Фото №1 - Выходные в Риме

ИЛЛЮСТРАЦИЯ ИЛЬЯ КУТОБОЙ

В литературе город часто выполняет роль декорации. В рассказах, написанных для «Вокруг света», он один из героев. Продолжаем путешествовать вместе с писателями в дорогие им города

Холм Яникул

Р а с с к а з

Стариков успел уже обрадоваться, что поедет один, как в последний момент в лифт, прижав согнутые руки к бокам, мелко подпрыгивая, будто желая вознаградить Старикова за терпение зрелищем этой предположительно смешной пантомимы, забежал маленький пожилой японец и, скорчив извиняющееся лицо, стал протяжно кого-то, высунувшись из клацнувших и снова разъехавшихся дверей, звать, размахивая руками, и через секунду лифт наполнился галдящими, как птичий базар, японцами, старушки прижимали сжатые кулачки к подбородкам, старички хохотали, наклоняя располовиненные улыбками лица друг к другу, а Стариков оказался прижат к стенке и приготовился к семиэтажному мучению, ибо не было сомнений , что, прежде чем лифт спустится в холл, его будут останавливать и разочарованно заглядывать в него на каждом этаже гостиницы, — она непременно хотела поселиться повыше, чтобы вид был, Андрюша, что толку ехать в Рим, чтобы смотреть в какие-нибудь балконы с бельем?

Писатель
Вадим Левенталь

Фото №2 - Выходные в Риме

Фото: МОЛЛИ ГЛОТТ-РОДЬКИНА

Родился в Ленинграде в 1981 году.
Окончил филологический факультет СПбГУ.
Писатель, автор романа «Маша Регина» (шорт-лист премии «Большая книга — 2013») и книги рассказов «Комната страха».

Вертушку удалось миновать без толкотни, но уже на улице — где Старикова прежде всего ослепило солнце — он оказался в толпе, тем более гнусной, что вся она гудела на вавилонском наречии, а шум голосов мешался с тошнотным запахом жареных каштанов. Стариков пошел налево по Никола Энрико 1 , потому что так они пошли первый раз неделю назад, когда только заселились и отправились на поиски завтрака, — пошел, не думая об этом специально, просто в малознакомом городе нужно делать усилие, чтобы идти каким-то новым путем. Он не первый раз был в Риме — несколько лет назад приезжал на климатологическую конференцию, которую устраивала Еврокомиссия, а в прошлом году читал лекцию студентам-экологам, но тогда времени осмотреться не было: самолет — гостиница — завтрак — работа — ужин, после которого у ночного Термини 2 он находил себе рослую девицу в высоких сапогах, а выпроводив ее из номера, засыпал мертвым сном. Рима днем он, получается , почти и не видел.

А днем город оказался котлом, в котором бок о бок варились туристические группы и группы детей, нищие, бомжи и уличные торговцы, скользили двери магазинов и гудели нетерпеливые автомобилисты, старушки, задорно ворча, залезали в автобусы, всюду пахло кофе (два евро за плевочек на дне миниатюрной чашечки — Старикову было не жалко, но все же) — воздух в каменном котле накалялся до тридцати с лишним градусов, — после завтрака на Пьяцца Навона, поближе к фонтану, Андрюшенька, прошу тебя , она стала жаловаться на усталость, и к Форуму они поехали уже на такси.

Она преувеличенно восторгалась городом — восторгалась бытом: ах, как уютно устроено кафе, как хорошо, что все ездят на мотоциклах (наши бы все посбивали друг друга), на газонах можно лежать, это же замечательно, — и Стариков отнес это на счет советского «западного» мифа, а может быть, ее всегдашней аффективности, но теперь думал, не пыталась ли она таким образом показать, что довольна, чтобы не расстроить его и чтобы он не решил, что зря вообще организовал эту поездку, которая была для нее настоящим подарком — не только потому, что на день рождения, но и потому, что когда бы им еще побыть вместе, он то в разъездах, то в институте, то устраивает личную жизнь, а тут целых десять дней вместе — отпускные десять дней, которыми Стариков пожертвовал хоть и не без скрипа, но все же с искренним желанием ее порадовать и с мерзкой мыслью, что надо спешить: ей, в конце концов, семьдесят пять, куда ж еще этот старый план откладывать.

Она, наверное, радовалась бы, отвези он ее хоть в санаторий в какой-нибудь Опочке 3 — для нее, вероятно, было в этом что-то от исполнения детской мечты (когда доживаешь до моего возраста, понимаешь, что тридцатилетние те же дети) , должна же она была, когда кормила его грудью, учила держать ложку или спускать за собой в туалете, думать о том, как будет хорошо пройтись с ним, серьезным и большим, опершись на его крепкую руку, где-нибудь — все равно где, но Старикову хотелось быть щедрым до конца: ехать, так уж в путешествие. И конечно, какой там санаторий, Рим ей действительно понравился, и она с одинаковой радостью советовалась с ним по поводу меню, передавала его пожелания официанту, с грехом пополам вспоминая свой школьный немецкий (пока он наконец не спасал положение своим international English ), а потом щурилась вниз, на город, с высоты Витториано 4а ведь они даже, наверное, не ценят своего счастья: каждый день смотреть на горы!

Стариков видел, но делал вид, что не замечает, чтобы не испортить ей удовольствие: ей нравилось, что она сидит в кафе над Форумом и Колизеем, нравилось, что рядом с ней красивый и сильный мужчина, который к тому же ее сын, нравилось, что она может заказать и то, и другое, и третье и даже покапризничать, нравилось, что он у нее такой деловой и занятой (ему несколько раз звонили по поводу статьи, которую он, отпуск не отпуск, должен был через две недели сдать), и она спросила, про что статья, несколько по-детски, вероятно, надеясь, что и тут найдется повод для материнской гордости, он начал рассказывать про коралловые рифы в Мексиканском заливе (Они под угрозой? — Ну да, но дело не совсем в этом… ), впрочем, она быстро устала слушать и свернула разговор на свою подружку, у которой сын нырял с аквалангом, как, ты не помнишь Нину Игоревну? Когда ты был маленький, она к нам часто приходила…

Ей правда было хорошо — именно несмотря на то, что она плоховато себя чувствовала, несмотря на то, что под рукой не было ничего привычного, и даже несмотря на то, что ей невольно приходилось приоткрывать перед ним тайну своей стыдной старухиной гигиены; он мог бы оплатить и два номера, но она настояла на одном: во-первых, слишком дорого (что правда, то правда), а во-вторых (это решило исход дела, хотя Стариков и понимал, что она, желая сэкономить его деньги, просто искала причину, от которой он не смог бы отмахнуться), мало ли что . Чтобы дать ей возможность спокойно переодеться и улечься спать, он оба раза, когда они возвращались вечером в номер, говорил, что спустится в бар выпить пива, и уходил на час, а то и на полтора к Пьяцца ди Спанья, выпивал там четыре стакана, даже жалея (немного, но с каждым стаканом все больше), что не может гудеть полночи, пойти в клуб, пофлиртовать там с какой-нибудь вертлявой девицей, а то и затащить ее к себе, что нужно в гостиницу, потому что только пос ле того как он возвращался, она откладывала книгу и выключала свет: я-то спать не особо хочу, но ты спи, Андрюшенька . Да, она плохо спала, а он после пива спал крепко, да и пиво-то пил не в последнюю очередь для того, чтобы крепко спать, не отвлекаясь на ее верчение и поминутные походы в туалет, так что даже когда в четвертом часу Стариков проснулся от громкого и неестественно долгого, множественного стука, он в первое мгновение, выпутываясь из сна, почувствовал досаду на нее за то, что не дает ему хорошенько поспать.

Стариков давно уже свернул с Национале 5 , шел, стараясь выбирать улочки побезлюднее, в сторону от центра, и иногда оказывался на знакомых перекрестках, лестницах и небольших площадях — за четыре дня, которые он тут перемерил шагами , каждый второй перекресток, должно быть, стал ему знаком. Днем он, сжимая в кармане телефон, ходил, чтобы хоть что-то делать, а по ночам, как и хотел, напивался в клубах и флиртовал с девицами, причем одной из них, позавчерашней, ему даже удалось задрать юбку — где-то в парке за Пьяцца дель Пополо, впрочем, отвести ее в номер он не решился. Было что-то оскорбительное в том, что, несмотря ни на что, ему смертельно хочется женщину: возвращаясь мыслями к статье — а он и о ней, несмотря ни на что, время от времени думал, причем когда ловил себя на том, что прикидывает, сможет ли ее через две недели сдать или все же звонить объясняться, испытывал неловкость, — он вспоминал о чертовых кораллах, которые в буквальном смысле живут на трупах своих родителей, и по спине у Старикова шла брезгливая дрожь.

Фото №3 - Выходные в Риме

Иллюстрация ИЛЬЯ КУТОБОЙ

У Тибра он оказался рядом с пешеходным мостиком на Тиберину 6 , перешел его и быстро сбежал с островка, на котором снова почувствовал себя в Диснейленде: камеры, темные потные овалы на рубашках, стайки корейских девочек (как будто их так и производят — связками). На другой стороне реки было куда спокойнее, и Стариков, завидев зелень, стал забираться по улочкам вверх, рассчитывая там в безлюдье поваляться на траве и отдохнуть. Кроме того, уже ощутимо хотелось есть, и в булочной, выстояв очередь из домовитых римлянок, он купил кусок пиццы с паприкой, причем здесь, за рекой, international English был уже бесполезен, как в ста километрах от Москвы, так что объясняться с улыбчивой дородной продавщицей пришлось жестами. Ел он в последние дни много, больше, чем обычно, успевая в перерывах между кафе и рестораном перехватить то яблоко, то мороженое, и не находил этому разумной причины, или, точнее, их было слишком много — от неотступного беспокойства до звучащего внутри головы ее голоса: кушай, Андрюша, почему ты так плохо кушаешь?

Омерзительное безвременье, в которое он провалился в тот момент, когда, нервно тыкая пальцем в телефон, перевел с глупого италь янского листа диагноз (трех слов «ушиб головного мозга» было достаточно, он знал, что это такое и что это чаще всего значит в ее возрасте — несколько дней), нечто вроде темпоральной невесомости, из которой он пытался выкарабкаться, требуя у строгого и вместе крайне доброжелательного доктора сказать ему, что он может сделать (nothing; she already have everything she needs; and she will have; no, you’re not allowed to get to resuscitation unit 7 ), нужно было чем-то заполнять, и он заполнял — ходил, ел, пил и даже, если это вообще возможно, обжимался с женщинами.

Пиццу Стариков съел на огромном, абсолютно пустом газоне, которого он один был на эти полчаса хозяином. Он сбросил ботинки и лежал минут десять, глядя в ровную голубую эмаль неба, всем телом ощущая, как нежно ветерок подсушивает его ступни, и чувствовал дурацкую неловкость от того, что его сытому отдыхающему телу так несказанно хорошо. Потом он стал забираться еще выше, шел по лестницам и по тропинкам, мимо целой галереи каких-то голов — безымянных для него, но и вообще они выглядели так, будто сами забыли, в память о ком поставлены 8 , — мимо пиний и зарослей дрока, мимо длинного высокого забора, за которым ничего не было видно, где-то еще мелькнул маяк (что за моряки боятся здесь разбиться?), а потом Стариков вышел на площадь, посреди которой стоял памятник 9 — как если бы Медный всадник решил по играть в ковбоя, — а справа открывался вид вниз, на город.

Стариков удивился, когда это он успел забраться так высоко: Рим внизу даже тонул в легкой сизой дымке. Дальше всего, будто другой край берега, синел ряд гор, а город был тут, как игрушечный; даже огромный Витториано казался отсюда чем-то вроде чернильницы. Робея, Стариков подошел к парапету площадки, оперся на него обеими руками и мгновенно остро пожалел, что не знал про это место раньше, — больше всего, кажется, она любила виды.

Здесь, на холме Яникул, Старикову пришло в голову, что Рим, на который он смотрит, — город, в котором новый дом опирали на остов тысячелетней стены, в котором Собор сложили из камней полуразрушенного Цирка 10 , в котором дети играют и молодежь пьет пиво поверх разровненных кладбищ, — и есть подобие его любимых кораллов, которые растут незаметно, на величину детской ладошки в десять лет, где каждый умерший организм становится домом для другого, и которые — уж это он знал лучше, чем кто-либо, — хищные и всегда голодные.

И хотя все эти четыре дня, теряя надежду все больше, он ждал звонка, он вздрогнул, когда телефон завибрировал в кармане, будто набирая воздуха, чтобы запеть свою мелодию, — Стариков знал, что означает этот звонок: что послезавтра ли, в другой ли день (господи, сколько всего еще нужно узнать, сделать, нахлопотать) он сядет в самолет и полетит в Москву, но место у окна рядом с ним будет угрожающе пустым.

--
Улица Энрико де Никола (Viale Enrico de Nicola ) находится между вокзалом Термини и площадью Республики, рядом с термами Диоклетиана.
Главный вокзал Рима, традиционное место сбора «ночных бабочек».
В районе Опочки Псковской области много знаменитых с советских времен санаториев.
Грандиозный по размерам монумент в честь первого короля объединенной Италии Виктора Эммануила II на площади Венеции.
Улица Национале (Via Nazionale) ведет от площади Республики к площади Маньянаполи.
Остров Тиберина — очень маленький и очень популярный у туристов.
Искаженное англ.: ничего; у нее уже есть все, что ей нужно; и у нее будет; нет, вам не разрешается находиться в реанимационном отделении.
Имеется в виду аллея с бюстами гарибальдийцев — героев битвы с французами на холме Яникул.
Конная статуя Джузеппе Гарибальди, поставленная на Яникуле в 1895 году. Скульптор — Эмилио Галлори.
Камни для строительства cобора Святого Петра брали из развалин Колизея и Римского форума.

Материал опубликован в журнале «Вокруг света» № 2, февраль 2014