Не вернулся из моря

01 августа 1987 года, 00:00

Этот снимок сделан в конце августа прошлого года школьником-фотолюбителем Игорем Зарницыным из Киева.

За двадцать лет литературной работы мне доводилось лишь расспрашивать очевидцев подвигов. Этот произошел на моих глазах...

Луна светила ярче якорных огней. Над местом гибели парохода «Адмирал Нахимов» стояла армада спасателей: плавкран и водолазные боты, буксиры и носители подводных аппаратов, траулеры, катера, нефтесборщики... И хорошо было слышно, как динамики телефонных станций разносили дыхание работавших под водой людей. Их было много. Порой десятки водолазов уходили на грунт одновременно — с разных судов. И возвращались они со страшной ношей...

Впрочем, эпицентр горя переместился с места кораблекрушения в Новороссийск. Красные «Икарусы» с пассажирами в черных одеждах курсировали между гостиницами, горисполкомом и пятнадцатым причалом, где стоял самый скорбный в мире поезд — пять рефрижераторных вагонов с телами погибших. Сила материнского, отцовского, сыновнего горя была здесь такой, что казалось — она одна могла поднять затонувший пароход. Но море не спешило возвращать свои жертвы; день шел за днем, и те, кто неделями тщетно ждал своих близких, уже поглядывали, как на счастливцев, на своих невольных товарищей по несчастью, чье тягостное ожидание наконец окончилось и они увозили домой гроб с дорогим телом, чтобы предать его родной земле. Добрая сотня безутешных родственников с горькой надеждой вглядывалась туда, где кружились чайки и вертолеты, где в непроглядной морской дымке сгрудились спасательные суда, где днем и ночью шел поиск...

Все было, как обычно. Водолазов облачали в гидрокомбинезоны, зажгутовывали, навьючивали дыхательными аппаратами, вкладывали грузы-железяки, прозванные «шоколадками». Затем снаряженные глубоководники становились в клети беседок, их погружали в море метра на два-три, и в прозрачной воде, подсвеченной изнутри мощными светильниками, хорошо было видно, как люди в оранжевых комбинезонах и черных масках сноровисто перебирались на платформу водолазного колокола, усаживались на сиденья из сварных труб, а потом все это фантастическое сооружение уходило вниз, и световое пятно меркло в глубине.

Там, внизу, водолазов ждал настоящий лабиринт. Путаные ходы ветвились не только по обе руки, но и уходили вверх, проваливались вниз многоэтажно — на девять палуб. Лайнер лежал на боку, и потому все поперечные коридоры превратились в отвесные шахты, а продольные — в многоярусные штреки, по которым передвигаться можно было разве что на четвереньках, как в старинных забоях. Этот мрачный лабиринт, опасный сам по себе, таил множество ловушек: в любой момент за спиной водолаза могла рухнуть мебельная баррикада, захлопнуться нависшая дверь или отклеиться дубовая обшивка, потревоженная неосторожным движением, и перегородить коридор, отрезать путь к выходу... И командиры спусков, понимая, куда идут водолазы, едва ли не упрашивали:

— Ребята, если невмоготу, скажите честно. Тут ничего зазорного нет...

Но это было делом чести — и мужской и водолазной. Никто ни разу не отказался от спуска. И офицеры — инструктор и медик,— прислушиваясь к дыханию, усиленному динамиком связи, сами определяли: этого не посылать, тот годен лишь на страховку, а вот главстаршине Черкашину можно доверить самое опасное. И мичману Шардакову тоже...

Я сидел в командном посту водолазных спусков спасательного судна СС-21. Была полночь. На грунт, точнее, на левый борт затонувшего парохода, только что опустилась очередная пара — мичман Сергей Шардаков и старшина 2-й статьи Сергей Кобзев.

В рубке, заставленной аппаратурой подводной связи, нас было четверо: командир спуска капитан 3-го ранга Владимир Стукалов, дежурный врач лейтенант медслужбы Александр Гац, вахтенный матрос у воздухораспределительного щита и автор этих строк. Все шло как всегда. Стукалов смотрел в чертежи жилых палуб парохода — преподробные, с расстановкой мебели в салонах и каютах,— и сообщал водолазу кратчайший путь к цели: к каюте № 41 по правому борту палубы А, где могли быть тела детей, закрытых в злосчастную ночь на ключ. Врач Гац вел протокол спуска, помечая на стукаловском чертеже места будущих выдержек водолаза.

— «Второй», где находишься? Что видишь?

— Стою на левом борту,— докладывал из-под воды «второй», то есть мичман Шардаков.— Вижу открытую дверь в палубу А.

— Спускайся в нее осторожно. Через четыре метра опустишься на переборку камбузной шахты, над головой у тебя будет винтовой трап в палубу В, а через два шага в нос — увидишь под ногами поперечный коридор...

— Есть поперечный коридор,— доложил через несколько минут Шардаков.— Уходит вниз, как колодец.

— Хорошо, Сережа... Провентилируйся и спускайся по нему еще на четыре метра. За спиной у тебя будут дверцы электрощитов, они открыты, смотри не зацепись.

Шардаков благополучно спустился в поперечный проход между камбузной и машинной шахтами и двинулся по малому вестибюлю в сторону носа. Ширина коридора теперь была его высотой, и потому пробираться приходилось на четвереньках. Когда-то люди проходили, пробегали здесь, не задумываясь, сколько шагов им приходилось делать. Теперь же в расчет брался каждый метр этого перекошенного враждебного пространства. Мичман прополз под приподнятой и подвязанной пожарной дверью и стал осматривать каюты правого борта — одну, другую. Обо всем этом Шардаков сообщал наверх, и Стукалов наносил путь продвижения водолаза на схему расположения помещений.

Водолаз походил на спелеолога, проникшего в разветвленный пещерный ход, чьи стены то, сужаясь, давят на тебя со всех сторон, то неожиданно расходятся, открывая пропасть, бездну. Но спелеологу легче — в пещере, пусть самой глубокой, воздух, а не вода, обжимающая тебя с пятидесятитонной силой.

И в мирное, и в военное время у водолазов первые враги — глубина, холод, «кессонка», удушье... Сегодня выпало опасное задание, но завтра, быть может, им выпадет дело опаснее втрое. Откажешься сейчас, не преодолеешь свой страх нынче — кто поручится, что завтра ты сможешь пойти на еще больший риск? Военный человек выбирает в бою лишь позицию, но не сам бой, и знать ему не дано, чем закончится поединок — со щитом или на щите, в колоколе или на платформе...

Осмотрев открытые каюты, Шардаков пробрался в самый конец малого вестибюля, перекрытого второй пожарной дверью. Отсюда уходил вглубь — к правому борту, к каюте № 41, двухметровый коридор-аппендикс. Мичман доложил, что раздвижной упор, который он притащил с собой вместе со светильником и ломиком, упереть не во что и что он попробует выбить дверь ногами. Однако дубовое дверное полотнище не поддавалось.

— Стоп! — остановил его Стукалов.— Отдышись. Провентилируйся. Попробуй поддеть петли ломиком.

Спасательные суда в районе поисковых работ. Фото мичмана А. Гордиенко.

Офицер пошутил насчет того, что водолазам не помешало бы пройти курсы взломщиков, и все прекрасно поняли, что незамысловатой этой шуткой он попытался скрасить глухое одиночество Шардакова в недрах затонувшего парохода.

Сергей работал рьяно, поддевая ломиком петли неприступной двери. Только те, которые сами ходили на такую глубину, могли понять, чего ему стоило каждое усилие. Он дышал отрывисто, как молотобоец, но орудовал изо всех сил и даже вошел в азарт: колотил ломиком в дверь и после того, как Стукалов велел положить инструмент (для другого водолаза) и выходить. Время пребывания под водой истекало. Шардаков неохотно подчинился и двинулся в обратный путь.

Я уже собирался было отправляться в каюту — подводная работа заканчивалась, как вдруг из динамика раздался приглушенный стон.

— «Второй», как самочувствие? — всполошился Стукалов.

— Хорошее,— скорее по привычке, чем по правде, доложил мичман и тут же поправился: — Плохое...

Он процедил это сквозь зубы, с натугой.

— Сережа! Провентилируйся! — привстал из-за стола Стукалов.

Динамик бесстрастно передавал звуки возни, прерывистое дыхание, затем хриплое:

— Не могу... Запутался... Не могу до переключателя дотянуться...

Переключатель, которым водолаз вентилирует дыхательный мешок, висит на груди на трех коротких шлангах. Должно быть, его забросило на спину, а спутанные руки не могли до него дотянуться. Что там случилось, понять было трудно. Шардаков надсадно хрипел... Можно было только догадываться, что его что-то придавило там, в темной тесноте подводного коридора.

— Перевести «Второго» на аварийную смесь! — приказал Стукалов матросу у вентилей газораспределителя, и к задыхающемуся Шардакову пошел по шлангу воздух, обогащенный кислородом. Но Шардаков продолжал дышать надрывно...

— Сережа, вентилируйся, если можешь,— уговаривал его командир спуска.— Не шевелись, не дергайся. К тебе пошел страхующий водолаз. Вентилируйся!

Страхующий водолаз — молодой моряк Сергей Кобзев — изрядно продрог на страховке, закоченел, срок пребывания его на тридцатиметровой глубине тоже подходил к концу, но он не раздумывая двинулся на помощь командиру: спустился в кромешную темень коридора-колодца (светильник остался у Шардакова). Он на ощупь преодолевал повороты и спуски, перебирая в руках шланг-кабель застрявшего мичмана. Кобзев лез сюда впервые — до этого он всегда стоял на борту, у дверного проема — и понимал, что тоже рискует зацепиться, ибо одно неосторожное движение — и кабель-шланги его и Шардакова перевьются, словно змеи. И все же он добрался до злополучного места и вытащил командира из-под придавившей его двери, провентилировал его снаряжение...

Их было двое живых, всего двое в этом огромном, некогда густонаселенном городе-судне, которое уходило теперь в придонный ил. Над их головами, точнее над палубами, трубами, мачтами поверженного лайнера покачивалась целая эскадра спасателей, но сотни тысяч лошадиных сил ее ничем не могли помочь одному человеку вытащить другого. Едва Кобзев подтянул бесчувственное тело командира к шахте коридора, как шланг мичмана снова за что-то зацепился. И зацепился крепко... Кобзев выбился из сил, сорвал дыхание, и Стукалов приказал ему подниматься к выходу, к водолазному колоколу, висевшему над опрокинутым бортом «Адмирала Нахимова» словно спасительный воздушный шар. Приказ был отдан вовремя: Кобзев едва смог сам выкарабкаться из зева палубной двери. Шел четвертый час ночи...

Я и не заметил, как в рубке собрался целый консилиум из корабельных инженеров, водолазных офицеров и флагманских врачей. Кто-то жадно пил воду из стеклянного кувшина, Стукалов смахивал со лба холодный пот и твердил в микрофон, как заведенный: «Сережа, провентилируйся! Сережа, провентилируйся...» Он повторял это в сотый, а может, в тысячный раз, надеясь только на то, что у Шардакова в мгновения даже смутного прояснения мог рефлекторно сработать водолазный навык — пальцы сами собой нажмут рычажок переключателя. Так оно и случилось. Вахтенный у щита первым заметил, как дрогнула стрелка манометра, и радостно закричал:

— «Второй» вентилируется!

Мы все услышали шум воздуха, рвущего воду. Шардаков вентилировался в полузабытьи, подчиняясь настойчивым просьбам-приказаниям Стукалова. На шкафуте спасательного судна лихорадочно готовилась к спуску партия новых водолазов.

Шардаков дышал редко, отечно, страшно... Порой мне казалось — ведь я больше слышал, чем видел,— что все это происходит не наяву, а в каком-то радиоспектакле, и именно потому конец у этой драмы будет непременно благополучным. Непременно! Я уверял себя в этом так, как будто это могло помочь Шардакову.

А он дышал надрывно, словно легкие его были избиты в кровь...

Все единодушно решили, что к Шардакову пойдет главстаршина Алексей Черкашин.

Я втайне гордился своим однофамильцем. Здесь, на «Адмирале Нахимове», он добыл себе славу отважного и толкового водолаза. О нем писали газеты. Его представили к медали Нахимова. С ним фотографировался командующий флотом. Но двадцатилетний парень из Сальских степей с безразличием мудреца принимал обрушившуюся на него славу.

Он проворно оделся и быстро ушел на глубину. А вскоре доложил, что стоит у входа в палубу А, что прошел первую шахту, обогнул электрощиты, проник в малый вестибюль... Он шел на свет шардаковского фонаря, который едва выбивался из-под ковровых дорожек, стоящих торчком, словно огромные водоросли. Мичман полусидел в нише винтового трапа — недвижно. Черкашин провентилировал его аппарат, распутал кабель-шланг, вынул из набедренных карманов Шардакова грузы-«шоколадки» и стал выталкивать его в первую шахту. Это было непросто — мичман в своих водолазных доспехах весил более ста килограммов. Тогда Черкашин обхватил его и попросил поднять обоих на кабель-шлангах. Их стали вытягивать, и тут связь с главстаршиной пропала...

Уже потом, через долгие томительные минуты, Кобзев доложит из водолазного колокола, что все трое в камере и можно начинать подъем. Дрогнули тросы лебедок и поползли из воды... Колокол поднимали долго — с остановками для физиологических выдержек. Но Шардакову они были уже не нужны...

Врачи курили на шкафуте молча. Офицеры расходились из рубки, пряча глаза.

Пусть спорят философы: гуманна или не гуманна ситуация, когда подъем мертвых оплачен жизнью человека. Мичман Шардаков не задавал себе вопроса, а если и задавал, то решал его так, как решился он в ту роковую ночь. Он видел матерей, чьи сыновья и дочери остались в каютах «Адмирала Нахимова». Он верил, что поможет смягчить им горе. Он выполнял, быть может, самое гуманное задание, какое выпало ему в жизни. В старину его назвали бы братом милосердия.

Утром я отправился по кораблю, чтобы отдать свой последний долг погибшему: узнать, каким он был — как моряк, как командир, как человек. Я пытался разглядеть тот героический ореол, который отличал бы его от сверстников, однокашников, сослуживцев, друзей. Но не сиял нимб над его головой. Ничем особенным мичман Шардаков не выделялся. По крайней мере внешне.

— Он был честен и справедлив,— говорил его товарищ мичман Анатолий Лоскутов.— Всегда любого подменит, если попросишь. Но сам вместо себя никого не подставлял. Дело свое знал и любил. Бывало, выйдет из глубины — мокрый, подзатек где-то. Мы его спрашиваем: «Сергей, ты бы доложил. Подняли бы. Чего зря мерзнуть?» А он отмахнется — ерунда! Любое дело старался до конца довести. Себя не щадил. И еще. С матросами в футбол как мальчишка носился. И всегда — центральный нападающий. Такой характер был.

Мы сидели в четырехместной мичманской каюте, что в корме судна по левому борту. На нижней, шардаковской, койке стоял картонный короб с цветным телевизором. Подарок Правительственной комиссии мичману Шардакову. На крюке висел его китель с колодками двух медалей: одна — «За десять лет...», другая — «За пятнадцать лет безупречной службы». Ходил он в дальние походы, погружался и в Средиземном море, и в Индийском океане... Провел под водой более двух тысяч часов. И здесь раз десять на «Адмирал Нахимов» спускался... Когда мичману Полищуку стало плохо на глубине, первым вышел искать его он, Шардаков... Он любил повторять слова одного летчика, слегка переделав их на морской лад: «Если водолаз идет на подвиг, значит, он не готов к работе».

Я бродил по кораблю, спустился в кубрик, заглянул в мичманскую кают-компанию и всюду замечал следы незримого присутствия Сергея: то встречал его фамилию в боевом листке, то попадалась она в графике дежурств; в каюте старпома под стеклом лежал «Лист контроля исполнения приказания», а в нем пометка: «Мичман Шардаков. Сменить манометр». Наверное, это первое приказание за службу Сергея, которое он не выполнит. Не выполнит никогда.

В кубрике водолазов кто-то пел под гитару:

Друг, оставь покурить.
А в ответ тишина.
Он вчера не вернулся из моря...
То матросы пели о Шардакове.

Здесь же, в кубрике, висела корабельная Доска почета. С фотографии на меня смотрело кругловатое широкоскулое лицо, затемненное козырьком тропической пилотки. Мне не довелось увидеться с ним здесь, на людном спасательном судне, хотя мы наверняка и пробегали мимо друг друга по трапам. Я видел, как он готовился к спуску, но лицо его уже было закрыто маской. Я долго вглядывался в портрет... Ну, конечно же, это он!

Лет пять назад я приехал в Водолазную школу с собственным аквалангом. Я купил его в Москве, в «Спорттоварах», и мне не терпелось опробовать аппарат в море. Тем более что в Карантинной бухте работала землечерпалка, и после нее на вскрытом грунте могли лежать вывернутые черпаками амфоры. С Водолазной школой у меня были давние журналистские связи, и потому начальник, проверив аквалангистские документы, дал мне в наставники коренастого улыбчивого мичмана.

— Сережа, подстрахуй товарища.

Мы были почти одногодки, и потому мичман так и остался для "меня Сережей. Зарядили акваланги и ушли в мутноватую воду Карантинной бухты. Ближе к выходу в море глубина прояснилась, и Сергей, шедший ведущим, сделал мне знак: стой! Зеленовато-синюю толщу рассекала капроновая браконьерская сеть. Он подплыл поближе и стал высвобождать из ячеек застрявших рыб...

Это был Шардаков.

После трагической ночи 19 сентября водолазные работы на «Адмирале Нахимове» были прекращены, и СС-21 вернулся в Севастополь.

Дочь и жена Шардакова жили в блечной новостройке на берегу Стрелецкой бухты. В однокомнатной квартирке было тесно от горя. Сюда приехали с Урала отец, мать и сестра Сергея со своим двухлетним сыном. Пока шли печальные хлопоты, я пытался понять, что могут рассказать стены и вещи о своем хозяине. Вот стереопроигрыватель. Сергей любил музыку, частенько пел сам песни морские и песни уральские. На красочном конверте с пластинками — дарственная надпись от болгарского моряка.

Они познакомились на совместных учениях по спасению «затонувшей» подводной лодки. Сергей делился с болгарским водолазом эпроновскими навыками. Расстались друзьями на всю жизнь.

Вот книги, подобранные с толком и вкусом: Гюго, Достоевский, Чехов, Дидро, Олеша, Гончаров...

Вот вертится под ногами белый котенок, которого он принес в дом... Вот стопка почетных грамот: «За активное участие в спартакиаде»... «За образцовое выполнение воинского и интернационального долга...»

А балкон остался недозастекленным. На кухне протекли трубы, надо переклеивать обои... Многое говорило о том, что не успевали хозяйские руки обихаживать жилище, что дома бывал он не часто. Всего лишь ночь подарила ему судьба на встречу с семьей после многомесячного плавания. А утром постучался в дверь матрос-оповеститель: спасательное судно выходило в Новороссийск по тревоге...

Что я знал о нем еще? То, что сообщали строчки некролога во флотской газете: «Сергей Александрович Шардаков родился 28 декабря 1950 года в городе Верещагине Пермской области. Учился в ГПТУ на слесаря-тепловозника. В 1969 году был призван на флот, а спустя три года окончил школу мичманов. В семьдесят восьмом вступил в партию...»

А то, что не сказал некролог, поведала мать:

— В двенадцать лет вывезла его в Адлер, к морю. Вот с той поры он и заболел морем. Учиться стал хорошо — а то в моряки не возьмут. Все делал для того, чтобы на флот попасть. А уж как попал — то и гордился. На Урал только в отпуск приезжал. Уж тут душу на лыжах отводил... Зверье любил всякое. Не пил, не курил, слова черного от него не слыхали. И почему это так: как хороший человек, так первым на погибель?! Вот и дед его в тех же летах в сорок первом году под Москвой убит...

А двухлетний племянник Шардакова примерял его мичманку...

Пока писались эти строки, пришло сообщение, что Сергей Шардаков награжден посмертно орденом Красной Звезды.

Николай Черкашин
Новороссийск — Севастополь

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 5452