Прощание с монументальностью

01 ноября 2003 года, 00:00

В послевоенные десятилетия Ленинград вырос в десятки раз. Огромные «спальные» районы новостроек окружили исторический центр, который как будто «сжался», заняв меньше одной десятой территории города. Но еще больше изменилась в эпоху хрущевской «оттепели» жизнь горожан. Город медленно обретал историческую память. И еще живы были люди, не понаслышке знавшие «серебряный век» петербургской культуры. Город 1960—1970-х годов мы увидим глазами литературоведа Лидии Яковлевны Гинзбург.

Юбилейный проект «Санкт-Петербург. 1703—2003» наш журнал осуществляет совместно с Международным благотворительным фондом имени Д.С. Лихачева.

«...В XIX веке поколения обгоняли поколения с удивительной быстротой... Шестидесятники рассматривали людей 40-х годов как обитателей другого мира». Написав эти строчки, она задумчиво посмотрела в окно, упиравшееся в стену соседнего здания. Она любила свой дом, если этим словом можно было назвать две комнаты в коммунальной квартире на канале Грибоедова. Коммунальный быт ее не угнетал. Соседи попались приличные, а главное — так жили в то время многие питерские старухи. К ней не подходило слово «старая дама». Она была «старухой», на крайний случай «старушкой». И это хоть и заглазное, но известное ей прозвище не казалось обидным. Ведь судьбу человека решает не физическая, а гражданская старость. А для людей, адекватно воспринимающих настоящее и будущее, она может отдаляться до бесконечности.

Так размышляла в первые дни хрущевской «оттепели» питерский литературовед, эссеист, прозаик Лидия Яковлевна Гинзбург. Тогда, в 1954 году, она вдруг почему-то задумалась о том, что может роднить людей разных возрастов. Возможно, это было своеобразное озарение, предвидение того, что в стране, в Ленинграде должна зародиться некая новая человеческая общность.

Лидия Яковлевна Гинзбург Вехи ее жизни. Лидия Яковлевна Гинзбург родилась в Одессе в 1902 году и в город на Неве приехала в возрасте 20 лет. Личность юной одесситки сформировалась под влиянием литературной вольницы 20-х годов. В числе ее знакомых были К. Чуковский и 0. Мандельштам, А. Ахматова и В. Каверин, В. Маяковский и Ю. Тынянов. Лидия Яковлевна сроднилась с холодным и прекрасным Петроградом-Ленинградом и пережила вместе с ним многие испытания. В 1933 году Гинзбург подверглась двухнедельному аресту как социально неблагонадежный элемент. Во время войны она безвыездно оставалась в городе, голодая, как и все его жители. В страшное время «Ленинградского дела» Гинзбург не допускали преподавать в ленинградских вузах. Работа для нее нашлась лишь в Петрозаводске. В конце 1952 года над Лидией Яковлевной нависла реальная угроза оказаться в заключении. Наряду с делом «врачей-отравителей» спецслужбы разрабатывали дело «о еврейском вредительстве в литературоведении». И только смерть Сталина спасла ее от почти неминуемой гибели. Лидия Яковлевна прожила в Ленинграде 68 лет, умерла она в июле 1990 года.

Действительно, на рубеже 50—60-х годов века двадцатого вновь появилось поколение «шестидесятников». К нему принадлежали Б. Окуджава и Э. Неизвестный, Е. Евтушенко и А. Солженицын, А. Вознесенский и А. Тарковский, М. Хуциев и Р. Рождественский, и многие другие представители интеллектуальной элиты, близкие друг другу не столько по возрасту, сколько по духу.

Иосиф Бродский А сколько питерцев без ложной скромности говорили про себя: «Я сам такой шестидесятник...». Вот молодые — Иосиф Бродский и Андрей Битов, Анатолий Найман и Евгений Рейн, Александр Кушнер и Глеб Горбовский, Яков Гордин и Александр Городницкий — они свободны и ироничны, они благородно идеалистичны и раскованно демократичны, непримиримы и романтичны. Но это не заслуга физической молодости. Евгений Шварц и Вадим Шефнер, Даниил Гранин и Александр Володин, Николай Акимов и Георгий Товстоногов тогда, в конце 50-х — начале 60-х годов, уже вполне зрелые люди, но молодая романтика и надежды на перемены объединяли их с юным поколением.

Этими же чувствами была проникнута и Лидия Яковлевна. Она просто физически ощущала стремительное развитие событий. На ее глазах менялся и привычный облик строгого и всегда прекрасного города на Неве.

Первым признаком новой, хрущевской, эры в истории града Петрова стала «десталинизация» ленинградской архитектуры. Все началось с обрубания лишнего. В декабре 1954-го Хрущев задал советским зодчим изрядную трепку за «излишества и индивидуализм», столь характерные для «сталинского ампира». В ноябре 1955-го эта волна докатилась и до Ленинграда. Здесь борьбу с «излишествами» развернул хрущевский выдвиженец Ф.Р. Козлов. Начал он с разноса известных ленинградских архитекторов В. Каменского, 0. Гурьева, Ю. Мачерета. Их обвинили в стремлении «идти по пути ложного украшательства и недопустимых излишеств, пренебрегая интересами государства, интересами людей, для которых они строят». Все с ужасом ждали «оргвыводов», поскольку сталинское время еще не было забыто. К счастью, они не последовали. Но вот проект застройки проспекта им. Сталина был существенно откорректирован и упрощен.

Выставка в ДК «Невский», 1975 г.К этому событию Лидия Яковлевна отнеслась достаточно равнодушно, но исчезновение после XX съезда КПСС с карты города самого проспекта имени «вождя всех народов» явно пришлось ей по душе. Магистраль была переименована в Московский проспект. В это же время растворились и вертикальные доминанты, свидетельствовавшие о незыблемости сталинизма на берегах Невы. Быстро демонтировали изваяния вождя на Поклонной горе, у Балтийского вокзала и в конце проспекта Обуховской обороны. С памятником же на Средней рогатке и вовсе произошел курьез.

Въезд в город со стороны Москвы был декорирован фигурами двух вождей — Ленина и Сталина. После снятия скульптуры Сталина бронзовый Ленин еще какое-то время показывал на пустой постамент напротив. И, видимо, поэтому в скором времени были ликвидированы и постамент, на котором прежде стоял Сталин, а затем — и явно осиротевший Ленин...

Новый ритм городской жизни тех лет определило открытие в 1955 году Ленинградского метрополитена. И внешний, и внутренний декор первых станций — площадь Восстания, Кировский завод, Автово — и некоторых других были еще по-сталински монументальны и помпезны. «Роскошь» подземного города, феноменальная глубина эскалаторных шахт образца того времени породили новую традицию. Посещавшие город высокопоставленные зарубежные гости считали своим долгом не только наведываться в традиционные места паломничества — Эрмитаж и Русский музей, но и обязательно спускаться в метро. Этот вид транспорта пришелся по душе и рядовым ленинградцам. Появление на городских улицах больших букв «М» создавало ощущение равенства со столицей, где метро было еще до войны. Молодежь стала назначать свидания на станциях метрополитена.

Казалось, власть хочет реабилитироваться в глазах ленинградцев и за муки, которые они претерпели в дни блокады, и за репрессии 40-х. Складывалось впечатление, что Москва явно заигрывала с «питерским» менталитетом. Во всяком случае, именно так расценили многие горожане, и в их числе ироническая «старуха» Лидия Гинзбург, весьма странное действо — празднование в конце июня — начале июля 1953 года 250-летнего юбилея города.

Во время юбилейных торжеств на Стадионе имени Кирова на стилизованном ботике под бурные аплодисменты трибун по искусственным волнам «проплыл» сам Петр I. Вдоль всего Невского на каждом втором фонарном столбе были укреплены трехъярусные паруса, напоминавшие о мечте царя-реформатора — добиться выхода страны к Балтийскому морю. Именно тогда с Нарышкина бастиона Петропавловской крепости вновь прозвучал выстрел полуденной пушки. Как дань петербургским культурным традициям было воспринято и запоздалое открытие, приуроченное к 250-летию, памятника А.С. Пушкину на Площади искусств.

Впрочем, «странный» тот юбилей был воспринят ленинградцами и как еще одно свидетельство новой, свободной жизни. А их, кстати сказать, было в конце 50-х не так уж и мало. В городе появились первые реабилитированные узники ГУЛАГа, тогда, например, из ссылки вернулся Лев Гумилев. Уже в 1955 году в Ленинграде прошла неделя французского кино, а спустя год с небольшим жители города познакомились с творчеством Федерико Феллини. Его ленту «Дорога» считал тогда необходимым посмотреть каждый «шестидесятник» — будь то юный Андрей Битов или уже убеленный сединами ученый-филолог Владимир Адмони. Люди буквально рвались на выставки Пабло Пикассо, проходившие в залах Эрмитажа. И среди них, конечно, была Лидия Яковлевна Гинзбург. Она прекрасно знала живопись начала века и была по-настоящему счастлива тем обстоятельством, что теперь импрессионистов и кубистов могут увидеть все ленинградцы.

Но, конечно, совершенно особые эмоции у нее вызывал взрыв поэтического творчества. В то время у Лидии Яковлевны появилось множество молодых знакомых, среди которых были ныне всем известные Александр Кушнер и Яков Гордин, и многие-многие другие талантливые люди.

Ленинград буквально бурлил поэтическими страстями. Молодые питерские литераторы сражались на знаменитых «Турнирах поэтов» во Дворце культуры имени Горького. Там блистали Горбовский и Рейн, Уфлянд и Соснора. Появлялся во Дворце и приезжавший из геологической экспедиции Городницкий, и совсем еще юный Бродский. Чье-то творчество Лидия Яковлевна принимала безоговорочно, а иные стихотворные опыты казались ей надуманно сложными.

Непримиримый дух молодых, их искания бесконечно импонировали Лидии Яковлевне. Но поскольку она была человеком реальным, вполне земным, то в жизни города 50—60-х замечала она и многие другие черты нового времени. Прежде всего — смену стиля повседневной жизни.

Преображался любимый ею Невский проспект, на который Лидия Яковлевна выходила каждый день, отправляясь или в Публичную библиотеку, или в Дом книги, или в издательства. На центральной улице Ленинграда появились новые персонажи. Первыми ласточками перемен стали так называемые «стиляги». Выглядели они примерно так: туфли на толстой подошве, пестрые носки, волосы, уложенные в виде кока а-ля Элвис Пресли, клетчатые пиджаки с ватными плечами и галстук, который за экзотическую расцветку получил название «пожар в джунглях». Надо сказать, что вид этих стиляг вызывал у Гинзбург скорее улыбку, чем раздражение, — ведь когда-то же и Маяковский щеголял в желтой кофте... А вот у городских властей на этот счет было совсем иное мнение. Они призывали всячески бороться с подобной «плесенью», «попугаями» и «тарзанами», отлавливать же их на Невском, называвшемся на сленге 50-х годов «Бродом», было поручено возникшим в 1954 году бригадам содействия милиции. Так что, «бригадмильцы» тоже были новыми персонажами на ленинградских улицах времен «оттепели».

К счастью, после прошедшего в Москве в 1957 году Всемирного фестиваля молодежи и студентов война с любителями пестрых одежд стала смешной и нелепой. Представители самой «прогрессивной молодежи» планеты, посетившие не только Москву, но и Ленинград, были одеты весьма живописно и раскованно. Кроме того, в те годы в Советский Союз хлынул поток импорта, в магазинах появились яркие китайские вещи. Многие ленинградцы с удовольствием оделись в плащи, платья и рубашки из поплина, снабженные этикеткой с надписью «Дружба».

Хотя действительно хорошо одетого человека на улицах Ленинграда в конце 50-х увидеть было сложно. Западная мода проникала сюда с весьма изрядным опозданием. Ленинградские модницы после триумфально прошедших а городе фестивалей французского и итальянского кино принялись копировать туалеты уже уходящего стиля «New Look», в котором явственно ощущались размах и солидность. Видимо, поэтому стиль этот приобрел и некоторый «официальный» оттенок. В ту эпоху на свет появился мужской советский «New Lоок»-набор, состоящий из весьма презентабельного бостонового костюма с широкими брюками, габардинового мантеля и широкополой шляпы — все квадратное и двубортное. Так вот, с его помощью яркий пример «хорошо одетого советского человека» тогда являл Фрол Романович Козлов. Ленинградцы отлично запомнили идеально отутюженный темно-синий костюм, белую рубашку с черным галстуком, на котором выделялась золотая с бриллиантом заколка, и завитые волосы первого секретаря Ленинградского обкома КПСС.

Однако истинным ленинградским «шестидесятникам» сей помпезный стиль был чужд. В те годы они находились под сильным влиянием романов Э.-М.Ремарка и Э. Хемингуэя. Их герои, столь несхожие с ходульными образами литературы соцреализма, привлекали многим, и в частности элегантной сдержанностью и изысканной небрежностью в одежде. Именно этому хотелось подражать. Складывалось впечатление, что в разгар «оттепели» на Невский проспект из-под книжной обложки вышли три товарища Ремарка. Чуть позже там же можно было увидеть своеобразных «двойников» персонажей романов «Фиеста» и «Прощай, оружие!» и даже «самого» Хемингуэя.

На Западе же в это время стремительно укорачивались женские юбки, суживались мужские брюки и носы обуви. И «очаровательные франты» 60-х годов с готовностью впитывали в себя дух отрицания в одежде всякой позы, помпезности и напыщенности, с которыми стойко ассоциировалось сталинское время, они так чужды были истинным «детям Петровым». Простота импонировала и «старухе» Гинзбург, воспитанной на авангардистской эстетике быта.

Лидия Яковлевна, как и большинство ленинградцев той эпохи, с симпатией относилась к внедрению в повседневную жизнь достижений науки. В эти годы благодаря тотальной химизации народного хозяйства горожане и горожанки приоделись в капроновые чулки и безразмерные носки, в прозрачные кофточки и блестящие рубашки из нейлона, в химический каракуль и плащи «болонья». Пристрастие к синтетической одежде стало у шестидесятников одним из законов элегантности. Жителям города крайне полюбились выставки «Синтетика в быту». Они восхищались игрушками из пенопласта и небьющейся посудой. В 1964 году на Ново-Измайловском проспекте был открыт специализированный магазин «Синтетика», где все это химическое великолепие продавалось в больших количествах. Гинзбург тоже не могла устоять перед соблазном приобретения вещей из новомодных материалов.

Рассказывают, что как-то в начале 60-х она с каким-то особым шиком несла из Гостиного двора красное пластиковое ведро с белой крышкой. Имевший странную треугольную форму сосуд казался ей непередаваемо авангардистским...

Приметы новой жизни. Неизбалованным системой фаст-фуда ленинградцам появившееся в годы «оттепели» гастрономическое изобилие казалось не только удобным, но и вкусным. В центре города было несколько самых известных магазинов полуфабрикатов. Особой популярностью пользовалась «Кулинария» при гастрономе № 1 («Елисеевском») на Малой Садовой. Там всегда стояли огромные очереди за печеночным паштетом и селедочным маслом. Самая же крупная домовая кухня в начале 1964 года открылась на улице Герцена в доме № 14. Общая площадь этого заведения общепита составляла 500 квадратных метров. Вообще каждого нормального человека радовало то обстоятельство, что в городе становилось все больше мест, где можно было на ходу перекусить. В 1958 году на углу Невского и улицы Рубинштейна открылось кафе-автомат. Радовали ленинградцев и пирожковые, самой популярной из которых была «Минутка» на Невском, 22, и чебуречные, появившиеся также и на окраинах города. Возникали в городе и совершенно новые заведения — молодежные кафе, задуманные как места отдыха. Здесь устраивались вечера поэзии, диспуты, конкурсы. И меню, конечно, было соответствующим — легкие закуски, пирожные, мороженое. Такой же легкостью отдавали и названия этих кафе — «Улыбка», «Лакомка», «Буратино», «Ровесник». Еще одним знаком свободы в повседневной жизни Ленинграда 50—60-х годов были, как это ни покажется парадоксальным, магазины, в которых спиртные напитки продавали в розлив. Многим ленинградцам до сих пор памятна знаменитая «Щель» неподалеку от «Астории», небольшой магазинчик «Вина—Коньяки» на углу Невского и Большой морской, «Коньяк—Шампанское» на Невском, рядом с Малой Садовой. Там подавали грузинский коньяк, полусухое шампанское, а еще — знаковый напиток хрущевского времени — коктейль с вполне ленинградским названием «Белая ночь».

Опять же, как, наверное, и все ленинградцы, Лидия Яковлевна не могла не заметить и реформаторских начинаний в сфере питания, проявившихся в годы «оттепели». В декабре 1954-го в Ленинграде открылись первые советские «супермаркеты», иначе говоря, магазины без продавцов.

В них же чуть позже появились автоматы для продажи папирос и спичек, газированной воды и молока, транспортеры для картофеля. Облегчилась и проблема покупки молока. В самом начале 60-х его стали фасовать в невиданные ранее бумажные пирамидки, произведенные на первом в стране Опытном молочном заводе-автомате в Красном селе. До этого времени молоко продавали в тяжеленных стеклянных бутылках — по 1 и 0,5 литра, которые потом полагалось сдавать. Симпатичными казались ленинградцам и появившиеся в городе в 1958-м домовые кухни — магазины полуфабрикатов, которые называли «Кулинариями». Сюда можно было заскочить по дороге домой и купить уже приготовленные голубцы, котлеты, запеканки и многое другое, что оставалось лишь подогреть и съесть.

Но вот молодая литературная поросль, с которой общалась Лидия Яковлевна, гораздо больше жаловала другие места. В сталинское время большим соблазном для обыкновенного ленинградца был поход в «Асторию» или в «Европейскую».

Обстановка здесь была достаточно чинная. Впрочем, общая демократизация жизни, характерная для времен «оттепели», медленно, но верно меняла и обстановку, царящую там, и состав завсегдатаев. В «Европейской» начала собираться ленинградская «богема» той эпохи. Не меньшей популярностью пользовался и филиал «Европейской», ресторан «Восточный», витрины которого выходили прямо на Невский проспект, прозванный в среде литературной молодежи «третьим залом Филармонии», поскольку находился он как раз между Малым и Большим ее залами.

Появились в Ленинграде и настоящие бары, где молодые интеллектуалы-шестидесятники могли, почувствовав себя героями романов Ремарка и Хемингуэя, порассуждать «о любви к маслинке в коктейле». Конечно, это была игра, и люди более зрелые, такие, как Лидия Яковлевна, не слишком нуждались в ней, и тем не менее они прекрасно понимали, что эти бары и кафе, эти коктейли и молоко в пирамидках, эти узконосые ботинки и туфли на шпильках — не что иное, как настоящая система знаков иной, свободной жизни, пришедшей в их город со столь долгожданной хрущевской «оттепелью».

Впрочем, Лидия Яковлевна Гинзбург — «старуха» и «мудрая черепаха Тортилла», как ласково и любовно называли ее молодые друзья, — по всей видимости, гораздо раньше, чем они, почувствовала и подбиравшийся холодок «тени» хрущевских реформ.

Не могла она не понимать, что едва ли не хамские идеологические проработки городской интеллигенции достаточно ощутимо «рифмовались» с явным зажимом в повседневной жизни. Безусловно, метро в Ленинграде радовало всех, но все же вряд ли стоило сносить ради сооружения выхода из него великолепную церковь, венчавшую ансамбль бывшей Сенной площади. Ленинградцы рвались приобрести вещи из синтетики, но, как правило, в свободной продаже были очень средние ее образцы. Не лучшим образом пахли в тепле этого самого метро шубы из искусственного, почти всегда черного меха — орлона, произведенного на Ленинградском заводе технического волокна. Трескались от мороза модные зимние сапожки из отечественных кожзаменителей.

Впрочем, к началу 60-х шестидесятники сумели-таки убедить властные структуры в том, что одетые в узкие брюки «нигилисты» вполне способны совершать подвиги во имя идеи. Интеллигенции стали вторить даже советские функционеры. Правда, делалось это в неуклюжей, политизированной манере. Невозможно без горькой иронии читать призыв, завершавший доклад о мероприятиях по перестройке работы Ленинградского Дома моделей, датированный 1961 годом, о необходимости «одеть ленинградцев, идущих в первых рядах строителей коммунизма, в добротную и красивую одежду!» Читатель вполне вправе задуматься над тем, что же предназначалось для «вторых рядов» тех же строителей? Так вот, им часто не доставалось ни модных узких, ни даже изрядно устаревших широких брюк. Неповоротливая легкая промышленность не поспевала не только за модой, но и за сменой сезонов. Осенью 1963 года в Ленинграде разразился кассовый кризис, вызванный переполнением магазинов устаревшими товарами.

Просчеты в реформировании пищевой промышленности и сельского хозяйства ленинградцы ощутили еще раньше. Уже к концу 50-х в рыбных магазинах Ленинграда опустели традиционные аквариумы. Сначала вместо живой рыбы их заполняли водорослями, а с начала 60-х перестали даже заливать водой. Постепенно стали исчезать из продажи рыбные консервы, равно, как и соленая, и копченая рыба. Зато на прилавках появилась так называемая «китовая колбаса» — некое изделие из перемолотого мяса кита, которое ленинградцы сразу же окрестили «никитовой колбасой».

Осенью 1962 года начались ощутимые перебои с хлебом. Чтобы как-то удержать ситуацию под контролем, власти приняли решение продавать в «одни руки» не более 2,5 килограмма хлебобулочных изделий — такая норма существовала в 1947-м, после отмены карточек. В следующем году хлеб в ленинградском общепите стал платным — по 1 копейке за кусок, независимо от веса. А в булочных города появились плакаты, всячески рекламирующие запеканки и торты из... черных и белых сухарей.

Донимала ленинградцев и вездесущая в то время «кукурузная эпопея». Им, видевшим на полях Ленобласти жалкие ростки «королевы полей», трудно было спокойно смотреть на появившийся на городских улицах плакат с надписью: «Кукурузе — полный ход!» На нем был изображен увенчанный красной звездой тепловоз в виде кукурузного початка, который тащил обычные вагоны. Главная героиня этого шедевра — железнодорожница на переезде сигнализировала не жезлом, а все тем же початком кукурузы. И уж совсем нелепым выглядело открытие в конце октября 1963-го на Невском проспекте, 136, кафе с многообещающим названием «Чудесница». Его посетителям предлагалось отведать «кукурузных» конфет, шоколада и даже вина. Правда, просуществовало это странное заведение сравнительно недолго — до октября 1964 года, иначе говоря, только до момента смещения Хрущева с высокого поста.

Новый жилой район АвтовоНе менее ощутимыми стали для ленинградцев и просчеты в жилищной политике 60-х годов. С лета 1957 года в городе начали массовое возведение пятиэтажных домов, квартиры в которых были предназначены «для заселения одной семьей».

Спичечные коробки «хрущевок» буквально зажали исторический центр града Петрова. В результате в черту города вошли такие районы, как Гражданка, Парголово, Ульянка, Лигово, бурно застраивавшиеся «пятиэтажками». Совмещенный санузел с сидячей ванной и без раковины, потолок высотой 2 метра 20 сантиметров, тонкие, почти «символические», межквартирные перегородки — вот реалии хрущевской жилищной реформы. Конечно, с ними соприкоснулись не только жители Ленинграда, но особенно нелепыми все эти архитектурные «новшества» выглядели в условиях «регулярного Петербурга». Его строгому духу совершенно не соответствовала система свободной планировки новых районов, унизительное единообразие панельных зданий, убогость внутреннего устройства квартир.

Уже через 2—3 года эти малометражки стали тесными и неудобными даже для бывших жителей коммуналок. В их игрушечных комнатках никак не могла поместиться массивная мебель старого образца. Не потому ли столь неуютно чувствовали себя в новостройках истинные питерские интеллигенты, настоящие шестидесятники.

Лидия Яковлевна Гинзбург почти с ужасом слушала рассказ о неудобствах, испытанных ее коллегами-филологами, супругами Тамарой Сильман и Владимиром Адмони. Они с большим трудом привыкали к своему новому жилью. Из-за низких потолков им пришлось расстаться со старинными книжными шкафами, а главное, с частью библиотеки. Невозможно было повесить и привычный для них абажур — его следовало заменить на так называемую люстру-тарелку в комплекте с жидконогим торшером. И так было у большинства новоселов. Пришлось и Лидии Яковлевне выехать из центра города — дом, в котором находилась ее коммуналка, понадобился Ленинградскому Управлению железных дорог — там разместили билетные кассы. Молодые друзья с трудом выбили для «старухи» однокомнатную квартиру на Муринском проспекте. Для нее началась эпопея «великого переезда», во время которого терялись вещи, книги, а главное — бесценные черновики, письма и наброски.

Телебашня...Происходило все это уже на заре новой, брежневской, эпохи. Над городом уже вознеслась 320-метровая телебашня. Уже был построен ленинградский «Дворец Съездов» — концертный зал «Октябрьский». И хотя это сооружение из стекла и металла с огромными витражными стеклами было лишено признаков сталинского ампира, выглядело оно в историческом центре Ленинграда все же достаточно странно.

К тому же времени монументальность сошла на нет и в облике первых лиц города. Вальяжного и одновременно кондового Козлова на главном партийном посту города сначала сменил сдержанно одетый человек с по-чеховски смешной фамилией — Толстиков, а затем — и вовсе непомпезный Романов. Впрочем, скромная внешность не мешала им быть жесткими и партийно-устремленными. На тот момент уже был осужден, выслан и готовился к эмиграции Иосиф Бродский...

Казалось, власти удалось сломить свободный дух ленинградских шестидесятников, в особенности же потому, что многие из них оказались оторванными от центра и запертыми в спальных районах новостроек.
Но попытка изжить питерский дух в новом жилом пространстве обернулась для властей совсем не тем, на что они рассчитывали. Выселенные на окраины и втиснутые в «стандартные индивидуальные квартиры», питерцы «изобрели» новую бытовую привычку. Отныне центром жизни для них стала кухня. Здесь не только готовили и питались всей семьей, но и принимали гостей.

На пяти стандартных квадратных метрах, между холодильником «Ленинград» и обеденным столом размером 60 на 70 сантиметров, на тонконогих табуретках шестидесятники могли, не опасаясь доносов, поговорить о делах насущных, попеть под гитару Окуджаву и Высоцкого и послушать «вражеские голоса». В «хрущевках», а потом и брежневских домах-кораблях набирала силу и крепла диссидентская субкультура, созвучная демократическим традициям петербургской интеллигенции...

Мудрая «старуха» Лидия Гинзбург оказалась провидицей. Питерское поколение 60-х годов XX века, как и столетие назад, опять считало людей не столь уж, казалось, далеких 40-х обитателями совершенно иного, помпезно-монументального, ушедшего мира. Сами же ленинградские шестидесятники — независимо от того, молодыми они были или старыми — были нацелены в будущее.

Сегодня в Петербурге нет памятника людям этого поколения. Более того, скоро сгинут «хрущевки» — самый яркий, пожалуй, знак 60-х годов. Но в городе на Неве навсегда останется «слово» — стихи Бродского и Городницкого, Рейна и Кушнера, а также проза, эссе и записки Лидии Яковлевны Гинзбург — еще одной шестидесятницы — не по возрасту, а по духу.

Наталия Левина 

Рубрика: Петербургу-300
Просмотров: 8453