В поисках Пенелопы

Меня пригласили участвовать в экспедиции Всесоюзного научно-исследовательского института охраны природы и заповедного дела в Южное Приморье. Экспедиция отправлялась 22 августа, но я выехал раньше, чтобы застать время лёта бабочек, фотографированием которых увлекался давно...

Прежде всего решил заехать в город Арсеньев и встретиться с сотрудником краеведческого музея Владимиром Мещеряковым. Судьба Володи представляет интерес особый, но об этом — потом.

В один из вечеров мы с Володей отправились в гости к Клавдии Федоровне Кресс, директору музея. Разговор, естественно, зашел о дальневосточных бабочках. Я спросил:

— Если нужно было бы послать на международный конкурс представителей от ваших бабочек, самых красивых, каких бы вы избрали?

Фото №2 - В поисках Пенелопы

Долго думали, спорили. Клавдия Федоровна предложила радужницу Шренка, как представительницу дневных, и Артемиду от ночных. Ее муж, Владимир Оттович, директор художественной школы, согласился с Артемидой, но от дневных предложил синего махаона, хвостоносца Маака. Я поддержал его, потому что синий махаон — моя любовь. За Володю Мещерякова сказала Клавдия Федоровна:

— У Володи на первом месте Пенелопа, на втором Пенелопа и на третьем тоже Пенелопа.

— Да,— кивнул Володя серьезно.

Потом мы вышли с ним на балкон, и Володя неожиданно предложил:

— Хочешь, попробуем снять Пенелопу? А может, и добудем несколько экземпляров. Для музея нужно.

— Неужели это возможно? — только и выговорил я.

— Сейчас как раз ее время,— коротко ответил Володя.

Но что же это такое — Пенелопа?

10 октября 1970 года газета «Комсомольская правда» опубликовала небольшую статью «Охота за Пенелопой». Этим именем энтомолог Шредингер назвал в прошлом веке редчайшую серебристо-зеленую бабочку-перламутровку. Бабочка считалась вымершей, только два экземпляра ее, пойманные коллекционерами братьями Доррис в Южном Приморье, были собственностью Лондонского энтомологического музея. По ним Шредингер и составил свое описание бабочки, дал ей имя. И вот она, редчайшая, прекраснейшая «серебристо-зеленая перламутровка скал», Пенелопа, поймана у нас, в советском Приморье, среди скал Сихотэ-Алиня. Событие это — о нем и сообщала газета — оказалось настолько значительным, что поймавший ее ученый Алексей Иванович Куренцов удостоился поздравлений энтомологов всего мира, и в их числе бразильцев, что особенно почетно и знаменательно по двум причинам: во-первых, бразильская фауна бабочек — богатейшая в мире, а во-вторых, именно в джунглях Бразилии водится перламутрово-синяя бабочка, имя которой — Улисс или Одиссей...

Эта находка А. И. Куренцова сыграла, как это ни удивительно, огромную роль в судьбе школьника Володи Мещерякова, жившего на Урале, в Магнитогорске. Было ему тогда пятнадцать лет, и загорелся он неодолимым желанием: попасть в Приморье, самому поймать Пенелопу. Начал копить деньги на билет. И через некоторое время приехал в Приморье, познакомился с Алексеем Ивановичем Куренцовым, а в 1973-м поймал свою Пенелопу! И остался в Приморье, быть может, навсегда. Да и сам Алексей Иванович Куренцов, ставший крупнейшим современным исследователем Дальнего Востока, родился в Орловской губернии, а попав однажды в Приморский край, полюбил его и связал с ним свою судьбу. В его жизни тоже огромную роль сыграли порхающие эфемерные создания — бабочки. Вот как, в частности, он описывает первую поимку Пенелопы в книге «В убежищах уссурийских реликтов».

«...Пробираясь вдоль скалистых стен, стараясь не сорваться, я совершенно неожиданно заметил на отлогом выступе скалы играющих самца и самку Пенелопы. Самец совершал известный у этого рода бабочек танец облета вокруг самки, которая медленно опускалась на цветы очитка, растущего здесь же на склонах. Половой рефлекс у бабочек притупляет инстинкт самосохранения. Учитывая это, я быстро подкрался к ним на расстояние не более 1,5 метра и взмахом сачка поймал сразу и самца, и самку. Радости моей не было предела. Я настолько волновался, что не мог сразу вынуть бабочек. Чтобы они не бились, я слегка сдавил им грудки. Это были слегка полетавший самец и великолепная, совершенно чистая самка, значительно крупнее самца. Сверху ее крылья были темные, с крупными черными пятнами, а снизу их заливали яркие серебристые полосы и нити. Опустив их в морилку, я долго рассматривал во всех деталях свои неоценимые трофеи. Мне вспомнилось, как в книге «Малайский архипелаг» А. Р. Уоллес описывал свои переживания, когда он поймал на острове Батчиане красивейшую райскую бабочку орнитоптеру: «Когда я вынул бабочку из сетки и раздвинул ее величественные крылья, сердце мое забилось, кровь бросилась в голову, я был близок к обмороку...» Теперь я еще больше понял этого натуралиста».

Потом Алексей Иванович Куренцов еще находил места обитания Пенелопы, но, к сожалению, не держал их в секрете, даже писал о них в книгах. Коллекционеры, естественно, не дремали... И редчайшая серебристо-зеленая перламутровка скал становилась все более редкой.

Думаю, нетрудно понять, с каким волнением ждал я через день у входа в гостиницу Володю и машину, о которой удалось договориться накануне. Около восьми утра подкатила «Волга», скоро появился и Мещеряков.

Шофер Николай оказался очень умелым. Машину он вел быстро, хотя дорога была трудной.

Я думал о том, что повезло нам необыкновенно — мы ехали, ехали за Пенелопой! Однако неожиданно заморосил дождь... Мне вспомнилась книга об одном ученом, путешественнике, который с детства очень хотел попасть в малоисследованную африканскую страну, но судьба, как нарочно, подстраивала ему всевозможные козни. И вот, когда наконец через долгие годы он все-таки попал туда, время его пребывания совпало с бесконечными проливными дождями. Так и довелось ему увидеть страну своей мечты в паутине дождя...

По мосту переехали реку Илистую. Где-то здесь, на ее берегах, скрыта полудикая плантация женьшеня, которую Дерсу Узала завещал Владимиру Клавдиевичу Арсеньеву и которую до сих пор не могут найти. За Илистой забрались на перевал, спустились и оказались рядом с Уссурийским заповедником, где мне предстояло быть с экспедицией через неделю. Густые дебри обступили дорогу.

Наконец — долина очередной реки, возделанные поля и большое старое село, которое не раз упоминалось в книге Арсеньева. Отсюда мы увидели море — Уссурийский залив...

И вот спуск с асфальтированной дороги, медленное движение по скрежещущему под колесами щебню сквозь густые заросли. Выехали на просторный отлогий берег реки — от него круто поднималась сопка, снизу поросшая кустарником, а выше покрытая каменной осыпью.

— Останови, Николай,— сказал Володя, едва сдерживая волнение.

Это были те самые места, где путешествовал Куренцов и где довелось ему поймать редчайшую бабочку. Но... Небо было покрыто мрачными облаками, которые шли и шли с той стороны, откуда дул холодный ветер. Синий махаон, как я уже знал, летает почти в любую погоду, но будет ли летать Пенелопа?

Договорились с Николаем, что он вернется сюда в половине пятого. И он тотчас уехал в ближайший поселок — обедать и заправлять машину.

Мы начали восхождение. Преодолев цепкие заросли, выбрались на осыпь. Отсюда было прекрасно видно долину реки, текущей в светлых щебенистых берегах, вдоль которых курчавились кроны деревьев. Они именно курчавились, словно аккуратно подстриженные ножницами садовника, и отдаленно напоминали барашки кучевых облаков, только зеленого цвета. И по обеим сторонам долины грядами поднимались невысокие, тоже зеленые сопки.

Наша осыпь выглядела весьма неуютно, и казалось странным, что именно ее выбрали бабочки местом своего обитания. Но дело в том, что здесь растет определенный вид фиалки, который служит кормовым растением для гусениц Пенелопы. Володя показал мне это совершенно невзрачное растеньице с сердцевидными листьями.

Движения Володи были осторожны, лицо — внимательно, а я что-то никак не мог осознать торжественность момента: мешали острые камни осыпи, холодный ветер и серое небо. Картина была тоскливая. Расстроенный, я предложил Володе немного перекусить. Полазав по камням и посверкав очками во все стороны, Володя согласился.

— Да, жалко,— сказал он.— Они должны быть здесь, точно. Видишь, фиалка. Подождем. Может быть, солнце выглянет.

Кое-где в небе действительно голубели просветы, один из них, похоже, приближался к нам.

Вскоре узкая голубая полоска расширилась, в нее глянул ослепительный диск. Все вокруг засветилось и ожило. Володя тотчас вскочил, схватил сачок и стал карабкаться по камням, непрестанно оглядываясь. Я тоже полез, придерживая фотоаппарат и сумку с объективами, но, честно говоря, мое внимание больше притягивала долина реки внизу — несколько раз там уже промелькнули черно-синие махаоны и вроде бы один ксут.

— Вон, посмотри! — Володя, пригнувшись и держа на изготовку сачок, стал прыгать с камня на камень, которые угрожающе заскрежетали под его ногами.

Я внимательно посмотрел в ту сторону, куда он устремился, и действительно увидел порхающую бабочку, издалека похожую на большую лесную перламутровку. Она достигла края осыпи и скрылась в зарослях. Володя растерянно остановился.

— Неужели это была она? — спросил я, несколько разочарованный тем, что видел.

— Она, она,— подтвердил Володя.

Солнце опять скрылось. Володя стоял на краю осыпи с крайне огорченным видом и, когда я позвал его, только досадливо отмахнулся.

Вдруг он ринулся вперед, отчаянно взмахнул сачком, потом еще, еще — и радостный возглас разнесся над унылым пейзажем.

— Есть! Иди скорее!

Так просто? Не может быть!

Я запрыгал по осыпи к Володе — он копошился в кисее огромного своего сачка. Когда я подбежал, то увидел небольшую бабочку, которую Володя бережно держал в руке. Это был самец Пенелопы, с внешней стороны крыльев действительно похожий на большую лесную перламутровку, однако испод задних крыльев не оставлял никакого сомнения в том, что это Пенелопа. Перламутровые струи по серовато-зеленому фону подтверждали это.

— Ну что? Будешь фотографировать? — спросил Володя.

— Конечно,— сказал я, хотя понимал, что снимать пусть и живую, но все же слегка придавленную бабочку совсем не то, что подстеречь ее и снять не ловя...

Володя бережно посадил ее на камень. Похоже, бабочка приходила в себя, прежде чем взлететь. Володя даже взял сачок, чтобы в случае чего накрыть беглянку, а я принялся ползать вокруг, стараясь найти выразительный ракурс. Возможно, фотографий этой бабочки нет ни у кого в Союзе, а может быть, даже и в мире. И тут как раз показалось солнце...

Да, она, конечно, была красива, сидящая со сложенными крылышками на камне. Пенелопа!.. Было отчего волноваться, но, если честно, когда я снимал в подмосковном лесу обычную, не представляющую ценности для серьезного коллекционера перламутровку Латону на соцветии сиреневой скабиозы, а она, не обращая на меня внимания, перебирала ножками лепестки и, торопясь, совала в глубину каждого цветка свой тонкий изогнутый хоботок, и перламутровые «зеркальца» на исподе ее задних крыльев так и сверкали на солнце — восхищался я больше...

Потом я тоже начал карабкаться по камням и вдруг увидел точно такую же бабочку на соцветии зонтичного растеньица метрах в пятнадцати от меня. Хотя фотоаппарат был настроен и телеобъектив навинчен, так что достаточно было приблизиться к ней хотя бы метра на два, я взял на изготовку и сачок.

Истинное волнение наконец охватило меня. Одно дело фотографировать ту, которую поймал Володя Мещеряков, но другое — самому найти и сфотографировать легендарную Пенелопу!

Бабочка спокойно лакомилась нектаром, а я приблизился уже настолько, что мог сделать первый кадр. Но тут я совершил непростительную ошибку: решил сначала поймать Пенелопу. Зачем? Зачем?.. Волнуясь, наклонился над сачком, который смял цветущее растеньице, но бабочки сквозь кисею не увидел.

Осторожно перебрал кисею, думая, что она затерялась в одной из складок. Нет, ее не было. Наконец сообразил. Растеньице росло меж камней, а рядом — глубокие расщелины. Щель была как раз под сачком, в нее-то, наверное, и нырнула бабочка...

Странное дело, переживая свое невезение, я в глубине души испытывал ощущение справедливости происшедшего. Зачем я ее ловил? Разве то, что она никуда не улетала, давая мне возможность, поистине уникальную, сфотографировать ее прямо так, без всякого вреда для нее, как я обычно и делаю,— разве не в этом было мое везение?

Снова закрылся просвет, стало пасмурно, я вернулся к большому камню, рядом с которым лежали наши рюкзаки, и, расстроенный неудачей, слегка задремал. Володя продолжал охотиться на осыпи. И вдруг словно что-то заставило меня открыть глаза. Я посмотрел вниз и увидел двух великолепных синих махаонов — очевидно, самца и самку,— которые, кружась, постепенно приближались ко мне.

Я машинально нащупал сачок. Махаоны вдруг решительно полетели прямо на меня, оставалось только подставить сачок... Огромная темная бабочка затрепыхалась в кисее, мой сон мгновенно слетел, с бьющимся сердцем я осторожно достал бабочку из сачка.

Это оказалась свежая, совсем не облетанная самка хвостоносца Маака, чудесный синий махаон, самый лучший из тех, что мне удавалось видеть. Он был прекрасен и понравился даже искушенному Володе.

Уже когда мы спустились к машине и собрались ехать домой, я увидел бабочку павлиний глаз и, осторожно подкравшись, принялся фотографировать ее, удобно сидящую на большом камне. Володя решил еще раз подняться на осыпь — напоследок, на счастье, потому что вышло вдруг солнце.

Не прошло и десяти минут, как послышался пронзительный свист. Бегом, едва не срываясь с кручи, Володя спустился, держа пальцами за брюшко — кого бы вы думали? — самку Пенелопы! Редчайшую из редких, по-настоящему красивую бабочку, гораздо более красивую, чем самец,— темно-зеленовато-серую с угольно-черными пятнами, а по серо-зеленому фону испода — серебряные струи и линии.

— Звезда! Когда она летит — это звезда! — захлебываясь, повторял Володя, и глаза его сияли.— Ты знаешь, я уже совсем надежду потерял, и вдруг... Ее ни с кем не спутаешь, ни с кем — летит медленно, а крылья так и светятся! Ты не представляешь, как это великолепно, как жаль, что ты не видел, эх, если бы не такая погода! Ведь их здесь должно быть много...

Я начал фотографировать «звезду», а счастливый Володя подсвечивал маленьким зеркальцем, поймав в него солнечный лучик...

Юрий Аракчеев

Приморье — Москва