно пояснил он, и, малость поразмыслив, добавил: — Видишь, движется. Но мы его, вероятно, не зацепим.

Циклон шел со скоростью 20 узлов. В общем, положение было таково. Два циклона, ближайшие к Антарктике, оставались малоподвижными и висели у берегов Антарктиды постоянно. Но прямой угрозы для нас они не представляли. Другое дело — третий, один из тех, что образуются в Тихом океане. Он-то и проносился сейчас мимо мыса Горн со страшной силой.

Дней через пять, когда мы стояли в Монтевидео, эту обстановку подтвердили моряки с российского контейнеровоза «Краснодон». Кто-то из них прямо так и сказал: «Да, ребята, мы вам не завидуем...»

И у этого «краснодонца» были на то все основания: питерское судно недавно обогнуло мыс Горн — только с запада на восток, при попутных ветре и волне, — и ему там пришлось туговато. Нам же предстояло идти под парусами — и, по сути, против ветра. Словом, задача была наитруднейшая. А впереди еще ревущие сороковые и грозные пятидесятые — до неистовых шестидесятых мы, слава Богу, не опустимся.

Тем временем «Крузенштерн» 23 декабря миновал небезызвестную 37-ю параллель — она пролегает через побережье Аргентины, грубо говоря, между мысом Меданос и селением Пинамар. Эта часть берега, в частности, имеет довольно звучное название — Атлантида-Архентина, хотя сам берег уныл и однообразен.

На следующий день мы вошли в сороковые широты, а спустя три дня — в пятидесятые. Но странно... Ни штормов, ни рвущего паруса ветра. Мы двигались вдоль шельфа, к тому же в летнее время. По словам гидролога Александра Ремесло — он из Калининградского института АтлантНиро, — в это время года, да еще в прибрежной зоне, Атлантика, как правило, спокойна. Иное дело Тихий и Индийский океаны. Так что шли мы себе тихо-мирно дальше и дальше на юг. Единственно — с каждым днем становилось все прохладнее. Антарктика была близка.

А обстановка на барке меж тем не отличалась разнообразием — «Крузенштерн» жил по расписанию, предусмотренному хрестоматией плавательной практики. После завтрака, в восемь тридцать, у палубной команды — обычные судовые работы; у курсантов и юнг — вахта и учеба; после обеда — все то же самое. Время от времени парусные авралы... И так каждый день. Ну как тут не вспомнить Джозефа Конрада: «...нет ничего более заманчивого, разочаровывающего и порабощающего, чем жизнь на море...»

Утром 26 декабря «Крузенштерн» лег в дрейф в 360 милях к северу от Фолклендских островов. Мы пришли на рандеву с калининградским траулером «Александр Боголюбов», чтобы принять с его борта рыбу для камбуза. И вот тут-то случилось забавное.

В полдевятого к нам подошел оранжевый вельбот с «Боголюбова». Командовал им второй помощник капитана Андрей Марков — он, как оказалось, учился в Балтийской академии рыбопромыслового флота на одном курсе вместе с нашим «вторым» — Сергеем Тупиковым. Старые друзья-приятели встретились почти на самом краю света. Андрей поднялся к нам на борт. А следом за ним — еще трое «боголюбовцев». Один из них, парень в белом платке вокруг головы, третий электромеханик Валерий Цебенко, как выяснилось, доводился дальним родственником нашему четвертому механику Саше Морозову. Они встретились по-родственному — обнялись, расцеловались. И Сашка повел, скажем так, кузена к себе в «машину» показывать свое хозяйство.

Пока суд да дело, перегрузка макрору-са благополучно закончилась — мы приняли зараз 300 килограммов вкуснейшей рыбы. И Марков скомандовал своим ребятам — пора, мол, и честь знать. И те быстро попрыгали со штормтрапа в шлюпку. А шлюпка-то крытая — внутри, стало быть, темно, и, сколько человек забралось в нее, сказать навскидку было трудно. В общем, «свои» вроде все. И лодка, фыркнув разок-другой моторчиком, отвалила от нашего борта. И с рокотом неспешно двинулась обратно — к «Боголюбову». Когда она уже почти подошла к траулеру, из чрева барка, то есть из машинного отделения, на палубу выбрался «боголюбовский» электромеханик. Не обнаружив у правого борта родной шлюпки, он в панике заметался по барку и надтреснутым голосом все вопрошал:
— Черт возьми, а где же мои? Какого рожна!..

Вскрики бедолаги напоминали скорее глас вопиющего в пустыне: на шлюпке его, само собой, услышать не могли — она была уже далеко. Дрожащими от волнения пальцами Валера извлек из пачки сигарету, прикурил с третьего раза и принялся судорожно втягивать в себя дым, как пылесос.

— Все, елки зеленые, кранты, — приговаривал несчастный. — Кэп мне так вставит!..
А наши знай себе подтрунивали над ним:
— Да как же вставит-то? Он же — там. А ты — здесь. Ему еще до тебя добраться надо. Интересно, как это у него получится? Да плюнь ты на свой «Боголюбов». Пошли с нами — вокруг света!

Бедняга, перестав суетиться, переспросил:
— Куда-куда?.. На восемь месяцев?..
И, покрутив пальцем у виска, выдал:
— Да что ж я, совсем ненормальный, что ли! У меня с головой пока все в порядке...

Коротко говоря, «боголюбовцы», не досчитавшись одного человека, повернули шлюпку назад. Когда она снова подвалила к «Крузенштерну», Андрей Марков встретил «своего» нарочито холодно и, усмехнувшись с укоризной, только и сказал:
— Валера, у меня просто нет слов...

Невыразимо обрадовавшись, горе-электромеханик бойко полез по штормтрапу в шлюпку, уволакивая с собой большой пакет с кузеновыми подарками, и шлюпка опять двинулась к родному судну, рокоча и пофыркивая... Через каких-нибудь сорок минут «Александр Боголюбов» скрылся из вида в юго-восточном направлении, а мы отправились дальше — только прямиком на юг.

Утром 28 декабря мы уже были на траверзе Фолклендских островов, снискавших себе печальную славу во время военного конфликта между Англией и Аргентиной в начале восьмидесятых. Всю дорогу у нас за кормой вились темно-серые буревестники. Чуть погодя к ним присоединились чернобровые и гигантские странствующие альбатросы — последних было значительно меньше. Полет этих белотелых птиц с огромными — размахом от трех до четырех метров — черными крыльями завораживает. Они ими почти не машут — поймав ветер, парят высоко над мачтами и реями либо, перейдя на бреющий полет и переваливаясь с крыла на крыло, планируют над тяжелыми волнами океана... Не верится, что эти чарующие на вид альбатросы — птицы кровожадные. Мы сами видели... Порой они готовы растерзать на куски не только своих подранков сородичей, упавших в море, но могут напасть и на оказавшегося в воде беспомощного человека.

Однажды мы небольшой группой стояли на юте и наблюдали за их плавным полетом. К нам подошел капитан Олег Седов, и мы услышали такую вот историю — она произошла как раз в начале восьмидесятых близ Фолклендских островов.

«В то время один мой знакомый ходил вторым помощником капитана на эстонском траулере, — рассказывал капитан. — Они работали неподалеку от Фолклендов, когда английская подводная лодка потопила аргентинский военный корабль. И вот через несколько дней наши рыбаки выловили тела трех погибших аргентинцев в спасательных жилетах. Лица у всех троих были изуродованы клювами альбатросов, глаза — выклеваны. Перед тем как траулер подошел поближе, громадные птицы тяжело оторвались от воды и улетели прочь...»

Мы часто бросали за борт камбузные объедки и были свидетелями, как альбатросы вместе с буревестниками остервенело набрасывались на добычу и, сипло гомоня, жестоко вырывали ее друг у друга из клюва. Эти птицы всю дорогу сопровождали нас.

Наконец 29 декабря пополудни «Крузенштерн» вошел в пролив Ле-Мер. Он отделяет западный берег острова Эстадос от восточного побережья Огненной Земли, опоясанного бессчетным числом островов и разъединенных сетью проливов, заливов и бухт.

Ширина пролива Ле-Мер миль шестнадцать. Мы держимся острова Эстадос. В бинокль отчетливо виден его северо-западный берег: сплошь скалистый, он напоминает ощетинившийся хребет гигантского многоголового дракона, уткнувшегося мордами-утесами в воду и издающего дикий рев. Издали остров кажется мрачным. Однако, чем ближе, тем живописнее выглядит он. Присмотревшись, можно различить, что невзрачные скалы покрыты пышной зеленой растительностью.

Сразу же за проливом Ле-Мер, к юго-западу, лежит восточный вход в пролив Дрейка. А еще дальше на запад, в ста пятидесяти милях, — зловещий мыс Горн.

Мало кому из моряков было суждено пройти роковой мыс спокойно. А сколько кораблей покоится на морском дне близ него? Им нет счета. Немногие видели сам мыс воочию, потому как он почти всегда скрыт плотной завесой тумана. Но нам повезло — мы отныне принадлежали к числу тех немногих, кому довелось увидеть его!

30 декабря, в семь утра остров Горн, входящий в состав архипелага Эрмите, или Отшельнический, показался на горизонте, справа по курсу. Вечно беснующийся пролив Дрейка встречал нас с миром, если не считать тяжелой, крутой зыби и порывами налетающих шквалов; тусклые отблески солнечного света пробивались навстречу нам сквозь редкие рваные бреши между гонимыми на восток тучами.

Мы продвигались к острову со скоростью 7 узлов и с десятидвенадцатиградусным креном на левый борт. Несли все прямые паруса, кроме грота — самого нижнего паруса на второй грот-мачте, и косые. Остров приближался с каждой минутой. Вскоре показалась и его южная оконечность — мыс Горн. И вот, наконец, в судовых громкоговорителях прозвучал твердый голос вахтенного штурмана, третьего помощника капитана Евгения Качесова:
«Ровно в 9 часов утра судно пересекло под парусами меридиан самой южной точки Нового Света!»

Это произошло на 56 градусе 06 минуте 26 секунде южной широты и 67 градусе 16 минуте 43 секунде западной долготы. Между «Крузенштерном» и мысом Горн лежало ничтожно малое расстояние — каких-нибудь шесть миль.

Я стою на правом крыле капитанского мостика, смотрю то в бинокль, то в визир пеленгатора — он мощнее, и не верю своим глазам, которым уже больно от напряжения, — они вот-вот заслезятся. Лихорадочно перебираю в памяти попадавшиеся мне описания грозного мыса — везде он представлен в виде утеса чудовищных размеров, в выбоинах, нависающего над клокочущей во все времена бездной. Однако теперь я вижу воочию и понимаю — быть может, даже к своему разочарованию: то, что принято считать мысом Горн, — утес Кловен, который вздымается на 406 метров над ревущей пучиной и глядит на юго-запад. Эта уныло-серая гранитная громадина вся истерзана свирепыми ураганами и штормами. В широкой конусообразной расщелине вижу следы камнепада: глыбы разных форм и размеров застыли там, словно на веки вечные. Отвесы Кловена голые и всегда затянуты мрачной завесой из пены, брызг и морской пыли. У подножия утеса кипит и грохочет прибой. А вершина его, задние и боковые склоны едва прикрыты чахлой, пожухнувшей травой — она примята ветрами к ничего не родящей земле.

Чуть правее от вершины утеса к югу тянется относительно пологий склон, поросший такой же мертвой травой. Он спускается к морю под углом двадцать-двадцать пять градусов — по крайней мере, так рассчитал Женя Качесов. Дальше — крутой обрыв высотой метров семьдесят-восемьдесят и черные скалы. Обрыв тоже затянут сизой пеленой. У подножия его ревет бездна. Это и есть непосредственно мыс Горн.

Справа от него, на северо-востоке, виднеются две бухточки, и в ложбине на одном из лысых, безжизненных холмов, сползающих к воде, торчит покосившаяся плита из черного гранита — строгий неприметный памятник тысячам жертв этого гиблого места, где в извечной жестокой борьбе сталкиваются два океана — Тихий и Атлантический.
 
Некоторое время спустя мыс Горн остался у нас справа по кормовому борту. Чтобы увидеть его, нам пришлось пройти 9425 морских миль.
Оторвав в конце концов взгляд от мыса Горн, обладающего поистине зловеще-притягательной силой, я спустился в столовую, сел за стол и, пользуясь редким, счастливым случаем полного одиночества, принялся записывать в тетрадку первые, сумбурные, впечатления о том, что видел. И тут вдруг меня резко повело в сторону. Я едва не рухнул с дивана — но удержался. В следующее мгновение барк дал большой крен на левый борт. Все, что было на столах, со звоном и бряцанием попадало на пол: чашки, блюдца, пепельницы... Я успел схватить только очки, которые беспечно оставил на столе наш художник Андрей Петрович Красильщиков. Его холсты, законченные и те, что были еще в работе, тоже оказались на полу. Следом за ними перевернулись три или четыре кресла...

Стремглав взлетаю по трапу на верхнюю палубу — и вижу: несколько курсантов на полубаке с криками цепляются за натянутые, как струны, гитовы и гордени левого борта около фок-мачты, спасаясь от удара волны, пробившейся сквозь клюзы фальшборта... Пролив Дрейка все-таки проявил свое коварство.

Спустя некоторое время «Крузенштерн» внезапно выровнялся и, раскачиваясь на величественной зыби, двинулся дальше на запад. А шквал, налетевший со стороны Огненной Земли и накренивший барк на двадцать-двадцать пять градусов, вскоре стих. Нам крупно повезло: в проливе Дрейка, в частности у мыса Горн, таких, относительно спокойных дней в году — наперечет. Меж тем мы миновали скалистый, похожий на голову носорога, мыс Ложный Горн — южную оконечность полуострова Харди, — который моряки, идущие через пролив Дрейка с запада на восток, часто принимают за настоящий Горн, потому как оба мыса что близнецы-братья. А слева по борту, милях в тридцати, показались плоские вершины островов Диего-Рамирес, затянутые белесой вуалью. Как бы слившиеся воедино, они являли собой жалкий клочок призрачной земли — мираж на краю света.

Утром 31 декабря, в канун Нового — 1996 — года, «Крузенштерн» вышел из пролива Дрейка в Тихий океан.

Игорь Алчеев, Юрий Масляев (фото)
Борт «Крузенштерна»

Рубрика: Via est vita
Просмотров: 6140