Белые медведи живут рядом

01 декабря 1974 года, 00:00

Люди — Северу

Сейчас, как никогда, актуален вопрос об охране природы Арктики. В предыдущие годы освоение этого региона проходило чрезвычайно быстро. В последующем этот процесс неимоверно возрастет. Вместе с тем арктические экосистемы в целом, как специфические комплексы, находящиеся в экстремальных условиях, очень легко подвергаются разрушению при вмешательстве человека. Особенно это касается крупных животных с их малой скоростью естественного воспроизводства. В этом отношении белый медведь, как наиболее уязвимый вид среди арктических зверей, стоит едва ли не на первом месте.

Профессор А. Банников

На остров Викторию я попал из-за белых медведей. К тому времени мне удалось побывать в разных местах, где зверя этого еще лет двадцать-тридцать назад было много. В проливе Вилькицкого когда-то встречали триста-четыреста медведей в год; на мысе Желания добывали до семи десятков зверей, не выходя за пределы полярной станции. С Северной Земли одна из экспедиций привезла три сотни медвежьих шкур. Мне же в течение нескольких лет удалось увидеть не больше десятка зверей.

Когда в конце пятидесятых годов на острове Виктория открыли полярную станцию, и среди полярников поползли слухи о том, что медведей там видимо-невидимо, я этому не поверил. Я считал, что таких мест в наше время уже не осталось. И все-таки были основания считать, что медведи там еще есть...

Остров долго оставался необжитым и труднодоступным. Он находился вдали от материка и от других архипелагов и островов, но был поблизости от «кольца жизни» — малоизученного пространства незамерзающих зимою полыней, которые окаймляют Центральную Арктику. Сюда, как предполагают биологи, сплываются на зимовку стада белух, нарвалов, тюленей, моржей. А за ними следуют и белые медведи.

Вот почему, когда мне предложили поехать на новую полярную станцию, я так быстро и безоговорочно согласился, что озадаченные кадровики, выслушавшие отказы нескольких человек, стали задним числом разъяснять, что остров-де совсем не похож на те места, где мне приходилось зимовать. Виктория, говорили они, покрыта льдом, трава там не растет, а самолет даже в случае крайней необходимости быстро прилететь не сможет. Шесть часов клади на перелет да на непогоду неделю, а то и две. Ночь там будет длиннее, чем везде, а летом солнца не увидишь из-за туманов, и люди там чаще хандрят, раздражаются, и порой ладить с ними бывает непросто... Но все это уже не могло меня испугать, я верил в свои силы и думал, что, если там действительно окажутся белые медведи, жизнь наша сложится хорошо.

На Викторию я попал в конце весны. Морозы стояли еще сильные — 25—30 градусов. Все Карское море, над которым мы летели от Диксона до Земли Франца-Иосифа, было покрыто крепким льдом. Но как только пошли от ЗФИ к острову, картина сразу изменилась. Лед на море был взломан, всторошен, будто здесь все время бушевал шторм. От огромных черных полыней поднимался туман Самолет летел низко — сверху его прижимала к воде сырая, серая облачность Летчики чертыхались. «Остановись мотор, — говорили они, — здесь и льдины подходящей для посадки не успеешь найти». Они показали мне медведя, торопливо перебегающего льдину. Второго я увидел сам. Третий медведь ходил совсем близко от острова, и, когда мы приземлились, к станции никто идти не захотел. Оружия не было, ждали, когда подъедет трактор.

Полярная станция — несколько домиков, притулившихся на берегу, за которым сразу начинались шероховатые гряды торосов, — показалась мне очень маленькой среди ледяной пустыни моря. Думая о том, что, как только улетит самолет, нам придется остаться здесь всемером, я, словно вдруг прозрев, представил всю огромность пространства, которое надолго разъединит нас со всей жизнью на земле, и затосковал. Видно, летчики прочитали на моем лице растерянность, так как стали говорить, что летать сюда не так уж сложно и садиться будто бы хорошо. Единственное, что меня радовало, так это медведи. Они и в самом деле были здесь. Штурман, выйдя из самолета, все время восхищался: «Местечко-то медвежье. Настоящий медвежий уголок».

Белые, совершенно белые чайки, как комья пушистого снега, порхали над домиками станции на сером фоне неба. Это было удивительно, никто не предполагал, что в этом краю можно встретить еще и птиц. Их было много. У птиц черными были лишь клюв, глаза и лапки, и, когда они садились на снег, их почти не было видно. Рядом с ними разгуливали сизокрылые полярные стервятники — бургомистры. Птицы с красными перепончатыми лапами и желтым мощным клювом. У них были желтые неприятные глаза, я всегда недолюбливал их. Они дрались и пищали, словно крысы, разоряли птичьи базары, но вместе с тем приносили пользу как санитары, очищая берега от падали. Еще не дойдя до станции, я понял, зачем они здесь. Бургомистры и белые красивые чайки пировали на тушах ободранных медведей, которые оставила нам в наследство предыдущая смена.

После того как отпраздновали знакомство и встречу, и каждый вник в свои обязанности (благо, кроме повара, все были опытные зимовщики), и весь механизм полярной станции пришел в ритмичное действие, выстреливая в эфир сводки погоды, мы собрались, чтобы поговорить о медведях.

В мясе этих зверей — в отличие от многих предыдущих исследователей Арктики — мы, слава богу, не нуждались. Были известны случаи заболевания людей трихинеллезом. На ЗФИ во время войны вымерла тайная метеорологическая станция немцев. На острове Белом, в ясную погоду хорошо видном от нас, скончался отчаянный инженер Андре. Специалисты установили — виною тому медвежье мясо. Я рассказал сначала об этом. Рассказал и о том, как сократилось в последнее время поголовье медведей и что ученые совсем не зря опасаются их скорого и полного исчезновения. По скептическим улыбкам и опускаемым глазам я видел, что мне не верят. Охота на медведей запрещена законом, но у некоторых полярников иногда еще действовала неписаная поправка: по одному — на человека. И это не считалось браконьерством. Мне доказывали, что медведей все равно стреляют — не у нас, так за рубежом, и если мы не тронем их здесь, то где-то кто-то все равно возьмет свое, и от нашего благодеяния ничего не изменится. Никто не хотел соглашаться со мной. Их было шестеро. Все уже успели остричься наголо, все были возбуждены, и я очень пожалел, что в тот момент здесь нет какой-нибудь старенькой «тети Пани», которая могла бы влить в наш спор капельку женской жалости.

Разные люди сидели передо мной. Разного возраста — от двадцати до пятидесяти. Кто-то попал на эту станцию потому, что не ужился на другой, двое отправились сюда, потому что дружили и хотели быть вместе, самый пожилой согласился поехать сюда, чтоб насолить жене, — прошло время, когда коллективы для зимовок тщательно отбирали. Но все они были заодно, шкура была им позарез нужна, словно они приехали сюда ради нее. Трое самых молодых, что громче всех выражали свое несогласие, еще ни разу в жизни не видели белых медведей. Охоту на них представляли отчаянным делом, как дети представляют войну по кинофильмам. Они хотели шкуру, но еще не знали, что выделать ее непросто... Тогда, еще не успев как следует познакомиться с людьми, не имея опоры, не зная, как будет складываться дальнейшая жизнь и не желая иметь врагов, ибо это обязательно сказалось бы на работе, которая оставалась главным делом для всех нас, я не стал грозить законом, я только сказал, что мне лично не нужно шкуры. И тем не менее первый же медведь, который подошел к станции, был убит.

...Однажды из торосов вышел огромный белый медведь. Все выбежали из домиков ему навстречу, но зверь будто не обратил внимания на людей. Спокойно, как бы в полусне, он продолжал приближаться, время от времени отмахиваясь широкой, как лопата, лапой от бешено вертящегося у его носа пса — нашего единственного «медвежатника». Две другие собаки, помоложе, завывали откуда-то из-под крыльца.

Медведь подошел к реперному столбу, своеобразной заявке человека на остров, и обнюхал его. По всему было видно, что это хозяин здешних мест. Он был силен, и, пожалуй, не нашлось бы медведя, который мог поспорить с ним. На плечах его были видны старые шрамы, одно ухо наполовину было оторвано. На задней ляжке зияла зализанная, но все еще не зажившая, круглая рана. Я разглядел это хорошо, потому что подошел к нему совсем близко. По дальномеру фотоаппарата получалось, что нас разделяло шесть метров. Я не побоялся бы подойти к нему ближе, если бы это было нужно для съемки. Я верил, что медведь первым на человека не нападет, и хотел в том убедить всех. Был момент, когда медведь вдруг угрожающе двинулся на меня, но я замахнулся на него фотоаппаратом, как на корову, и он отошел. В тот день счастье было на моей стороне, мне все удавалось. Сзади все время шипел повар, думая, что я не слышу. Он напоминал взъерошенного мельтешащего пса. Подбегал к метеорологам, стоявшим с карабинами наготове, и шептал: «Стреляйте, не тяните, уйдет, стреляйте же...» Потом я часто думал, что, если бы они выстрелили, а стрелять, как оказалось, они еще не умели, раненый зверь прежде всего кинулся бы на меня — медведи всегда нападают на близстоящего.

Медведь вел себя как турист. Осмотрев все достопримечательности, он повернул и стал медленно удаляться. Повар весь позеленел и ругался, уже не стесняясь, вслух. Наш пес, словно убедившись, что этого медведя лаем не проймешь и бежать не заставишь, вдруг смолк и побежал рядом с ним совсем мирно. Внезапно белый исполин резко обернулся, пес оказался у его ног и по скверной собачьей привычке вздумал понюхать медвежий хвост. Зверь мгновенно насторожился, пес оказался меж его лап. Тут и грянули выстрелы. Сразу несколько, один за другим. Медведь закричал тонко, будто лошадь. Встал на дыбы и, кувыркаясь, вставая и падая, побежал в торосы. И тут все увидели, что из бока мчавшегося к нам пса ручьем льется кровь.

Механик ругался, резко бросая бессвязные слова: «Люди... медведя убить не могут... мразь... тоже мне». Старик все жалел о собаке. Два друга подняли ее и понесли перевязывать. Пес лежал молча и смотрел на всех человечьими глазами. Под утро он выполз из дома, лег перед окнами кают-компании на снежный бугор и сдох незаметно, будто все еще продолжал спать.

За завтраком никому не хотелось смотреть в глаза друг другу. Молчали. Видно было, что охота не порадовала никого, а иных даже смутила. Когда снимали шкуру с медведя, разглядели его раны. Кости были раздроблены пулей в мелкие куски: сразу вспомнился предсмертный медвежий вопль. Было непонятно, как с такими ранами он смог проковылять еще столько метров. Взявшийся выделывать шкуру метеоролог через две недели отказался от нее. Он хотел было передать ее своему приятелю, но тот сказал, что у него нет для нее ни квартиры, ни дома. Повару она показалась слишком большой. В конце концов заниматься ею, чтоб зря не пропадала, согласился старик. «Шкурный» ажиотаж, месяц будораживший всех, внезапно пропал. За прибежавшим вскоре после этого мишкой, который утащил кусок мяса и поторопился скрыться с ним в торосах, не последовал никто. Лишь я один пошел его фотографировать и едва за это не поплатился. В торосах медведь бросился на меня, и, как я ни кричал на него, как ни махал руками, зверь не остановился. Спасло меня то, что я в последний миг догадался швырнуть в него курткой. Она накрыла голову медведя, а пока он, рыча, расправлялся с ней, на брошенном куске мяса чайки устроили потасовку, раскричавшись, как петухи. Это решило дело. Медведь вспомнил о мясе и убежал, оставив меня в одной рубашке в доброй сотне метров от жилья. Это заставило нас подумать об эффективных мерах защиты в случае нападения медведей.

Мы вспомнили про ракетницу и на следующем же звере ее опробовали. Медведь, двинувшийся было в сторону людей, одним выстрелом был остановлен. После второго он бежал. Окрыленные успехом, мы долго ходили за ним следом, снимая его среди торосов. Всем такая безопасная возможность любоваться зверем, смотреть, как он неторопливо ходит, сидит у воды, прыгает с льдины на льдину, понравилась. Снимки, которые я в этот раз сделал, имели большой успех. Сразу же были отправлены телеграммы на материк с просьбами выслать пленки, фотобумагу. Увеличитель пошел по рукам, надолго занавешивались одеялами окна комнат, всех захватил фотографический азарт; говорили и думали, как лучше снять следующего медведя, но медведи внезапно пропали. Последнего мы видели издали. Начиналось лето, снег стал рыхлым, плохо держал, и медведь шел медленно, часто и надолго опуская голову, отчего казалось, что движется какое-то странное существо с пятью ногами без головы. Медведь, почти палевый, уже не белый, хорошо был заметен на снежной белизне. К острову он не подошел.

О том, что на Виктории в летнее время нет медведей, указывал биолог Паровщиков, занимавшийся ими на ЗФИ. Его заявление подверг сомнению Карпович, который, ссылаясь на анкетные данные опроса полярников, утверждал, что белые медведи бывают здесь круглый год, просто летом в этих широтах их мало. Мое же мнение таково, что если в иные годы их мало, то в другие они и вовсе не бывают в этих широтах. Киты, тюлени, моржи на лето устремляются к побережью материка, уходят из области «кольца жизни», а за ними уходят и медведи. У побережья в это время года льды бывают черными от множества тюленей, от больших моржовых залежек. На острове же тюленей мы видели очень редко. Здесь они были осторожные и чуткие. Отдыхая на льду, они вставали, высоко вытягивали шею и непрерывно озирались, будто чувствовали, в чьих владениях оказались. Мое предположение, что медведи в летние месяцы очень редко посещают Викторию, подтверждает и существование на острове птичьего базара. Чайки здесь гнездятся на земле; обычно это крикливые, шумные птицы, но, как только они садятся на яйца, мгновенно смолкают и ведут себя тихо до тех пор, пока не выведут птенцов. Стоило два-три года подряд наведаться на остров хотя бы одному медведю в лето — колонии чаек не существовало бы. Задиристый нрав птиц не помешал бы медведю съесть все яйца подчистую.

В тот год чайки молчали, и мы вызывали медведей шумом. Сутками тарахтел двигатель, выли сидевшие на цепи собаки, время от времени мы даже подтапливали печку салом, но медведи не шли. Их не было три месяца, и появились они, когда солнце стало клониться к закату, а у чаек стали подрастать птенцы.

Первый открывший осенний сезон мишка был невелик, подвижен и, судя по поведению, немножко голоден. Мы увидели его на птичьем базаре; но, пока бегали за ракетницами, медведь подошел к домам, решив для начала поживиться собаками. Пес Белый сорвался со страха с цепи, а у Ведьмы не хватило сил, она спряталась в конуру, и мы видели, как медведь, запустив в конуру лапу, пытается ее оттуда выкурить. Увлекшись, он не реагировал на удары шипящих ракет и даже пытался отбрасывать те из них, что, дымя, вертелись поблизости, как назойливые мухи. С трудом мы заставили его отойти от собаки. Походив у склада, он разыскал давнишнюю шкуру то ли морского зайца, то ли еще какого-то зверя, о существовании которой мы и не подозревали, и принялся пережевывать ее. Его и оттуда прогнали, тогда медведь вернулся на птичий базар. Птицы всей стаей атаковали его. Оглушительно кричали, щипали, толкали в спину, пачкали пометом, но медведь не успокоился, пока не обошел весь базар и не убедился, что яиц там нет. Серые пуховые птенцы разбегались от него, как мыши, в разные стороны, но несколько пуховичков все же попались. Медведь прихлопнул их, понюхал, повертел лапой и пошел в море: видно, такой пищи он не употреблял.

Люди — Северу

С появлением медведя в приунывшем за лето коллективе будто сработала какая-то пружина. Что бы там ни говорили, но не зря бывалые полярники отличают обычные острова от высокоширотных. Сырость, постоянные туманы, окутывающие остров, отсутствие солнца, вечные льды — все это медленно, но неумолимо начинает давить на психику. Люди взрываются по пустякам. Небольшие недоразумения переходят в длительные ссоры. Коллектив раскалывается на части, как льдина...

Не поладивший с поваром старший метеоролог вдруг заявил, что уедет на судне, которое скоро придет. Начал заговариваться механик. Стал спать не раздеваясь. Когда я уговаривал его съездить в отпуск, передохнуть (зимовал он здесь уже второй год), механик умолял, просил никуда его отсюда не отсылать. Приближалась полярная ночь, и было от чего голове идти кругом... После прихода Меченого (так мы прозвали этого медведя, потому что на шкуре его осталось много черных следов от ракет) настроение у всех поднялось, будто к нам сумел пробраться почтовый самолет и мы получили долгожданные письма. Все громко говорили, смеялись за столом. Недругов не стало, будто недавние враги каждый по-своему сумели выместить на медведе свое настроение. Вспоминали, как кто-то метко попал в него, как вертелся медведь, как кривлялся, отмахиваясь от ракет, как не дали ему утащить шкуру.

Меченый задержался у нас надолго. Он не мог забыть вкуса старой шкуры и, внезапно наведываясь, постепенно доедал ее. Собаки встречали его истошным лаем, с цепи их пришлось спустить, но мишка, не обращая на них внимания, галопом бежал к шкуре, выигрывая минуты, и быстро принимался за дело. Однажды мы перепрятали ее. Надо было видеть его недоумение! В это время на крыльцо вышел заспанный метеоролог, дежуривший ночью. Как был — в одних трусах и валенках на босу ногу. Обычно медведь не обращал на нас никакого внимания, и мы привыкли к этому. А тут, заметив полуобнаженного красавца, раскрыл пасть да так и замер. Мы все стояли на улице и видели, как желтая слюна побежала у него изо рта и протянулась до самой земли. Медведь судорожно сглотнул ее, закрыл пасть и робко двинулся к крыльцу, смотря на метеоролога завороженными глазами. Тот, спросонья все еще плохо соображавший, продолжал стоять на крыльце, презрительно глядя на медведя. Мишка перешел на быстрый шаг, и, когда наш товарищ опомнился, зверь уже всходил на крыльцо. Спасло метеоролога то, что вторая дверь открывалась наружу. Медведь так и насел на нее, стараясь прорваться в комнаты. Ведра, тазы, валенки полетели в зверя. Мы взялись за ракетницы. Меченому на этот раз прилично досталось, но урок не пошел ему впрок.

В следующий раз он отнял у нас нерпу. Как Меченый узнал, что мы удачно поохотились, трудно сказать, нам казалось, что теперь он постоянно следит за нами. Обвязав тушу веревкой, мы тащили ее с берега в дом. Нам оставалось уже немного, когда по вою псов мы поняли, что Меченый приближается. Мы заторопились, но медведь уже был рядом. Проходя мимо, будто ненароком он кинул косой взгляд на нерпу, затем играючи, как котенок за бумажкой, подскочил к ней и придавил лапой. Мы тащили что есть мочи к себе и уже взошли на крыльцо. Медведь вцепился в тушу зубами, напрягся, и веревка выскользнула из наших рук. Мне показалось, что в его глазах в тот момент мелькнуло что-то человеческое, во всяком случае, проделал он все это очень мирно, без рева и угроз. Ловко забросив добычу на шею, медведь пустился вскачь. Мы кинулись за ракетницами, но было уже поздно. Половину туши медведь съел тут же на берегу, а когда увидел нас, перетащил оставшуюся часть по льдинам подальше в море. Мы не рискнули идти за ним, боясь провалиться, и медведь пообедал там очень спокойно. Насытившись, он прилег. Прошли сутки, а медведь продолжал оставаться в том же положении. Я забеспокоился. Рискуя провалиться, добрался до него. Медведь замычал, увидев меня, но вставать не торопился. Пальнув в воздух, я поднял его. Встал он нехотя. Живот у него отвисал до земли, и мне стало все понятно. Нерпа-то весила килограммов шестьдесят. Поторопившись, съев ее в один присест, он теперь не мог ни ходить, ни стоять. Тем не менее Меченый остался довольным, так как вскоре бесследно исчез.

Радист получил известие, что к нам направляется с грузами судно. Мы собрались его встречать. Но судно, не доходя двенадцати миль до острова, получило пробоину и в ожидании помощи начало дрейфовать. Мы оставались без свежих запасов продовольствия — мяса, овощей. Коллектив заволновался. Как выяснилось, никому с острова не хотелось уезжать. А не приди судно — нас вывезли бы самолетом и станцию законсервировали бы до весны Передумал уезжать даже старший метеоролог, собравший было свои чемоданы. Мы подсчитали запасы и решили, что останемся в любом случае, даже если судно и не сможет к нам подойти. Несомненно, в этой ситуации проявился тот научный патриотизм, который присущ вообще полярникам. Все понимали, что законсервировать станцию — значит сорвать программу научных наблюдений, но думаю, что не обошлось здесь и без влияния медведей. Благодаря иному отношению к ним мы как бы получили возможность в другом свете увидеть окружающий нас мир и по-настоящему полюбили этот холодный остров. И вправду, в самый разгар осеннего хода медведей никому не хотелось расставаться с этой землей.

Белый медведь, хотя и привлекал внимание многих исследователей, изучен еще очень слабо. Отрывочными остаются сведения о его морфологии, биологии поведения. Почти не исследованы адаптации зверя н обитанию в условиях низких температур и полярной ночи, к длительным голодовкам, вообще крайне экономичному расходованию энергии. Вовсе не изучен механизм ориентации зверя во льдах и т. д. Белый медведь, следовательно, может считаться не только малоизученным видом, но и интересной «живой моделью». Исследование этой «модели» перспективно для решения важных общебиологических проблем.

Особенности арктических экосистем, их упрощенность, неустойчивость и чрезвычайная уязвимость под воздействием хозяйственной деятельности человека выдвигают задачу и более широкого плана — международно-правовой охраны всего природного комплекса Арктики, особенно наиболее подвижных его компонентов, эффективная охрана которых выходит за пределы возможностей отдельных государств. Решение этой задачи (образцом здесь может служить плодотворное сотрудничество многих стран мира в комплексной охране природы Антарктики) представляет одну из необходимых предпосылок сохранения на земном шаре белого медведя...

Профессор С. Успенский

Люди — Северу

Судно все-таки к нам пробилось. Водолазы во льдах зацементировали пробоину. Пришел на подмогу ледокол. Как по заказу, отошел девятибалльный лед, и за несколько часов нам выгрузили все необходимое для зимовки. Механик тут же на берегу открыл ящик с шампанским и угощал всех сходящих на берег моряков. Потом суда ушли, и мы долго салютовали им вслед.

Похолодало, пропали туманы. Снова стали видны дали, серый с просветами небосклон. Воду рябило, и она казалась свинцовой. Птичий базар опустел, чайки покинули остров.

Как-то в погожий морозный день я заметил желтоватое пятно на склоне ледника. Раньше его не было. Поднявшись, я увидел медведя. Он заметил меня, встал, отряхнулся и пошел вперед. Я шел следом, пока не отчаялся догнать его. Зверь строго выдерживал интервал, и стоило мне поднажать, как и он прибавлял ходу. Так мы шли, пока я не заметил идущего навстречу другого медведя. Он шел под ледником, берегом моря. Я решил его подождать. Медведь, заметив меня, заинтересовался и встал на задние лапы, пытаясь вскарабкаться на ледник. Он не мог забраться по гладкой стене, но, почувствовав его страстное желание добраться до меня, я невольно ощутил страх и отшатнулся, боясь свалиться вниз. Мне показалось, что этот-то не испугался бы человека. Возвращаясь обратно, спускаясь по леднику, я увидел его. Он шел впереди меня и пока не замечал. Успев оправиться от страха, вновь уверовав в силу ракетницы, я пустился бегом и почти догнал зверя. Медведь, увидев меня, побежал что есть мочи. Я был отомщен. За кого он принял меня там, на леднике, когда карабкался наверх, пытаясь достать?

Иные медведи выходили к острову случайно. Я помню, как подплывший медведь выбрался на берег, понюхал камни и поплыл обратно, хотя его никто не пугал. Заходили на остров в поисках берлоги беременные медведицы. Но звери всегда появлялись поодиночке, и это заинтриговало нас.

Старший метеоролог сказал, что медведи боятся встречи друг с другом, и, чтобы доказать это, облачился в медвежью шкуру и двинулся пришедшему в тот день медведю навстречу. Пришелец попятился, развернулся и ушел, исчезнув за плотной пеленой тумана. Метеоролог, скинув шкуру, торжествовал, но в это время из тумана вновь появился тот же медведь, за ним следовал второй, значительно больший. Медведи принялись ходить, как на манеже перед выступлением, обнюхивая землю, а наш экспериментатор поторопился убежать. Второй раз рисковать ему не захотелось. Медведи не проявляли враждебности друг к другу, но, даже когда дороги их пересекались, не пытались сходиться, будто тоже не желая лишний раз рисковать.

В октябрьские морозные дни одинокий морж вылез на берег из воды. Он фырчал на собак, норовя подцепить их клыками. Ни с кем не посоветовавшись, наш старик подстрелил его, объявив, что это был морж-одиночка, который нападает на людей. Так ли это — судить было поздно. Повар тут же освежевал тушу, достал огромную печень, пообещав хорошо угостить нас. Ветер далеко разнес запах теплых внутренностей. Ветер дул с моря. Сгущались сумерки, очертания льдин становились мягкими, воздух наполнился синевой. Вдруг мы заметили, как со стамухи, застрявшей метрах в трехстах от берега, отделился белый кусок, пролетел в воздухе и бесшумно опустился на лед. Мы догадались, что это медведь. Неужели, подумали мы, медведь с такого расстояния, находясь с подветренной стороны, учуял запах? Это заинтересовало нас, и мы побежали ловить собак.

Когда-то робкие, прятавшиеся от медведей псы теперь подросли, окрепли и полюбили гонять зверей. Они могли часами выть, вертеться вокруг них и, если при этом удавалось куснуть медведя за «штаны», еще больше шалели. Они лучше всякой сторожевой сирены предупреждали нас о появлении зверей, но порой надоедали ошалелым лаем и мешали встрече с медведем.

Ласково подманив Белого сахаром, я сгреб его в охапку, кто-то взял на руки Ведьму. Белый все понял, глаза его загорелись, он вырывался и, разозлившись, куснул меня, но мы все-таки заперли собак в угольник. Сами же, чтобы ничем не мешать появлению медведя, полезли на крышу. Оттуда отлично было наблюдать.

Люди — Северу

И вскоре он появился. Медведь одолел льды и вышел на берег острова. Он шел словно по разработанному заранее плану. Оказавшись с подветренной от туши моржа стороны, зверь сделал почти километровый полукруг, пока не отыскал нужного направления. Наткнувшись на запах, медведь сразу преобразился и пошел к моржу так, будто его увидел. Запах вел его, как невидимая нить. Чем ближе он подходил к туше моржа, тем становился нетерпеливее, шаг его убыстрялся, а последние метры он преодолел в три прыжка. Он потрогал лапой моржа, рванул зубами, а потом погрузился во внутренности с головой, став сразу похожим на доисторическое доледниковое существо, какими и были его предки.

То, что произошло на наших глазах, было поразительным. Значит, медведь чувствует запахи, даже когда ветер относит их. И знает, что для того, чтобы найти добычу, надо зайти со стороны ветра. Да, что был прекрасный охотник. Но в тот день не меньше поразил нас и наш повар. Обычно побаивавшийся медведей, он вышел на крыльцо, увидел зверя, чертыхнулся и, не подозревая, что мы сидим на крыше и все видим, в одиночку, с ракетницей в руке направился к медведю. Он подошел к нему шагов на пять. Медведь, подняв страшную, окровавленную морду, рявкнул, повар выстрелил из ракетницы, зеленый огонь пролетел над головой зверя, тот присел и, воровато озираясь, побежал. Повар взял таз с печенкой и, насвистывая, как ни в чем не бывало двинулся домой.

Этот двадцать первый медведь жил у нас долго. Туша моржа теперь лежала у собачьих будок, рядом с домом, и медведь за день навещал нас не раз. Он уходил недалеко, ложился на виду станции и лежал спокойно, дожидаясь, пока собаки не устанут на него лаять. Собаки уходили, а медведь все продолжал лежать. Но едва на станции наступала тишина, все ложились спать или садились обедать, медведь приходил поесть. Вновь принимались истошно выть собаки, все вставали из-за стола. Повар стал возмущаться, негодовать и решил проучить зверя.

Из толстенного манильского каната повар соорудил петлю, повесил на двух лыжах над приманкой. Медведь, пробираясь к мясу, переступал петлю, повар выбегал, дергал сильно за канат, петля затягивалась вокруг брюха медведя, повар уходил, наказание совершалось само собой. Медведь прыгал, рвался, пытался искусать собак. Когда он выдыхался и ложился отдыхать, петля ослабевала, медведь спокойно выбирался из нее и уходил. Мы думали, что медведь не вернется, но он приходил снова и снова попадался в петлю. В последний раз повар все же отлупил его палкой...

Медведь уходил, и я пошел проводить зверя. Наступала настоящая зима, падал снежок. Медведь, покачиваясь из стороны в сторону, шел морской походкой вдоль берега. Вот он обернулся ко мне, посмотрел, словно спрашивая: а может, и не стоит расставаться? Я погрозил ему ракетницей (не хотелось приваживать его на темное время, уже началась полярная ночь), и зверь опять зашагал вперед. Потом он прыгнул в воду и долго плыл. С ледника хорошо было видно, как он лениво греб передними лапами, а задние поджал в коленях — белые ступни всплыли сзади, как две подушки. Нерпы кружили возле. Они всплывали впереди медведя, устремлялись ему навстречу, а потом исчезали в воде, всплывая сзади или сбоку. Медведь словно и не видел их, плыл себе. Потом, ловко подтянувшись, он выбрался на ледяной берег. Повалялся на снегу, переворачиваясь с боку на бок, прыгнул на льдину, с нее перешел на другую и пошел, пошел в океан.

Вскоре начались сильные метели, темнота надолго скрыла от нас остров. Медведи опять пропали, и мы радовались, надеясь, что теперь уж они не придут до весны. Но медведи все-таки пришли в самый разгар полярной ночи. Это были совсем другие звери. И забавляться с ними мы не решались.

В. Орлов

Ключевые слова: белый медведь
Просмотров: 8568