Партнерский материал

Владимир Серебровский: маршрут против течения

«Когда режиссер Селимова пригласила меня в Баку сделать «Иванова» Чехова, она сказала: "я вижу это как искореженный, разбитый автомобиль, и внутри что-то белое, это Сара«...Я сказал: «Нет. Это будет золотая осень», вспоминал театральный художник Владимир Серебровский. В середине 70-х годов он, убежденный западник и признанный экспериментатор театральной сцены, круто повернул против повального увлечения авангардизмом и обратился к опыту художников-мироискусников Серебряного века — Коровина, Васнецова, Кустодиева, Борисова-Мусатова...

И поскольку прогрессивная Москва 70-х все еще гордо чуралась «натуры», первая реалистическая декорация была создана в Магдебурге. Немцев, пришедших смотреть горьковского «Якова Богомолова», ждал не очередной конструктивистский «архитектон», а русская усадьба с рассыпанными по полу яблоками. «Веранда и сад, который просматривался за ней, создавали ощущение озаренного, пронизанного светом пространства необычайной глубины», — вспоминает художник. Для урбанистической Европы этот рай земной, это дыхание природы внутри действа стали настоящей сенсацией.

В России на такие эксперименты отважился тогда лишь один художник — Александр Васильев. И вот, в 1988 году, во МХАТе им. М. Горького зашумел «Вишневый сад» Серебровского. Спектакль сохранился до наших дней и был недавно возрожден в прежних декорациях и новой режиссуре.

Фото №1 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
«Вишневый сад». А.П. Чехова. Эскиз 2 акта. 1988. (Музей МХАТ)
Фото №2 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
«Вишневый сад» А. П. Чехова. Эскиз 1 акта. 1988.(Музей МХАТ)

Самое удивительное, что к своему «Вишневому саду» Серебровский подошел... с Востока. В конце 1960-х годов художника приглашают поработать в Душанбе, он едет туда без особого желания и... Не ему первому среднеазиатское солнце нанесло эстетический удар: вспомним десант молодых вхутемасовцев 20-х годов, чьи картины потом наполнили знаменитый музей в Нукусе. На всю жизнь Серебровский запомнил два ярких тона — глубокую охру выжженной земли и божественную небесную лазурь. Начались походы в горы, писать которые он долгое время не решался, но, в конце концов бросил масло, достал гуашь и темперу и стал «фотографировать» пейзажи в надежде хоть кому-нибудь еще показать эту красоту. Айфонов не было, пришлось вспомнить навыки, полученные в Саратовском художественном училище. Горные хребты обнаруживали мировую гармонию (нечто подобное испытывал в Крыму Максимилиан Волошин). Затем была Индия, Непал, Япония, увлечение буддизмом и медитацией, танки, янтры, мандалы, иллюстрации к «Рамаяне» и таджикским сказкам, переводы Омара Хайяма...

Фото №3 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
Мандала. Колесо сансары. 196801975. (Собрание наследников)
Фото №4 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
Иллюстрация к таджикским сказкам. (Собрание наследников)

25 лет жизни между Москвой и Душанбе отразились в выставочном проекте «Храмы и сады Востока». А когда в Таджикистане началась война, Серебровский вернулся в Москву, и вдруг осознал, что смотреть на среднерусскую природу критическим оком русских передвижников он не способен. «Почти никто из них не рисовал цветущие поля, луга и сады. А ведь какая это красота — идешь по колено в фантастическом море цветов! Не отсюда ли родились русский ситец, росписи матрешек, подносов и платков?» Восток сообщил его пейзажу эфемерность, обнаружил скрытую симметрию. Это была совсем другая «абстракция», чем та, с которой Серебровский начинал, близкая, может быть, и к русской иконе.

Коллеги-мхатовцы вспоминают: художник и к декорациям относился как к пейзажам, предпочитая макетам эскизы. Взяв руки большую кисть, он делал громадные мазки, которые на расстоянии давали удивительный эффект атмосферы, целостности, тончайших полутонов простой палитры. А орнаментальные «оклады», в которые обыкновенно «одевал» Серебровский декорации, помогали обжить сцену полуторатысячного зала.

Распорядок дня Серебровского во МХАТ напоминал духовную практику. Утром он шел на пленэр в один из московских парков, днем работал в театре, подсаживаясь в перерывах к мольберту, а вечером импровизировал на индийском ситаре, и тампуре, сочинял музыку к спектаклям. С раннего детства влюбленный в клавиши, Серебровский был одним из пионеров саунддизайна, работая в знаменитой Московской экспериментальной студии электронной музыки вместе с композиторами Эдуардом Артемьевым и Владимиром Мартыновым. Постепенно мастерская художника и мхатовский цех стали местом притяжения друзей и учеников. Как отмечал режиссер Юрий Григорьян, интересы Серебровского «выходили далеко за пределы чистой сценографии и располагались где-то на пересечении искусства, этики и духовного учительства». В лице худрука театра Т.В. Дорониной художник также нашел единомышленника: оба чурались грубого натурализма, любили русский модерн и ценили право декораций на аплодисменты.

Фото №5 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
Нескучный сад. 2002. (Собрание наследников)
Фото №6 - Владимир Серебровский: маршрут против течения
Воробьевы горы. 2009 (Собрание наследников)

Но это не все. Неизвестно, чем закончился бы жизненный маршрут Серебровского, не попади он еще в раннем детстве в обучение к Николаю Гущину — мистику-экспрессионисту, поклоннику Северянина и Гумилева ученику Серова, Малютина, Коровина. Вернувшись из эмиграции в 1948 году, «Николай изумительный Гущин», как его называли парижане, не ужился с господствующим соцреализмом, но и стал настоящим гуру для ищущей молодежи. Он и маленького Серебровского еще до поступления в Саратовское училище, научил фантазировать и тонко чувствовать цвет. Способность изображать не вещи, а иллюзии потом отличала Серебровского в компании однокашников по ГИТИСу — В. Левенталя, Н. Двигубского, М. Ромадина, С. Алимова, Недаром уже в 1968 году в Свердловске его самодельная абстракция-бабочка для оперы «Искатели жемчуга» была встречена овациями.