Вверх по русскому Нилу

01 августа 2005 года, 00:00

Вверх по русскому Нилу

В образе нашей главной национальной реки, в том мифе, который создал о ней за долгие века российский народ, парадоксально сплелись взаимоисключающие черты. С одной стороны, нет ничего более фундаментального, незыблемого, даже тривиального, чем Волга. Всем известно, что она — «матушка», что в нее Стенька Разин бросил свою персидскую зазнобу, что на ней есть утес, который «серым мохом порос». Наконец, что она «впадает в Каспийское море». С другой стороны, все реки текут, в том числе и Волга. А текучесть ассоциируется с непостоянством, способностью менять личины, неясностью, небесспорностью… Достаточно легкого шлепка веслом по речной глади — и ваше отражение, только-только обретшее на ней свои контуры, разбивается, и тут же вода начинает «колдовать» над новым. Так и русский Нил, струящийся от Среднерусской возвышенности до калмыцких степей, сохраняя свои «твердокаменные» характеристики, обзаводится переменными, «импрессионистическими».

Волга, может быть, как ничто другое, выражает изменчивость нашего национального характера. Нашу склонность примерять маски, стили жизни, моральные кодексы. Нашу знаменитую «всемирную отзывчивость», обретенную в попытках объяснить себе самих себя.

Героиней нынешней экспедиции «Вокруг света» избрана река — река глазами двух пассажиров теплохода «Нижний Новгород». Видели и слышали они одно и то же, а увидели, услышали — разное и размышляли по-разному.

«Волга самодостаточна, словно содержит в себе Альфу и Омегу. В любой фазе своего течения она знает, с какой целью течет, в каждом ее изгибе просматриваются начало и конец, — говорит человек деревни и природы, славянофил, мыслитель, преданный несуетному. — В то же время она обстоятельна и работяща, со своими бесконечными тихоходными нефтевозами и сухогрузами, разливом без берегов, сизыми равнинными просторами. И еще — веселая, искристая, разнообразная — не в пример ветреному Дону, угрюмому Витиму или болезненно желтому Гангу…»

«Нет, однако, ничего безотраднее вида заброшенной церкви с проваленными куполами, ободранными стенами и колокольней без колоколов, стоящей, как на паперти, на высоком волжском берегу», — откликается урбанист, житель «каменных джунглей».

«Неуемная вода распространяет и перемешивает культуры и народы, создавая творческую среду для каждого нового поколения», — радуется фотохудожник.

«Ожидаемой яркой пестроты народов Поволжья, которая, видимо, когда-то сильно бросалась в глаза, я не смог обнаружить. Конечно, спутать большеглазую русскую красавицу и смуглую гибко-подвижную красотку татарских кровей нельзя. Но на всех людях лежит унылая печать какого-то обезличивания, наложенная бездушным советским интернационализмом. Кажется, она не скоро исчезнет…» — констатирует скептический поэт.

В общем, очевидно: сегодняшняя Волга — это мы сами, наши настроения и страхи, сильные и слабые стороны, единство и борьба российских противоположностей, отраженных «от водной глади» в большом путешествии наших авторов.

В общей сложности через Волгу переброшено несколько сотен мостов. Длиннейшим считается более чем трехкилометровый Большой автомобильный, из Саратова в Энгельс.

Виктор Грицюк: Зажатый берегами неотвратимо, как тисками, теплоход ползет вверх, вторя изгибам реки, пропуская слева — красные, а справа белые бакены. Медленно разворачиваются перед нами высокие кручи с молодо-зелеными шапками. Каждая рощица — идеальное место для одинокой ночевки с палаткой. Рядом — чистая вода, песок мягок, на нем — выброшенные паводком коряги, топливо для костра. Жаль, что на корабле нет стоп-крана. Жаль, что я никогда не буду там, в каждом из примеченных живописных мест. Россия велика, всюду не успеешь…

Евгений Рейн: В десять вечера в большом баре начинается музыка. Очень неплохой аккордеонист Коля Боцманов может изобразить, похоже, все на свете и охотно откликается на заказы и просьбы. Причем даже на самое экзотическое ретро для такого «мастодонта», как я: звучат «Цветущий май», «Брызги шампанского», «Бублички», «Мурка», «В Кейптаунском порту»… Он играет, я в полном одиночестве слушаю…

Ближе к полуночи в центральном салоне за овальными столиками несколько компаний немцев коротают время за картами. Им явно скучновато. Как потом оказалось, на теплоходе подготовились к борьбе с этим состоянием души разными методами. Например, посредством изготовления кукол из марли, ваты и разноцветных лоскутов под присмотром бойкой русской девицы, старательно имитирующей энтузиазм. Кроме того, немецкие гости играли в загадочную игру «два капитана», смотрели старые советские и новые американские фильмы, слушали частушки, в том числе знаменитые саратовские «страдания», и сами пели весьма организованным и неплохим хором.

Виктор Грицюк: На теплоходе незнакомые люди здороваются по десять раз в сутки и желают друг другу в ресторане приятного аппетита. Каждый окурок попадает точно в урну. Здесь не по-домашнему крепко одеколонятся.

Рейс почти целиком закуплен немецкими туристами (россиян среди пассажиров — не более десятка), причем пенсионерами, детьми тех, кто добрался до Волги в 1943-м (и, скорее всего, не вернулся домой). Теперь вот они тоже сюда добрались. С бумажками в руках разучивают в прозрачном павильоне верхней палубы песню о Волге: «Вольга-Вольга, мутер вассер, Вольга гроссе руссиш флюс…». А еще они поют ее по-русски. При этом встают и садятся, начинают и замолкают одновременно. Дисциплина — великая вещь, но пугающая, особенно для славянских разгильдяев.

Евгений Рейн: Специальный пароходный буклет для немцев составлен с большой выдумкой. Он не ограничивается тем широким репертуаром, который успел посвятить Волге русский народ, а содержит и оригинальные произведения неизвестного мне авторства. В ранний час, когда «Нижний Новгород» только выплывал из полосы утреннего тумана, я неоднократно бывал разбужен оптимистическими немецкими куплетами, смысл которых в переводе можно передать приблизительно так:

Плывем по Волге мы реке, и это так прекрасно,
Здесь так приятно веселиться целый день напролет, и часто допоздна,
Волга-ри, Волга-ри, Волга-ла-ла-ла-ла,
И часто допоздна-а-а…

Допоздна-то допоздна, а наутро, заметьте, все как огурчики.

500 миллионов под килем — Необратимость — Чем Волгоградская область отличается от Вологодской — «Прикаспийский Китай» — Когда река гудит

Четырехпалубный теплоход «Нижний Новгород» построен по заказу СССР в ГДР (1977 год) Евгений Рейн: Ночь съедает расстояния. Проснулся — и представляешь себе, что сотни тысяч кубометров воды утекли тебе навстречу и перестали быть. Больше никак нельзя зачерпнуть из Волги ту пригоршню ледяной майской воды, которую можно было зачерпнуть, скажем, вчера в 23.59. И самого тебя вчерашнего — тоже уже нет.

В дне минувшем остались и «Прощание славянки» в исполнении оркестра на донской пристани (по моему разумению, это лучший марш на свете — его следовало бы сделать гимном России), и не освоившиеся еще с городскими манерами южнорусские казачки, которые босиком тащат снедь с базара домой по главной ростовской улице (естественно, Ленина), и искусственные насаждения по берегам Волго-Донского канала. Наутро, когда черно-желтая пена за бортами «Нижнего Новгорода» сменила цвет на лазурный, мы уже плывем по величайшей из рек Европы. Причем по самым богатым ее угодьям. Если верить справочнику 1930 года, 80 лет назад из вод нижней Волги ежегодно извлекалось около 500 миллионов килограммов рыбы (можно представить себе, сколько ее плескалось тут в древности, когда цивилизованные греки называли реку Ра, или в Средневековье, когда для хазар это был Итиль или Атель).

Просторная водная гладь выглядит безмятежно, а между тем под нею (то есть прямо подо мной!) движется такая невообразимая живая масса! Пол-утра, облокотившись на палубные перила, я пытался представить себе это наглядно, пока мои наивные упражнения не прервал интеллигентного вида пожилой попутчик-эколог. Оказывается, поражаться уже нечему — река обеднела в десятки раз. И дело не столько в этом, сколько в необратимости потерь. Даже если все производства вдруг остановятся, а люди навсегда откажутся от даров Волги, ни прежней численности рыбных стай, ни былой чистоты воды никакими способами и никто не восстановит. На многих участках необратимые изменения произошли даже с самим руслом — оно так отравлено, что само отторгает жизнь.

Триумфальная колоннада венчает Центральную лестницу Волгограда, спускающуюся к Речному вокзалу Виктор Грицюк: Приволжская степь, по моему ощущению, — самое подходящее место для человеческого существования. Даже дышать здесь легче. И что примечательно — сперва глазу, кажется, не за что зацепиться, а потом оказывается, что всюду — жизнь. Пряди серебристых ковылей распространяют пьянящий аромат, насыщенными сиреневыми тонами цветет саксаул. Орлы и соколы садятся на столбы электропередачи, которые одни только и намекают на расстояния и масштабы в этом безразмерном пространстве. У подножия столбов порхают удоды — яркие, как колибри. Если смотреть издалека, кажется, что это бабочки. А если, наоборот, сузить обзор, разбить пейзаж на секторы, можно насчитать с десяток сусликов, стоящих «фарисейски», скрестив лапки на животе. Над акациями — грачи, на проводах — ожерелья из кукушек, на горизонте, в жидком мираже — конные пастухи и их овцы.

Во время весеннего разлива, как утверждают пастухи, на лодке, ни разу не ступив на сушу, можно добраться до самой Калмыкии, если, конечно, знаешь нужные «дорожки» между чащами полузатопленных тополей, ив и камыша (он на нижней Волге достигает обычной высоты бамбука — то есть пяти метров). А кругом на ваших глазах будет стремительно пробуждаться природа.

Нежно-салатный туман в голых ветвях за несколько дней сменится тенью изумрудных крон. Со стороны Каспийского моря пронесутся южные грозы с занавесями дождей. После каждой в янтарном вечернем свете вспыхнет радуга. Для этого времени года у волжан есть бесподобное фольклорное выражение — когда река гудит.

Плыть по Волге на чем угодно, когда она гудит, — ни с чем не сравнимое удовольствие. Жаль только, что громоздкий теплоход не покорит все 3 500 километров течения. Река судоходна лишь до Твери, и то если выдается полноводный год.

Неторопливо взрезая носом «тяжелую» весеннюю воду, «Нижний Новгород» за две недели поднимется до Дубны, после чего свернет в канал имени Москвы и доставит нас домой. Для сравнения: в XVII веке голштинское посольство, описанное Адамом Олеарием, добиралось от Нижнего до дельты за полтора месяца — причем, заметьте, немцы следовали вниз по течению и очень торопились. А мы охотно и иногда подолгу передыхаем в больших городах и малых поселках.

Шлюзовой «Сезам» — Старушки, дыни и платки — Диалог поколений на Мамаевом кургане — Сикейрос о России — «Нецарский» Царицын

Евгений Рейн: Нет в мире большего удовольствия, чем просто сидеть в шезлонге на верхней палубе. Можно при этом читать книгу, можно болтать с соседями, но лучше всего просто глядеть на реку, на проплывающие навстречу корабли, баржи (самоходные и на буксире), на катера и лодки, бакены и мосты и, конечно же, на шлюзы. Шлюзы — это и есть самое интересное во время плавания зрелище. В смысле — интересно не то, как корабль, войдя в каменный мешок, качается на плавных водных качелях: то скрываются, то вновь обнажаются неприступные, словно в скандинавском замке, ворота (ныне все шесть волжских шлюзов, которые мы прошли, увы, находятся в плачевном состоянии, впечатление такое, что ими никто не интересуется уже как минимум лет пятнадцать: с башни одного из них так и не удосужились спустить алый стяг), — хотя и от этого захватывает дух. Самое главное — шлюзы создают уникальную для волжского путешествия атмосферу тайны. Ведь на равнинной реке смена «картин» так замедленна, что каждый следующий вид открывается и входит в тебя задолго до того, как развернется на переднем плане. Всегда известно, что там, впереди. А шлюз — как интригующая пауза. Не видно, неизвестно — какая она, река, там, за стеной. И напряженно ждешь, когда «сезам» откроется…

За первым шлюзом обнаружилась пристань Черный Яр. Я сошел на берег размяться. Три колоритные — как сейчас из народной сказки — старушки на скамейке у воды, одетые в совершенно одинаковые, популярные, насколько я помню, в семидесятых, плащи из болоньи, торговали аккуратно связанными платками из козьего пуха. Как выяснилось, все, что может дать человеку коза, составляет здесь основу жизни.

Еще могу доложить, как обстоит в приволжской провинции дело с продуктами. В Черном Яре, «крупном садово-огородном совхозе, где выращивается лучший сорт дынь» (путеводитель «По рекам, озерам и каналам СССР» за 1933 год), в 2005 году имеются: один вид вареной колбасы, горчица в тюбиках, дешевая водка (пол-литра — за 52 рубля), черный хлеб и сушки с маком. Кстати, хорошие — я купил себе упаковку. Дынь же лучшего, как, впрочем, и худшего, сорта — нет. И трое жительниц поселка (рождения, полагаю, того самого 33-го года) про них никогда не слыхали. Если у кого появляются лишние несколько рублей на фрукты (например, после того, как наша попутчица — элегантная немка в джинсах купила-таки одно изделие из козьего пуха), — за ними лучше всего ехать в Волгоград, на рынок.

Река перегорожена многочисленными шлюзами

Виктор Грицюк: Утренний Волгоград — бывший Царицын, бывший Сталинград, путается в заводах и кранах. Между панельных домов, рядом со стадионом колет небо мечом «Родина-мать» работы Вучетича, все зовет мертвых каменным ртом.

Город живет больше в прошлом и лишь немного в настоящем, словно здесь — два народа. Один помнит и терпит, цепляясь за память для того, чтобы выжить в настоящем, другой живет простой сегодняшней жизнью: торгует на рынке, открывает магазины и пивные ларьки. Но между ними случаются странные сближения. К ветерану в орденах на Мамаевом кургане (нарядных стариков в преддверии 9 мая на улице много) подошел юноша лет шестнадцати, «неформального» вида. Ухватив ветеранскую ладонь одной рукой и оживленно жестикулируя другой, он долго что-то говорил (пожилой человек вежливо кивал в ответ), а на прощание подарил какую-то «фенечку» на цепочке. Пенсионер громко прокричал ему вслед, чтобы молодежь «не тушевалась перед жизнью».

Не знаю, правильно ли они поняли друг друга, однако контакт состоялся.

Мамаев курган ухожен, и видно, с каким трепетом город пестует единственную, в общем-то, славную веху своей истории (оборона Царицына от Деникина в 1919 году — уж точно теперь не в счет). Слева от основного монумента воздвигли новый храм Всех Святых с золотыми куполами-шлемами. Образчики сталинской «ампирной» архитектуры отреставрированы и смотрятся очень прилично. Но что действительно вызывает щемящее чувство, так это единственный в полном смысле слова памятник Волгограда — оставленный в развалинах дом из красного кирпича, безглазый и страшный, который часто путают с домом Павлова. Не представляю, как его удерживала горстка гвардейцев из дивизии генерала Родимцева. Там и спрятаться-то негде.

Я видел многострадальное здание не один раз, но только в этой поездке узнал знаменательный факт: раньше в нем помещалась мельница, принадлежавшая когда-то немцу, одному из самых зажиточных хозяев в Царицыне. И мелькнула мысль: возможно, гитлеровцам казалось, что они пришли в Россию забирать «свое», все то, что они в огромной восточной стране построили? Новую армию, новую экономику, новую дисциплину.

За городом — раздолье степей. Пейзаж делает человека. Сикейрос как-то заметил, что среди россиян нет крупных художников-монументалистов, поскольку у них всюду — ровный ландшафт, нет надломной горной драматургии, дерзости вершин, нет крупных визуальных контрастов. Есть неспешное, неотвратимое течение реки и вечная тоска по простору и воле, и ничего им в жизни не надо — только бы никто не стоял над душой. Вот и бежали от европейских нововведений в «понизовую вольницу» (термин из Брокгауза и Ефрона). Бежали на нижнюю Волгу, а нововведения — за ними, стоять над душой у вольницы крепостью Царицын. И вольница ополчалась на них Разиным и Пугачевым…

Евгений Рейн: Есть даже такая народная песня:

Судил тут граф Панин вора Пугачева:
«Скажи-скажи, Пугаченька Емельян Иваныч,
Много ли перевешал князей и боярей?»
«Перевешал вашей братии 707 тысяч, спасибо тебе,
Панин, что ты не попался, я бы чину прибавил,
спину-то поправил, на твою бы на шею ворованы вожжи…»

и так далее. Дело тут происходит в Царицыне.

Но, между прочим, к царице-европейке, которая до вольных людей и на Нижней Волге добралась, это название не имеет никакого отношения. Здесь — татарский корень. Предполагают, что он произошел от слова «сари-су» — желтая река (на наш манер — Царица, она впадает в Волгу возле Волгограда) или «сари-чин» — желтый остров. А русские потом на слух «исправили».

С какой скоростью течет жизнь? — Волга угрожает Карпатам — Коса, которая «подкосила» Саратов — Теплоходное счастье

СаратовВиктор Грицюк: Теплоход движется по Средней Волге со скоростью 26 км/ч. По ощущению — приблизительно такова и средняя «скорость» человеческой жизни в среднем ее течении. Волгоградские берега бледнеют и теряют контуры в пространстве и памяти. Крутой склон по левую сторону нашего движения словно срезан под ровным углом в 45 градусов чьей-то невидимой рукой (на самом деле это явление обусловлено трением глин и песков: речная волна подмывает до критического уровня берег, и он равномерно осыпается). А справа, наоборот, суша идет низко и полого. Широко известный средневолжский контраст: река течет как раз на границе двух земляных щитов, двух уровней высот, плавно сдвигаясь по мере «поедания» обрывов. Таким образом, она постоянно сдвигается к западу, причем в геологических масштабах довольно быстро. Уже в историческое время русло проходило так далеко от того места, где я теперь плыву, что было бы и не видно воды за горизонтом. Так, глядишь, лет за миллион и до Карпат дойдет…

И уж гораздо раньше вода слизнет одинокий поселок на высоком берегу, исчезающий из поля моего зрения в гаснущих сумерках этого дня. С Волги просматривается весь цикл жизни «людей реки» — от первой до последней черты. Вот маленький домик фельдшера, в котором все начинается. В середине — лодки, рыбалка (летняя и зимняя), романтические прогулки — вон по той тропинке над водой, свадьба — вон в той церкви. И в конце — скромное кладбище с голубыми оградками, чуть поодаль. Жизнь течет параллельно реке. Утверждают, что выражение «с тех пор много воды утекло» происходит именно из Поволжья.

Евгений Рейн: Уже издалека можно видеть на возвышенном берегу множество церквей и строй каменных зданий. Саратов был когда-то губернским городом, крупнейшим на средней Волге, благодаря, как водится, торговле. И все шло хорошо, пока речной флот оставался относительно малотоннажным. А потом пришла индустриальная эпоха и географическое обстоятельство, которое раньше считалось саратовским преимуществом, обратилось против города. Дело в том, что он отделен от Волги длинным песчаным полуостровом, или косой. За ней легкие старинные суда надежно укрывались от превратностей течения. Большим пароходам коса сделалась лишь помехой, и коммерческое первенство мало-помалу перешло к Нижнему Новгороду.

Неудивительно, что Саратов «приуныл», пообветшал. Однако историческая судьба решила продолжить с городом парадоксальную игру, теперь, наоборот, обратив ему во благо роль весьма невыигрышную. Еще при Романовых он получил известность как пункт «мягкой» политической ссылки, место, так сказать, не столь отдаленное (большевики, кстати, тоже использовали его в этом качестве). В результате образовались прочные культурные традиции, и саратовская земля обрела репутацию интеллигентной. Тут — родина Чернышевского, Яблочкова (того самого, который до сих пор «борется» с Эдисоном за патент на электрическую лампочку), Федина и Лидии Руслановой.

Волга выше Саратова заметно сужается (точнее, это просто заканчивается Волгоградское водохранилище) и теряет на какое-то время свое неброское патриархальное обаяние. Как будто перетекает из одной эпохи в другую: если раньше мимо нас проплывал рубеж XIX и ХХ столетий, то теперь на траверсе — все больше хрущевско-брежневское наследие.

Вот, к примеру, показался в поле зрения Вольск, придавленный к земле трубами гигантского цементного завода и накрытый такой дымовой завесой, под которой можно было бы спрятать весь речной флот нашего могучего государства. Представляю, как там дышится.

А у меня на корабле дышится чудесно. Еще не совсем стемнело, и воздух на краткое время сделался сиренево-перламутровым. В сумерках мерцают костры на берегу. Садишься в шезлонг, закуриваешь и думаешь о чем-то необязательном. Из корабельного бара доносятся любимые танго моей молодости, мелодии Вертинского и Высоцкого. Это и есть счастье, другого — я не знаю. Сиди, вспоминай…

Жигулевское пиво — «Аттракцион» «На дне» — Демография по-самарски — Иосиф Сталин как орудие рекламы

Самарский пивзаводЕвгений Рейн: …Страшно подумать — это было в 1959 году. Над головой стояла Большая Медведица, прожекторы освещали водоворот пены, взболтанный мощными винтами знаменитого лайнера «Россия». Денег у нас, студентов, тогда хватило только на палубный билет и ежедневные «макароны по-флотски» в корабельной столовой. Между прочим, очень вкусная еда, если ее правильно приготовить. Ну и еще на родное советское жигулевское пиво. Тоже отличное.

Виктор Грицюк: Когда-то Самарский пивоваренный завод принадлежал некоему австрийцу по фамилии фон Вакано. Два года назад в архивах был найден его рецепт пива, и по нему снова стали варить пенный напиток. На этикетках — респектабельное «старорежимное» лицо с усами, а само пиво в городе пользуется заметным успехом... Однако флагманским продуктом местного завода все равно остается жигулевское.

Вся длинная, хорошо обустроенная набережная, как коростой, покрыта пивными забегаловками. Но главный пивной «аттракцион» — место с литературным названием «На дне», куда фирменный самарский напиток поступает прямо с завода — по трубе. Откачать литр из пивопровода в собственную емкость стоит 13 рублей. После чего неплохо запастись также недорогой сушеной волжской рыбкой — и вперед, на прогулку по красивому, элегантному, хотя и несколько пыльному мегаполису (его население превышает 1 млн. 200 тыс. человек). С тех пор как город отказался от имени Валериана Куйбышева, он серьезно обратился лицом к новым веяниям. Обстроился дорогими «евродомами», церквями и часовнями. Последние, как правило, возводятся на местах каких-либо трагических событий. Стоит, например, часовня на месте сгоревшего в 1999 году областного управления милиции: тогда в пламени погибло почти 60 человек.

Набережная Самары любимое место встреч молодежиСтайкой пестрых райских птиц по высокому берегу Волги снует на роликах и скейтбордах взад-вперед новое самарское поколение. Много барышень лет четырнадцати от роду — в «мое время» они считались бы маленькими девочками, которых страшно отправить одних в магазин. А у этих на лицах отчетливое: «Мне никто не нужен». Но девочки, конечно, ошибаются— в нынешнюю эпоху так же, как в любую другую: пройдет лет пять, и они переместятся «на променад», где двадцати-двадцатидвухлетние жительницы Самары, разодевшись в пух и прах (но уже в соответствии с новыми возрастными запросами), допоздна, словно где-нибудь в Риме, гуляют с детьми. Кто — с одним, большинство — с двумя, а некоторые — уже и с тремя. Мне известна среднероссийская демографическая статистика. Но — на глаз, во всяком случае, поволжская «столица» ее опровергает.

Столицей, причем вполне официальной, Самара однажды действительно чуть не стала. 15 октября 1941 года Государственный Комитет Обороны решил переместить в Куйбышев все властные органы в случае, если немцы все-таки возьмут Москву. Верховному главнокомандующему на глубине 37 метров был вырыт бункер (для сравнения: последнее берлинское убежище Гитлера уходило под землю всего на 16 метров). Говорят, он способен выдержать прямой удар современной атомной бомбы.

Евгений Рейн: За посещение этого монстрозного сооружения берут почему-то 600 рублей. Четыре года назад я побывал в нем абсолютно бесплатно.

Видимо, товарищ Сталин вырос в цене, и Самара это «чувствует». Она эффективно эксплуатирует его в рекламных целях. Усатая физиономия фигурирует на лобовых стеклах маршруток, на витринах киосков, в кафе. Даже наши попутчики-немцы, не морщась, пьют «жигулевское» под портретами генералиссимуса, видимо, побаиваясь, как бы им не припомнили их фюрера.

Ну, да черт с ними обоими. В городе действительно много милого, симпатичного, ностальгического. Особенно хороши бывшие купеческие особняки, есть даже несколько настоящих шедевров модерна.

Вообще, Самара, насколько я могу судить, представляет интерес не только для «чистых» искусствоведов, но и для коллекционеров. Нигде на Волге я не натыкался на столько любопытных артефактов в антикварных лавочках. Да и просто на набережной, между лотками с воблой и семечками, можно по сходной цене приобрести довольно ценную икону, шкатулку, медальон, в общем, всякую железную, медную и бронзовую старину. Если бы в соседних Жигулевских горах все еще гнездились разбойники (раньше их там было пруд пруди, даже свое название гряда унаследовала, говорят, от налетчика Жигулина), они бы тогда нашли здесь чем поживиться.

В каком городе родился Карамзин? — Замкнутый ленинский круг — Симбирск праздничный — Родина национального характера

Виктор Грицюк: Утренний Ульяновск, по-старому — Симбирск, совсем невзрачен с реки. Только поблекшая надпись цветами на склоне «Ленин», громоздкий мост и ломаный контур домов поверх берега, из которого, как единственный тупой клык в беззубом рту, торчит квадрат гостиницы «Венец».

Евгений Рейн: С Венца — крутого взгорья над Волгой — и начался в 1648 году Симбирск-городок. Тогда по приказу Алексея Михайловича сюда прибыли окольничий Богдан Хитрово и дьяк Григорий Кунаков «для оберегания от приходу ногайских людей и строения новых городов и засечных крепостей». Вырос на холме, как полагалось у русских, кремль, но теперь от него не осталось и следа. Точно так же, как выветрилась память о пребывании в Симбирске многих общенациональных знаменитостей. Монументальная фигура Владимира Ульянова (Ленина) заслонила собой все и вся. До недавних пор, не исключаю, даже в школьных учебниках писали, что Карамзин «родился, жил и работал в Ульяновске».

Когда после падения СССР фигура вождя была десакрализована, оказалось, что городу уже нечего показать приезжим, кроме связанных с ним мемориальных мест. Иное дело, что сам город утратил пиетет по отношению к своему беспокойному уроженцу и мемориал Ильича переживает не лучшие дни. Проще говоря, бедствует. Набор товаров в музейной лавке разбавлен всем известными «октябрятскими» значками и несколькими томами некогда безбрежной советской ленинианы. От растерянности я купил (очень дешево, впрочем) книгу управделами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича «Наш Ильич» и освежил в памяти незаурядную, мягко выражаясь, историю о том, как «наш Ильич» в голодном 1919-м (!) хитростью заставлял капризных детей хорошо есть.

А между тем Симбирск отнюдь не убог историко-культурно. В нем, как я уже говорил, вырос Карамзин. Николай Языков, проживая в доме своего брата Петра (тут сейчас библиотека), написал известную «Молитву»:

Пусть, неизменен, жизни новой
Приду к таинственным вратам,
Как Волги вал белоголовый
Доходит целый к берегам!

Пушкин здесь разгонял скуку сбором материалов к «Истории Пугачевского бунта» (а сам Емелька-разбойник провел несколько месяцев 1774 года в подвале городской тюрьмы). Наконец, Симбирск подарил стране чуть ли не самый характерный, выразительный ее типаж. Где-то недалеко от города находилась Обломовка, имение ленивого, доброго и совестливого барина Ильи Ильича… Жил ли когда-нибудь подобный барин на самом деле, сказать нельзя, но придумавший его Иван Александрович Гончаров жил, и именно в Симбирске. Дом его не сохранился, но еще в 1916 году власти города посвятили писателю музей, действующий и по сей день. Здание, специально для музея построенное, парадоксально для средневолжского городка. Как экзотический павлин среди сорок, оно блещет архитектурной эклектикой, смешавшей мотивы готические и мусульманские.

Между крестом и полумесяцем — Кодекс молодого казанца — Быть или не быть Яналифу? — Как стрелялся Алеша Пешков — Нижний Новгород, третья столица России? — Как заработать чтением на хлеб с колбасой?

Основной православный храм мусульманской Казани — Петропавловский собор Виктор Грицюк: Ночью незаметно мы миновали невидимую границу христианства и ислама. К речному вокзалу Казани причаливаем на рассвете, пропетляв заливчиками с портовыми сооружениями по берегам, напоминающими застывших марсиан Уэллса. Утро, но уже многолюдно, и всюду кипит работа, будто тысячи человек вышли на стихийный субботник. Казань, словно Москва середины 90-х, вся превратилась в стройку. Визжат дрели, самосвалы месят грязь, бубнят отбойные молотки, срочно завершаются ремонтные работы, все перекопано и укутано в леса. И под землей столице Татарстана нет покоя от людей — там роют метро, поэтому улица под тобой гудит, словно в преддверии землетрясения. (Город готовился к своему тысячелетнему юбилею — читайте о нем в рубрике «Досье» сентябрьского номера «Вокруг света» за текущий год. — Прим. ред.)

Многое уже готово, в том числе новый пешеходный «Арбат» (отреставрированная улица Баумана), которым Казань обзавелась на модной нынче волне. Из замысловатых фонтанов с птичками бежит вода. Подальше — бронзовая карета екатерининского типа со ступеньками, но без лошадей, где принято фотографироваться и назначать свидания. Довольно строго дело обстоит, однако, с поцелуями — редко увидишь, чтобы местные парочки вели себя свободно на людях (приезжим, конечно, закон не писан). Получается забавно: с одной стороны, и мобильная связь, и дырявые джинсы, и певица Алсу, и все, «как в Европе», с другой — почитание традиций, новая мечеть и сказочная древняя башня Сююмбеке за кремлевскими стенами. Непросто быть современным европейцем, оставаясь при этом мусульманином. Но казанцы, по моему наблюдению, справляются благодаря добродушию и чувству меры. Видимо, долгое нахождение в составе сперва христианского, а затем безбожного государства научило их находить компромиссы в вопросах веры и образа жизни. Если вы, например, захотите увидеть костяные и медные изделия или обливную керамику Волжской Булгарии XII века, а также татарское искусство позднейших времен, ступайте в Национальный центр «Казань». Если вас интересует общемировой культурный контекст, в котором татарское искусство занимает свое место, лучше отправиться в Музей республики, там есть все, от мечей викингов (любопытно, как их занесло на Среднюю Волгу?) до монгольских кочевых юрт, — всего 600 тысяч единиц хранения. Есть там и обычная на вид пишущая машинка. Вроде бы все буквы знакомы — по большей части они латинские, некоторые с дополнительными закорючками — а в сумме получается яналиф. Этот новый алфавит для татар (в переводе на русский так и есть: «новый алфавит») придумала группа казанских ученых, вдохновленных энтузиазмом первых лет революции. С 1928 по 1939 год он официально действовал в республике. Потом авторам пришлось туго. А чем история заканчивается, вы догадываетесь. На правительственном уровне в Татарстане ведутся дискуссии о внедрении новой старой письменности.

Евгений Рейн: Вторая после Кремля главная достопримечательность Казани — знаменитый университет, где учились или преподавали «все», от Аксакова и Льва Толстого до Лобачевского и опять-таки Ленина. Чтобы обойти его весь, нужно несколько дней, поэтому я ограничился библиотекой, с которой, собственно, все и началось. В 1799-м — году рождения Пушкина — в Казань на восемнадцати подводах привезли четыреста двадцать девять пудов книг, принадлежавших князю Потемкину-Таврическому. Богатство это он, собственно, и завещал университету, только не Казанскому, а Екатеринославскому (Днепропетровскому посовременному), то есть оставил городу, основанному им самим. Но Павел I отчего-то решил «одарить Волгу в ущерб Днепру». Возможно, чтобы придать основанию российского учебного заведения на мусульманских землях символический примиряющий смысл: жемчужиной потемкинской коллекции считалось старинное Пятикнижие Моисея, написанное на 50 телячьих кожах. Ведь этого пророка, как известно, чтут последователи и Христа, и Магомета…

И вообще в мире не много найдется городов, где так интенсивно переплетались бы традиции двух крупнейших мировых религий — разве что еще Севилья и Гранада. Причем, в отличие от последних, Казань всегда оставалась веротерпимой. Даже при Грозном здесь не преследовали за веру, а Екатерина II вообще велела содержать на государственные средства Магометанское духовное управление. Строительство мечетей здесь никогда не прекращалось, как, впрочем, и возведение православных храмов. Отсюда эта сказочная пестрота, смешение стилей, изменчивость и некоторое лукавство душевных устоев, специфическое казанское — «вавилонское» одиночество, о котором, среди прочих, писал и «буревестник революции». В этом городе юный Алеша Пешков, по собственному признанию, «ощутил усталость души и едкую плесень сердца», вследствие которых пытался застрелиться на берегу волжского притока — речки Казанки…

Вид на Казанский кремль со стороны реки Казанки

Виктор Грицюк: Так и не сбылась моя сумасбродная мечта — пощупать в музее Максима Горького исторические розги, которыми ему в детстве безуспешно пытались вправить мозги. Как раз в тот день, когда мы добрались до Нижнего, музей оказался закрыт.

А наш дальнейший путь лежал мимо острова Свияжска, где русские дружины под командой Грозного и Курбского готовились в специальном деревянном городке к штурму Казани. Городок с 18 башнями, семью воротами, царским шатром, самобойными часами, походными церквями и прочими потрохами перед тем всю зиму 1550/51 года строили за 1 000 километров отсюда, в Угличском уезде, потом в разобранном виде сплавили вниз по Волге и заново установили.

Мимо Чебоксар с единственным, наверное, в мире мысом имени Любви, мимо Васильсурска и Козьмодемьянска, где на Волгу выходит Республика Марий Эл, «Нижний Новгород» проследовал в Нижний Новгород, сердце Волги, где главная река принимает в себя Оку (самый красивый в мире вид). Здесь замысловатыми восьмерками извивается по крутому склону знаменитая Чкаловская лестница (а венчает ее монумент самому летчику). Здесь кирпичные стены очередного волжского кремля элегантной лентой струятся между башнями, вторя изгибам холмов. Городской центр теперь уже, увы, неотличим от московского — с теми же супермаркетами и стеклянными конторами, с нищими и игральными автоматами, бистро и казино. И только Рождественская строгановская церковь (1719 года), цветастая и радостная, с картушами и завитками, напоминает о тех временах, когда купцы Строгановы и им подобные, богатея сами, обогащали и город, и старались, чтобы в нем и другим жилось не хуже, чем в столицах.

Нижний НовгородЕвгений Рейн: Очевидно, именно благодаря всем этим Рукавишниковым, Строгановым, Переплетчиковым Нижний — пожалуй, единственный из всех волжских городов — не производит провинциального впечатления. В нем чувствуются энергия, ритм, деловитость — и в то же время отсутствие комплексов. Случайно встретившись с москвичом или питерцем, здесь не сдвигают угрюмо брови.

Некоторую трогательную старомодность можно обнаружить разве что в формально-почтительном отношении к классической культуре. Если у нас уже перестали стесняться своего равнодушия к «духовному» и утилитаризма в выборе развлечений, то на Волге — еще не совсем. Здесь в любом книжном магазине — на «парадном» месте Шекспир с Пушкиным и Достоевским (а также — по земляческому признаку Горький). А Донцова в дешевом переплете — где-нибудь подальше от кассы. Хотя покупают в основном, конечно, ее.

Кстати, в Нижнем я узнал удивительную вещь. В 1900-е годы если местный обыватель брал в библиотеке книгу, то по распоряжению специального попечительского совета купцов-филантропов ему бесплатно выдавали «к ней» кружку сладкого чая и ломоть пшеничного хлеба с колбасой. Хорошо бы восстановить традицию.

Почему все-таки люди не летают, как птицы? — Образ жизни плесских собак — Сколько в Костроме сусаниных? — Куда девается икра? — Рыбалка как разновидность терроризма

Здание пожарной каланчи и депо в Костроме (XIX век) Виктор Грицюк: За городом Минина, Чкалова и Горького начинается собственно «древняя Русь» — русская Волга в истинном историческом смысле. По берегам пятнышками окон среди зелени подмигивают деревушки. Закат. Желтая волна от корабля шипит сухо, как песок. В центре носовой палубы стоит один стул. Наверное — для меня…

Смотри и запоминай, как проплывает мимо в сумерках задумчивый Плес, основанный на Волге еще в 1410 году для защиты подступов к Костроме и Москве.

Я не раз бывал там и жалею, что сейчас корабль проходит мимо. Впрочем, такой махине здесь и причалить некуда: хлипкий дебаркадер болтается у набережной, словно не для того, чтобы к нему подплывали суда, а, наоборот, — чтобы сонное царство на берегу никто не тревожил. По Плесу никому не приходит в голову бегать — все только неспешно вышагивают, чтобы не выпасть из особого, как в пьесах Островского, течения времени. Надо непременно молча посидеть на высокой горке над Волгой, прислушиваясь к хозяйственному шуму из Заречья, к звяканью ведер, собачьему лаю, кудахтанью кур. Там, наверху, всегда ветрено, поэтому к описанным звукам добавляется шепот березовой листвы и мелодия дальних странствий внутри тебя. Знаменитое желание Катерины из «Грозы» — взлететь и унестись за поворот реки здесь, поверьте, всякому покажется естественным.

Евгений Рейн: Усадьба Александра Островского, в Щелыково между Плесом и Костромой, — самое дорогое для меня как для писателя место на Волге (с ним, правда, конкурирует Грешнево под Ярославлем, где жил почитаемый мной Некрасов, но до него мы еще не доплыли). И сама Кострома с «лица необщим выраженьем» мне дорога. Хотя бы тем, что на ее улицах то и дело по-прежнему попадаются типажи Островского.

Костромского крестьянина Ивана Сусанина тоже легко опознать во всяком встречном бородаче на костромской пристани — неудивительно, что нет недостатка в живом генетическом материале для идентификации недавней сенсационной археологической находки в здешних лесах. Один православный крест среди десятков католических вполне может указывать на того, кто отдал «жизнь за царя»…

Виктор Грицюк: Памятник Сусанину стоит не у Ипатьевского монастыря, от которого он увел поляков и откуда началось трехсотлетнее царствование Романовых, а между двух торговых рядов в центре города. Рядом, в соседнем сквере, — помпезный памятник Ленину, с напряженно откинувшейся назад фигурой, чтобы уравновесить непропорционально огромную «указующую» руку. Два памятника героям, заведшим людей на погибель. Правда, один все же иностранцев, а другой — соотечественников...

Евгений Рейн: А еще рассказывают, что до Костромы и Ярославля по Волге раньше поднимался осетр, выше к истоку не приближаясь. Вообще-то я питал надежду отведать в нынешней поездке икры. Но это оказалось невозможно, а точнее — бессмысленно, поскольку всюду вдоль Волги всемирный деликатес заключен точно в такие же баночки и стоит ровно столько же, сколько в ближайшем к моему дому московском магазине. С тем большей завистью читаю в воспоминаниях художника Константина Коровина: «Проходя мимо бочек и всюду наваленного товара, мы подошли к рыбной лавке. Лавочник по приказанию Шаляпина взял ножик, вытер о фартук и вытянул осетра изо льда. Осетр открывал рот. Лавочник бросил его на стол и полоснул ножом по животу. Показалась икра. Лавочник выгреб ее ложкой в миску, поставил миску и соль в бураке перед Шаляпиным и подал калачи. Шаляпин щепотью посолил икру в миске и сказал:
 — Ешь, вот это настоящая.
Мы ели зернистую икру с калачом.
 — Это еще не белужья, — говорил Шаляпин, откусывая калач. — Настоящая-то ведь белужья, зернистая.
 — Белужьей нет, — сказал рыбник. — Белужья боле за границу идет. Белужья дорога. У нас белужьей не достать. В Питере, Москве еще можно…»

Виктор Грицюк: Боюсь, что скоро даже на самых богатых волжских участках, в дельте и пойме, природа устанет рожать на погибель, и только жабы будут населять пустую воду. Приезжие рыбаки до упора процеживают реку, а столичные охотники, будто в пылу битвы, не жалеют патронов. Ночью жутко идти по степи: стреляют с лодок, из засад, от машин со включенными фарами. По камышам гоняют лис и кабанов. Счет убитым уткам у каждого «бойца» идет на сотни. За удалой канонадой никто не заглянет в Красную книгу.

А тем временем в той же Костроме уже нет развесной икры. Есть новое кафе с полумраком, хлебом и сыром за 15 рублей. Рядом — двухэтажная гостиница, а в 50 метрах от главных монастырских ворот — новый, с иголочки, словно выпрыгнувший из дорогого столичного каталога, особняк. Он так контрастирует с общим состоянием городского пейзажа, что я решил узнать, кто владелец. Расспрашивал рассеянного мужика, возившегося у мусорных баков рядом с новым домом, тот говорит: художник живет. У художника — рыжая борода. Наезжает редко. Еще несколько подробностей добавил продавец сувенирных «древностей» на туристической автобусной площадке: художник, мол, очень талантлив и хорошо продается на Западе. Но здесь его картин никто не видел. Однако сам дом после смерти удачливого мастера, говорят, отойдет монастырю.

«Ансамбль «Березка» В «живой природе» — За что Райнер Рильке любил Ярославль? — Как покарали колокол — Неуловимый бородач

Часовня Александра Невского в Ярославле Виктор Грицюк: Тишайшему краю, Верхней Волге, конечно, больше везет с экологической безопасностью, чем пойме, — здесь традиции «террористической» охоты и рыболовства не сложилось. Его патриархальные приметы — монастыри и храмы, иконы и чудеса. Только на Верхней Волге (а именно в Ярославле) мне приходилось видеть и слышать, как белокурые девушки «в живой природе», а не в ансамбле «Березка» поют старинные песни, присев на скамейку над водой.

Есть еще здесь дивные места, такие как Тутаев, например. Ежегодно в июле вокруг городка с крестным ходом обносят старинную чудотворную икону 2х3 метра. Сменяя друг друга, ее несут на плечах крепкие мужчины. А дети бегут впереди, разбрасывая цветы по асфальту. Остановки — в доме престарелых, в больнице… Полный круг занимает около четырех часов и заканчивается, где и начался, — у церкви. Там под открытым небом набожных волжан ожидают длинные столы. Разносолов немного, но всегда хватает, несмотря даже на то, что присоединиться к трапезе может любой желающий. И его никто не спросит, православный ли он, русский ли, коммунист или олигарх. Райнер Мария Рильке 100 лет назад был так покорен местными обычаями, что перевел потом на немецкий «Слово о полку Игореве», найденное в Спасо-Ярославском монастыре графом Мусиным-Пушкиным. С тех пор минул весь жуткий ХХ век, но — трудно поверить — все осталось, как было. Вот, скажем, Углич известен в летописях с 937 года, а уровень жизни, кажется, мало изменился.

Конечно, в самой центральной своей части и он немного приукрасился. Заговорил на иностранных языках с цветастых новых вывесок магазинов. Обновляется Воскресенский монастырь: во дворе рабочие раскидывают чернозем, а женщины в скромных платочках ровняют новые клумбы по веревочкам. Заново побелена Успенская Дивная церковь (1628 года) с тремя высокими шатрами на четырехгранных постаментах. Ничего выдающегося в Угличе не случается. Заурядную новость, вроде кражи в продуктовой палатке, обсуждают неделями. Похоже, в последний раз значительное событие произошло здесь 15 мая 1591 года, когда загудел, возвещая об убийстве малолетнего царевича Димитрия, колокол. На несчастном «инструменте» и отыгрались: по распоряжению следственной комиссии били его плетьми по бронзовым бокам и сослали в Сибирь. Впрочем, в 1892 году о колоколе кто-то вспомнил. Его реабилитировали, вернули в Углич, и сейчас он молча висит на бревенчатой раме внутри пятиглавой церкви Димитрия на Крови.

Из «достопримечательностей» в городе имеется рынок, когда-то считавшийся крупнейшим на Верхней Волге. Сейчас он, как и любой другой, завален китайским ширпотребом, литовскими и польскими продуктами, сомнительного вида одеждой и обувью. Редкие крестьяне с парным мясом, творогом и молоком жмутся по углам. Вечные старушки продают кондовые вещи минувшей эпохи, «наследство» давно умерших мужей: майки, свитера и ботинки фабрики «Скороход» на микропоре. А торговки зеленью, рассадой и цветами вообще вытеснены за ограду. Да остались еще традиционные для Углича часы и сыр.

Евгений Рейн: Часов уже нет — ни «Звезды», ни «Волги», ни «Чайки». Часовой завод, бывший градообразующим предприятием советского Углича, остановлен, что и породило основной вал безработицы. И сыр «Угличский», и одноименную минеральную воду вы напрасно будете спрашивать в магазинах. Из старых фирменных знаков города «в строю» остается только ГЭС.

Но город приятно поражает неспешностью и дружелюбием своих жителей. Не успели они пока озвереть в своей глубинке. Делить тут и приватизировать особо нечего. Нет ни нефти, ни газа, ни золота. Зато есть пиво. Одних оно губит, а другим — подбирающим пустые бутылки после туристов, помогает выживать. Жители тащат их в огромных мешках и пакетах, прогибаясь до земли.

Путешествие окончено, путешествие продолжается…

Евгений Рейн: Как говорили в древнем Китае, даже дорога в тысячу ли имеет последний шаг. «Нижний Новгород» идет по каналу имени Москвы. Зрелище довольно унылое: плоские берега, желтоватая водичка. Издалека открываются пригороды столицы — Химки или Митино, если не ошибаюсь. Вот уже подали трап…

Виктор Грицюк: И все же жаль, что до волжского истока не доберется ни один начиненный туристами белоснежный корабль. Впрочем, так, очевидно, и должно быть: ведь речь идет о русском Ниле, а место, где берет начало Нил, по законам жанра должно быть сокрыто, чтобы каждый нашедший его мог чувствовать себя Ливингстоном.

Пусть здесь выглядит все скромно: камень с надписью и маленькая часовня на мостках, где в огороженном перилами колодце бурлит коричневатая вода (крестьяне зовут такой ключ «кипуном»), но возникает сильнейшее желание опустить в нее руки и ощутить начало струй.

Обязательно надо омыть лицо, напиться и набрать с собой воды в бутылке из-под «вражеской» пепси-колы, чтобы дома, в далеком городе, разлить реку по рюмкам и предложить тост друзьям. Обязательно надо постоять на первом, трехметровом мостике через Волгу-ручеек, поглядеть вниз и помолчать, мысленно представив себе долгий путь легких этих вод до самого Каспия.

Фото Виктора Грицюка

Просмотров: 11307