Фото №1 - Чао лей, люди моря

Вот оно, Андаманское море, взявшее в кольцо пены остров Пукет. Утром песчаные пляжи острова пестрят загорелыми телами. Вечером солнце перебрасывает к берегу по морю красную дорожку, словно приглашает следовать за ним в новый день. Ночью при ярком свете луны дорожка вспыхивает вновь, на сей раз золотая... В этот час на берег по извечному золотому пути из морских пучин выбираются огромные черепахи.

Ласковое теплое море, сказочные краски — все это невольно наводит на мысль: вот он, рай для всех, жизнь и природа здесь улыбаются каждому.

— Каждому? Далеко не так,— говорит Сончай Петсатит, симпатичный человек средних лет. Мы сидим возле лавки сувениров.— Возьмите, к примеру, меня. Я долго скитался по стране, работал в Бангкоке, Паттайе, подрабатывал, обслуживая в качестве гида американских военных моряков. Этот род занятий не принес мне ни денег, ни счастья, ни семьи. Перебрался на Пукет и тут обзавелся семьей, родилась дочка, на приданое жены приобрел вот эту лавку. Но дела обстоят неважно, место неудачное. Здесь, у пляжа Ката-бич, обычно останавливаются небогатые туристы. Им не по карману, скажем, вот это зеркало в рамке из раковин или абажуры, светильники, торшеры из перламутра. Где выход? Попробую снова попытать счастья в Бангкоке. Если удастся, открою комплекс — магазин с рестораном «Дары моря». А пока только мечтаю — доход-то более чем скромный.

Похоже, Сончай Петсатит не унывает.

Фото №2 - Чао лей, люди моря

Но вот кому по-настоящему не везет в этом благословенном уголке Таиланда, так это его коренным обитателям из племени чао лей, или, как здесь их называют, цыганам моря.

— Хотите, я дам вам рекомендательную записку к господину Сири, старосте деревни чао лей на берегу Равай? — неожиданно предлагает Сончай Петсатит.

Конечно, хочу: ведь за этим и приехал на Пукет. Зашел в лавку посмотреть изделия из ракушек, и вот — удача.

Господину Сири, старосте,— за шестьдесят, но он крепок и кряжист.

— В море нет места слабым,— замечает он, когда мы подходим к деревне, спрятавшейся в зелени высокой травы. Среди пальм на песке раскиданы домишки на сваях. Исходный строительный материал — что попадется под руку: тростник, пальмовые ветви, ржавая жесть, доски, коряги, выброшенные на берег. Сегодня море бурное, большинство мужчин дома. Женщины расселись на грязном песке, а мужчины с утра раздобыли спиртное — отключаются от неприглядной реальности. Всюду мусор, запустение, дети бродят без присмотра.

Когда провожатый ненадолго отходит, ребятишки берут меня в плотное кольцо. «Дай фотоаппарат, у тебя их три»,— требуют они. Я сжимаю руки на ремнях, проверяя, на месте ли еще мои камеры. Когда возвращается мой спутник, ребячье кольцо тает. А я обнаруживаю, что исчез светофильтр.

— Поиграют и отдадут,— утешает господин Сири.— У нас в деревне народ честный. Нет ни воровства, ни пьяных драк, ни скандалов. Да и когда заниматься этим, от зари до зари работа. Приезжайте завтра на рассвете, пойдем в море.

Перед рассветом нас принимает на борт длинная добротная посудина с подвесным мотором. Уверенность в благополучном исходе экспедиции крепнет, хотя знаю, что несчастные случаи на море нередки, особенно когда налетают нежданные шквалы. Нас на борту трое. Староста рассказывает, что главная опасность поджидает ловцов не в лодке, а когда они уходят на промысел.

— Что, акулы?

— Нет, с акулами просто. От отцов и дедов знаем их повадки. Главное — несчастные случаи: стоит закрутиться вот этому воздушному шлангу, и — конец. Если ловец не задохнется, то у него лопаются кровеносные сосуды в глазах. Да и простая царапинка от коралла долго не заживает...

Фото №3 - Чао лей, люди моря

Пока лодка режет предрассветную тьму, освещая путь хилым огоньком керосинового фонаря, староста рассказывает.

Ребятишки племени чао лей не посещают обычную школу. Едва они начинают ходить, старшие в роду обучают их навыкам жизни на море. Кладезь знаний, накопленных веками, секреты наследственной профессии передаются от отца к сыну. Каждый чао лей может на глазах у туристов неожиданно свеситься за борт и поймать голыми руками рыбину или точно сказать, где сегодня можно рассчитывать на улов, или отогнать и победить в поединке акулу. Чао лей подробно обследовали обширные участки морского дна, характеры его обитателей. Эти люди — искусные мореходы и рыбаки, но прежде всего — замечательные ловцы жемчуга, раковин, лангустов, украшающих столы лучших тайских и зарубежных ресторанов.

Горизонт розовеет, из-за далеких гор выплывает огромный золотой шар. Первые солнечные лучи прогоняют сонливость, а вместе с ней гаснет и наша беседа. Теперь не до рассказов, мы у цели — маленького, затерявшегося в море островка. Дно хорошо освещено, и можно начинать промысел. Господин Сири запускает чихающий двигатель, проверяя работу компрессора. Его сын опоясывается веревкой с тяжелыми камнями, закрепляет маску на лице. Все в порядке, можно уходить под воду. Слышится негромкий всплеск, и резиновый шланг, словно бесконечно длинная морская змея, скользит в глубину. Не запутался бы, не свернулся, повторяю я про себя, как молитву. На море надолго воцаряется спокойствие, словно не было человека, исчезнувшего в пучине.

Сири чутко следит за пульсом работающего двигателя, за направлением движения шланга. По нему он видит — сын благополучно добрался до цели и начал промысел. Теперь, считает Сири, можно снова поговорить...

— А вы напишете о племени чао лей? В чем только не обвиняют нас там, на берегу,— начинает он, следя за резиновым шлангом.— Мы и бездельники, и безответственные, не такие, как остальные тайцы. Если есть у нас пища на сегодня, то мы, мол, не выходим на промысел, не думаем о завтрашнем дне. А как и где, спрашиваю я, хранить пойманную рыбу? В деревне нет холодильных камер и даже простых холодильников. Выбросить рыбу на свалку, если перекупщик не берет наш товар? Говорят, чао лей беззаботны, как дети. И в свидетельство тому приводят отсутствие в нашем языке таких слов, как «опасность», «проблема». Но ведь опасности и проблемы — наша жизнь.

— Не спорю,— продолжает он через минуту,— у моего народа, как и у других, немало недостатков. Но посмотрите, как плотно спаяны мы, как заботятся младшие о старших, какой свободой и уважением пользуются женщины племени, как всегда мы готовы прийти на выручку друг другу...

Отведенные ловцу 45 минут пребывания под водой истекли, увлекшегося юношу надо возвращать на поверхность. Наконец-то черная копна волос показывается над водой, и парень тяжело взбирается в лодку. В его сетке-мешке раковины самой причудливой формы. Юноша устал, тяжело дышит, как будто его легкие хотят на всю жизнь запастись кислородом.

— Ничего, отдохнет за компрессором,— замечает отец. Через несколько минут в море уходит господин Сири. Так отец и сын меняются весь день, с часовым перерывом на обед. Когда в лодке нас остается двое, я невольно возвращаюсь к рассказу старосты деревни о спаянности и взаимовыручке чао лей: если 45 минут ты надежно гарантировал жизнь и здоровье своего отца или сына, товарища по промыслу, то через час он отвечает тем же. Как в альпинистской связке: либо выживешь и покоришь вершину, либо, без надежной страховки, сорвешься и погибнешь в бездонной пропасти.

Поздно вечером мы направляемся к берегу. Раковины громоздятся на дне лодки неприглядной темно-бурой горой. Сири, глядя на улов, замечает: это так, мелочовка, ничего ценного. За стоящими раковинами надо уходить дальше.

— А что вы называете стоящей добычей? — перебиваю я.— Жемчуг?

— Натуральный жемчуг в Андаманском море — большая редкость. Найти его — что выиграть автомобиль в лотерею. Большое везение, если попадутся просто раковины-жемчужницы. Даже если в них нет жемчуга, продаем долларов по семь за штуку. Кто покупает раковины? Смешанная японо-тайская фирма «Перл нага компани». У нее поблизости пять плотов, на них размещены десять тысяч раковин-жемчужниц.

Сири настроен благодушно и охотно делится всем, что знает о жемчуге:

— В Андаманском море ловятся два вида жемчужниц: хои мук джан (по-научному «пинктада максима») и хои мук калапанга. Первая — крупнее и более ценная. Мы продаем их по двадцать тысяч штук в год.

— Это что же, весь улов?

— Нет, остальные восемьдесят тысяч сбываем торговцам на берегу, по семь долларов за килограмм перламутра.

— Вроде бы невыгодно — восемь долларов за штуку или семь — за килограмм перламутра?

— А попробуйте-ка сохранить их живыми,— говорит Сири.— Трудно найти более капризный моллюск!

Фото №4 - Чао лей, люди моря

Раковины-жемчужницы требуют к себе бережного отношения. Ловцы доставляют раковины на плоты компании, где специалисты создают жемчужницам курортные условия: кристально чистая теплая вода, изобилие планктона и, что не менее важно, абсолютная тишина. Шум моторки или скуттера пугает и губит моллюск. Через два месяца он оправится от переселения и будет готов для операции. На Пукете работают три японских «хирурга». У каждого — пятнадцатилетний опыт работы. Тайцев в операционную не допускают: «Перл нага компани» не намерена делиться своими секретами.

Оперированные раковины поселяют на плоты снова. Работники фирмы следят за температурой воды, перевертывают жемчужницы с боку на бок, как младенца в колыбели. Идет длительный процесс, исход которого трудно предвидеть. Через три года жемчужину — если выросла — извлекают, а раковину оперируют вновь. За пятнадцать лет жизни «пинктада максима» дает три, а в лучшем случае пять жемчужин.

Со вторым видом раковин забот меньше: они более неприхотливы, дают продукцию через девять месяцев, да не по одной, а по две-три жемчужины. Зато «пинктада максима» поставляет жемчужины идеальной сферической формы. И, что больше всего ценится в Таиланде,— нежно-розового цвета. Голубой, черный и другие сорта жемчуга не пользуются здесь популярностью, их экспортируют за рубеж.

— Знаете, искать раковины не только прибыльно, но и интересно,— неожиданно замечает Сири.— Наверное, как и охотнику, когда он в джунглях преследует редкого зверя... Но хои мук джан, видимо, вскоре исчезнет. Так же, наверное, и мы, люди чао лей,— невесело заканчивает он.

Эта грустная мысль Сири заставила меня отправиться в городскую библиотеку Пукета. Там я и познакомился с диссертацией Лаиад Киттиянан, преподавательницы Чулалонгкорнского университета, весьма престижного высшего учебного заведения страны. Л. Киттиянан провела семь месяцев в деревне на берегу Равай, деля с «цыганами моря» трудности и радости жизни. И пришла к неутешительному выводу: племени грозит вымирание. Месячный заработок семьи чао лей составляет 1000 бат (40 американских долларов), что чуть ли не в два раза меньше предусмотренной законом минимальной заработной платы рабочего в стране. В итоге — нищенский уровень жизни, систематическое недоедание, антисанитарные условия жизни, эпидемии детских болезней при отсутствии медицинского обслуживания и борьбы с профессиональными заболеваниями. В деревне берега Равай почти нет пожилых, мужчины не достигают в большинстве 60-летнего рубежа. А те, кто дотягивает до 50—55, как правило, слепнут и глохнет.

Фото №5 - Чао лей, люди моря

«Что очень важно,— утверждает Киттиянан,— у племени чао лей отсутствуют права на жилище и землю. Деревня Равай находится на земле владельца кокосовой плантации, его дом отгорожен от нее изгородью из колючей проволоки. Владелец может выгнать племя в любой момент. В деревне чао лей пока нет даже начальной школы».

Не сгущает ли краски Л. Киттиянан? Заместитель губернатора провинции Пукет Наронг Сангсури, согласившийся принять меня, отвечал на этот вопрос так:

— Мы ежегодно ассигнуем на поддержание жизни «цыган моря» огромные деньги!

— Точнее, какую сумму?

— Сейчас не помню.— И он рассказывает подробно о других мероприятиях властей. Каждую субботу и воскресенье, замечает он, в деревню Равай посылают доктора для осмотра жителей. Люди племени имеют право на дешевое медицинское обслуживание в государственных больницах и клиниках. Но на практике, признается Наронг Сангсури, это право подчас непросто реализовать: в медицинских учреждениях требуют предъявить свидетельство о рождении, удостоверение личности, а чао лей не имеют ни того, ни другого. Да и не хотят они пользоваться услугами больниц. По их опыту эти медицинские учреждения — нечто вроде тюрьмы с одним отличием: в тюрьму попадают на срок, а из больницы люди моря никогда не выходят.

— Мы пытаемся приобщить чао лей к жизни в стране,— продолжает заместитель губернатора.— На специальных курсах преподают людям моря тайский язык. Но они не могут посещать курсы ежедневно: им ведь нужно уходить на промысел. Так что для учебы времени практически не остается. Городские власти пытаются также обеспечивать работой тех членов племени, которые выразили желание вести оседлый образ жизни. Но в стране и без них около трех миллионов безработных, сами «цыгане моря» предпочитают привычный промысел.

— Из этого заколдованного круга,— признает Наронг Сангсури,— выбраться непросто, лабиринт сложный.

Словом, ключ к спасению чао лей он видит в их отказе от своей традиционной культуры, обычаев, языка и в резком подъеме материального уровня жизни. Кто же будет поднимать этот жизненный уровень? Правительство? Шестой пятилетний план экономического и социального развития страны на 1987—1991 годы не предусматривает на это серьезных ассигнований. А может быть, те, кто наживает миллионы на нелегком и опасном труде чао лей?

Рядом с Равай есть магазин морских даров. Он намного солиднее лавчонки господина Сири. С трудом нахожу местечко на стоянке для машины: она заставлена огромными автобусами. Магазин включен городскими властями в список туристских объектов. Тут и впрямь есть чему подивиться: раковины каури — их находят по одной-две, невероятные бусы и пояса из перламутра, коллекции фиолетовых, зеленых, розовых раковин и ракушек. Торгуют бойко. За столпотворением туристов наблюдает со стороны парень — сам как витрина драгоценностей. Толстые золотые цепочки на шее, запястьях, золотое кольцо с крупным бриллиантом — на пальце. Равнодушно спрашивает:

— Что угодно?

Для него я — один из многих тысяч туристов. По его оценке — и безошибочной притом — не из тех, что делают покупки. Протягиваю журналистское удостоверение, выданное департаментом по связи с прессой при премьер-министре Таиланда, и равнодушие мгновенно исчезает с его лица:

— Чем могу помочь? Надеюсь, вы расскажете в прессе о нашем магазине?

Сомчаю Патамакантину 26 лет, три из них он учился бизнесу в колледже в Соединенных Штатах. Сейчас руководит крупнейшим магазином компании «Пукет сишелл», принадлежащей его отцу.

— Вас интересует, как идет дело? Неплохо. В США ежегодно поставляем товар на десятки тысяч долларов.

Планы Сомчая Патамакантина выглядят внушительно: открыть в Нью-Йорке и Вашингтоне ряд магазинов, а этот, на пляже Равай, расширить и закончить строительство музея морских даров.

— Музей будет лучшей рекламой,— утверждает он, знакомя меня с товаром.— Полюбуйтесь — редкие раковины, нечасто такие встретите.

Я смотрю на них и вспоминаю горку темно-бурых находок, лежащую на дне лодки деревенского старосты.

— А где их так прекрасно обрабатывают?

— У нас есть мастерская, неподалеку от поселения чао лей. Компании принадлежат и этот маленький завод, и лодки, и компрессоры, и орудия лова. Мы сдаем орудия лова в аренду. Без них ловцам не обойтись. У чао лей никогда не будет денег на собственные — эти люди постоянно в долгах. Ссужаем им деньги, а они их пропивают или проигрывают в карты.

Звучит его высказывание вроде бы объективно. Я сам наблюдал накануне в деревне и то и другое. Но ведь чао лей — в безвыходном положении: скупщики «Пукет сишелл» платят за раковины сущие гроши. Редчайшую каури они оценивают в 20 долларов, а в Америке или Европе выручают за нее несколько тысяч.

Надо сказать, что морские фауна и флора скудеют. А ведь чао лей они давали средства к существованию более тысячи лет, с тех пор как предки их приплыли на Пукет из Полинезии. Власти объявили целые районы традиционных морских промыслов национальными парками, чтобы сохранить коралловые рифы и их обитателей. Но, стремясь сохранить морских моллюсков, власти ставят под угрозу исчезновения людей моря — чао лей.

Перед отъездом с Пукета захожу к заместителю директора туристского бюро этой провинции Сатиту Нилловонгу.

— У племени чао лей нет другого выхода, кроме полной ассимиляции,— заявляет он уверенно.— Да, речь идет именно об ассимиляции, хотят они того или не хотят.

В апреле, перед началом муссонов и штормов, чао лей выходят на огромных плотах в океан. Там, на широтах, ведомых лишь им, справляют они свое главное торжество — праздник жизни и поминовения усопших. Три ночи при свете керосиновых фонарей и факелов молодежь на плотах танцует и поет древние песни. Старейшины приносят жертвы морским богам, творят молитвы в надежде, чтобы повелители моря даровали им всегда богатый улов и чтобы вечно жили на Пукете люди чао лей.

Борис Чехонин, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света» Фото автора

Пукет — Бангкок