Перевод с украинского: Завен Баблоян

Фото №1 - Выходные в Харькове

ИЛЛЮСТРАЦИЯ: ЮЛИЯ ЯКУШЕВА

В литературе город часто выполняет роль декорации. В историях, написанных для «Вокруг света», он один из героев. Продолжаем путешествовать вместе с писателями в дорогие им города

Фото №2 - Выходные в Харькове

Фото: ТАТЬЯНА ДАВИДЕНКО

Писатель
Сергей Жадан
Родился в 1974 году в Старобельске Луганской области.
Окончил Харьковский национальный педагогический университет. Поэт, прозаик, переводчик. Живет в Харькове.
Автор книг: «Генерал Иуда», «Пепси», «Баллады о войне и восстановлении», «Биг Мак», Anarchy in the UKR, «Депеш мод», «Ворошиловград», «Огнестрельные и ножевые» и других.

Кошкин дом

э с с е

В центре Харькова на улице Пушкинской стоит дом — семиэтажное железобетонное сооружение с массивной челюстью подиума, выпирающей на пешеходов, с высокими стенами, полукруглыми балконами — острый обломок харьковского конструктивизма, напоминание о столичном периоде города 1 , об амбициях, фикциях и разочарованиях «красной столицы». Город, из которого выезжает правительство, теряет не только политический или культурный статус — он теряет прежде всего надежду. В Харькове после переноса отсюда в Киев столицы Советской Украины в 1934 году осталось множество конструктивистских зданий. Среди дореволюционной купеческой архитектуры они выглядели как крепости крестоносцев в Малой Азии — неприступно, но чужеродно. Им повезло — их успели заселить. Осталось также несколько долгостроев. Шансы, что их достроят , были ничтожными — финансовые потоки резко изменили русла. Столичный период Харькова оставил после себя серые суровые блоки нового стиля, высокие окна функциональных домов, где должны были бы жить и работать герои и богоборцы и куда вселялись функционеры и ответственные работники. У дома, о котором мы говорим, история была несколько другая — его успели возвести в 1932-м, за два года до «конца прекрасной эпохи». Построили на месте разрушенной перед этим Каплуновской церкви 2 (фактически новый дом тоже нес в себе черты и функции культового сооружения, тут, думаю, не было особых противоречий с точки зрения диалектики городской застройки) специально для работников Харьковского паровозостроительного завода имени Коминтерна, который производил двигатели, тепловозы и танки. Нас в данном случае интересуют прежде всего танки.
Поскольку в дом вселились, в частности, и танкострои тели, а среди них, в частности, Михаил Кош кин, человек, заложивший основы и вместе со своими помощниками создавший Т-34 — ту самую дьявольскую машину, которая сломала хребет Гудериану 3 . Кошкин был настолько крут, что (как утверждают местные легенды) Гитлер считал его своим личным врагом, именно поэтому могила Кошкина на харьковском первом городском кладбище в 1941 году была уничтожена пилотами люфтваффе. Однако легенду эту трудно проверить — в пос левоенные годы на месте кладбища разбили молодежный парк, так что большинство захоронений были уничтожены, и кто из покойных был личным врагом Гитлера, разобраться вряд ли возможно.
Дело не в этом. Мы говорим о башнях конструктивизма. Дом на Пушкинской отличался от многих новостроек — его вместе с ответственными работниками действительно заселяли богоборцы. Ведь кем еще были танкостроители, как не богоборцами? Они жили на руинах бывшей церкви, скажем, спали в районе алтаря, выходили на перекур на место бывших хоров, думая над проектированием бронированных монстров, призванных защищать врата их городов во время вражеской осады. Изобретатели невозможного и должны были жить в условиях невозможной архитектуры. А конструктивизм очень скоро оказался невозможным, то есть неприемлемым в условиях советского быта. Романтика выветривается быстрее порохового дыма, оставляя за собой послевкусие чего-то недоговоренного, скрытого, то есть настоящего. Функциональность красного архитектурного романтизма оказалась совсем не функциональной.
В конструктивистских домах довольно неудобно жить — в большинстве из них нет лифтов, большинство из них давно нуждается в капитальном ремонте. А все эти перепланировки, а отсутствие кухонь и теснота коридоров! Какой город мечты?!
Какие дети солнца?! В послевоенное время в доме Кошкина действовал центральный гастроном (кажется, в «Молодом негодяе» Лимонов вспоминает, как они с друзьями нагло воровали в этом гастрономе, прямо на глазах бессильных продавцов, запасы советского алкоголя). В девяностые он еще работал, я его хорошо помню. Хотя от бывшего советского образцового благополучия, ясное дело, мало что осталось — пустые прилавки, суровое время экономических реформ, пункты обмена и годы инфляции: историю нашей страны можно проследить по хронике ее гастрономов — выйдет если и не романтично, то по крайней мере честно. Однако дом выстоял. Время разрушает все. Кроме железобетона.

2

Прошлое наделяет наши города лишним грузом, переименованными площадями, потерянными адресами — печальный опыт упадка, горькая история утрат заставляет нас воспринимать эти города словно любимые книги: ты возвращаешься к ним, зная, что будет в финале. Тем более зная, что ничего хорошего там не будет. С большой нежностью мы относимся к городам, лишенным столичного блеска и амбиций, но не лишенным памяти, не лишенным прошлого. Это прошлое лежит в них, словно камни в реках — их невозможно разглядеть с берега, но именно они делают течение таким, каким оно есть. Прошлое проглядывает сквозь кирпичную кладку и разбитые двери подъездов, его находишь, забираясь на крыши или спускаясь в затопленные водой подвалы. Память — это как старая мебель в новых квартирах: всегда можешь найти что-нибудь в ящиках, стоит только хорошенько покопаться. Поэтому меня всегда трогали эти таблички на стенах домов, бронзовые доски с именами героев, поэтов и революционеров.
Я всегда думаю: мимо этих домов каждый день проходят сотни молодых людей. Что для них эти имена? Насколько они их считывают? И если считывают, насколько это помогает им лучше понять город, в котором они живут? Ведь город — это не только дома, не только ландшафты, это имена и профили, пусть даже официальные, пусть даже вырезанные в камне или увековеченные в бронзе. Они наделяют прошлое конкретными и частными чертами, выражением глаз, складками и морщинами, они делают прошлое живым, хотя это смешно звучит в разговоре о мертвых. Мне интересно об этом говорить, поскольку я тоже живу в доме, построенном в конце 20-х — с узкими лестницами, с отсутствующим лифтом, зато с вмонтированными в фасад башнями, которые каждое утро ослепляют солнечные лучи. Мне нравится чрезмерная мемориальность этого города, нравятся признаки его бывшей революционности, архитектурной в том числе. Из одного своего окна я вижу корпуса Политехнического, на стенах лабораторий которого висят мемориальные доски с фамилией Ландау, который здесь над чем-то работал, или Маяковского, который здесь просто читал свои стихи. Из южного — дом Кошкина, он занимает половину квартала, он и сегодня напоминает большую крепость, что вот уже восемьдесят лет отбивает атаки пустоты и забвения. Я люблю эту эклектическую смесь частных домов, разбросанных в проходных дворах, палисадников, институтских корпусов, школ, ресторанов и аптек, люблю жителей этих районов — подобные зомби (то есть такие же живучие ), они каждое утро выбираются на свет, чтобы петь гимны радости, чтобы держаться этих улиц, на которых они выросли и на которых им, скорее всего, суждено умереть. Что они продемонстрируют апостолам в качестве оправдания? Возможно, все свои жалобы в ЖЭК, воспоминания о неустроенной личной жизни, о проблемах с водопроводом и электропроводкой, о заброшенности, об изолированности, о балконах, выходящих на гаражи и темные, заполненные призраками дворы. А может, наоборот — будут благодарить святых за возможность жить под этим прозрачным высоким небом, до которого не достает ни одна радиоантенна, за счастье находиться в этом странном городе с его деревьями, реками и домами, что стоят под дождем и ветром, страдают от мороза и жары, но держатся, не разрушаются, защищают, успокаивают. Все зависит от нашего умения распознавать знаки любви на стенах домов при жизни и нашей способности не забывать об этих знаках после смерти.

3

Если бы я был архитектором, я бы проектировал дома, рассчитанные на людей будущего. С другими представлениями о быте. То есть с другими представлениями о радости. Я проектировал бы комнаты и коридоры таким образом, чтобы в них максимально много места оставалось бы для прыжков и полетов, для пения и укрытий, для нежности и откровенности. Я бы жестко вычеркивал из готовых проектов места для плит и холодильников, для антресолей и полок с зимней консервацией. Быт должен быть устроен таким образом, чтобы утром ты забегал в ближайшую кофейню, где тебя знают все посетители и персонал, и, подставляя лицо утреннему теплу, читал о спортивных рекордах и культурных достижениях республики. Быт не должен состоять из кодовых замков на дверях и отключенных за неуплату телефонов. Дома должны выглядеть так, словно хозяева квартир с утра ждут желанных гостей и именно поэтому держат открытыми окна, двери и сердца.

Фото №3 - Выходные в Харькове

ИЛЛЮСТРАЦИЯ: ЮЛИЯ ЯКУШЕВА

Я всегда любил харьковский конструктивизм. Я всегда с любовью рассматривал царапины на слоновьей шкуре архитектурных памятников, пытался распознать в списках жителей на почтовых ящиках списки евангелистов и крестителей. История виделась мне оттиснутой в черном ночном воздухе, как поч товый штемпель на бандероли с заведенным взрывным устройством. Серые дома с потрескавшимися стенами, с аварийными подъездами, с суровыми условиями проживания и строгими пропорциями строения, несмотря на всю свою неприспособ ленность к реалиям, всегда казались мне некими бастионами невозможного, форпостами утопии, построен ными на границе с небытием. По Харькову они разбросаны довольно хаотически и непредсказуемо — где-нибудь в промзоне можно наткнуться на вмонтированную между черных цехов проходную, где-нибудь в бывших пригородах можно найти невероятный и причудливый дворец культуры, в центре жилые здания и научно-исследовательские институты с конца двадцатых — нача ла тридцатых теснятся между дореволюционных доходных домов и послевоенных «сталинок». Хотя есть и целые упорядоченные такой архи тектурной футуристикой кварталы, скажем, за зданием Госпрома. В свое время именно за счет этих острых и плоских сооружений Харьков пытались вытащить из прошлого, пробовали реализовать этот сомнительный и амбициозный проект — создание нового города, города-солнца, города-лаборатории. Теперь, с дистанции в восемьдесят лет, форпосты красного Харькова выглядят довольно облезлыми, хотя все равно непокоренными. Мы вообще склонны мифологизировать историю наших улиц. Нам видятся тайные механизмы в вечных небесах над спальными районами. Столичные годы Харькова — странное время, попытка сломать хребет неповоротливому времени, форсировать эпоху, материализовать утопию с помощью конструкций из монолитного железобетона. Попытка, с самого начала обреченная на поражение, и из-за этого особенно достойная уважения.
Легенда, которой она остается до сегодняшнего дня, — углы и спиралиновых домов, коммуны и спортивные общества, футбол, фотография и цирк, черно-белые кадры, на которых физкультурницы стоят под чистым небом. К черту кухни! К черту ванные с их потребностью в хозяйственном мыле! Жизнь слишком интересна, чтобы рассматривать ее из окна частной квартиры, и слишком неудержима, чтобы прятаться от нее за кушетками и антресолями. Возводить среди этих купеческих сонных усадеб и претенциозных модерновых магазинов строгую графику нового стиля, вертикали функциональной эстетики, неожиданные изломы социальной злости и уверенности.
Ясное дело, легенда красных харьковских коммун, как и подавляющее большинство легенд, исполнена противоречий и разочарований, смертей, предательств и поражений. И за всеми этими прыжками в небо, за отчаянными намерениями построить город будущего стояла та же самая вечная провинциальная беспризорность, квартирный вопрос, криминальная хроника, новая советская номенклатура, новая красная бюрократия, вырождение максимализма, гибель утопии, разрушение вавилонских башен, смерть архитекторов, старость максималистов. Трагичность всей этой революционной эстетики, всего этого претенциозного нагромождения железобетона можно ощутить и сегодня. Эти дома, залепленные пластиком и гипсокартоном, словно пересыльные пункты, в которых живут перебежчики, говорят о времени, которое побеждает, об истории, которая делает неожиданные кульбиты, об идеологии, которая умирает в наших комнатах, словно старая овчарка: как бы искренне мы ее ни жалели, как бы горько ни плакали, рано или поздно наступает момент, когда мы начинаем думать, что пора завести нового щенка.

4

Я сотни раз проходил мимо него, прежде чем оказался внутри. Было это летом, мои знакомые фотографы снимали, оказывается, там небольшую двухкомнатную квартиру. Причем даже этих двух комнат для них было много — в одной они держали свою фотографическую технику, в другой жили. Окно из комнаты выходило прямо на подиум, на крышу воспетого Лимоновым гастронома. Не знаю, кто жил в этой квартире раньше — возможно, какой-то инженер, который долгими вечерами рассчитывал варианты наращивания брони на средних танках, возможно, какой-нибудь особист, который должен был всех этих «технарей» пасти. Но дом изнутри оказался наполненным звуками и дыханием, будто орган. Мы долго сидели в обжитой комнате, о чем-то говорили, потом знакомые просто открыли окно и легко вышли на крышу. Я вышел следом. Над нами вздымались вверх пять этажей, начиная от третьего. Под нами всплескивала светом и голосами улица. Вечерний воздух был начинен пылью, словно море йодом. Вдыхать такой воздух было сладко, выдыхать — больно. Я заглянул вниз, будто в пропасть, смотрел на движение прохожих, на огни трамваев (тогда они еще ходили по Пушкинской 4 ), смотрел на красные солнечные отблески, вспыхивавшие в темных окнах. Всей архитектуры этого мира не хватит, чтобы выразить нашу любовь к жизни. Всего железобетона не хватит, чтобы защитить нас от смерти.

--
С 1919 по 1934 год Харьков был столицей Украинской ССР.
На пересечении улиц Красина и Пушкинской при старом городском кладбище находилась церковь Рождества Богородицы (Каплуновская) постройки 1810 года. В 1912-м здесь же возвели новую. В конце 20-х годов все снесли и в 1932 году построили описываемый дом по проекту архитектора Григория Яновицкого.
Гейнц Вильгельм Гудериан (1888–1954), родоначальник танкостроения в Германии, до декабря 1941 года командующий одной из двух танковых армий в составе группы армий «Центр». В октябре 1941 года 4-я танковая бригада Катукова нанесла ему поражение под Мценском, и Гудериан признал явное преимущество Т-34 перед «Панцеркампфвагеном».
Трамвайные пути с Пушкинской были убраны в 2009 году под предлогом реконструкции улицы.

Материал опубликован в журнале «Вокруг света» № 1, январь 2014