Made in USA

01 мая 1999 года, 00:00

Дорогие читатели «Вокруг света»!
Ни редакция, ни автор не планировали этого предисловия. Но Югославский кризис — трагедия такого масштаба, что проигнорировать его, сделав вид, что все идет своим чередом, нельзя.

Признаюсь, это особое состояние — будучи гражданином России, работать сегодня в Америке, когда никто не знает, насколько охладятся отношения между ними.

В день начала бомбежек я прочитал свою лекцию по экологии, бывшую первой из многих последующих, где, помимо самого предмета, мы говорили о происходящем в Европе. Реакция студентов в первый день была неявной: никто еще ничего толком не знал. Пройдет неделя — и мои студенты будут говорить о геноциде в Косово, крыть политиков, НАТО, бомбежки и сетовать на то, что Америка опять размахивает дубиной...

Через час после лекции ко мне в кабинет ворвался Двэйн. Он — профессор-историк, влюбленный в Россию и русскую культуру.

— Сергей! Они что, спятили?! Дурдом! Ты мне можешь объяснить, что происходит?! Ведь теперь весь мир в очередной раз будет думать, что и я тоже хочу этой войны!

Мы долго разговаривали с ним о происходящем, а через несколько минут после его ухода в мою дверь вновь раздался стук. Это была Джейн — преподаватель психологии:
— Сергей, это какой-то кошмар! Мы как услышали про это, сразу подумали про тебя. Это ведь не совсем рядом с Москвой? Твои родственники и друзья не пострадают?

Потом я за одну неделю трижды выступал, рассказывая о России перед разными аудиториями. Во всех случаях начинал с того, что показывал в зале полсотни слайдов с крупными планами людей, снятых взразброс на московских улицах, в парке подмосковной Балашихи, в Вологде, в маленькой смоленской деревне... Подходя по том ко мне, слушатели благодарили, раз за разом отмечая именно эти портреты русских лиц...

Как русского, меня многие американцы спрашивают: мол, что же делать в такой ситауции? Как будто я эксперт. Но я твердо знаю одно: что бы и как бы ни происходило, бомбить нельзя. Повсюду живут такие же люди, как и мы, — о чем я и рассказываю в очерке.

Автор
Портленд, 5 мая 1999 г.

Про комфорт, моду и соседей

Многие американцы избалованы утонченным бытом и не умеют терпеть неудобств. Многие, но не все. Точно так же, как многие из них ничего не умеют делать руками, что категорически нельзя распространять на общество в целом. Здесь много настоящих умельцев. Среди моих знакомых таких множество, так что я, будучи не очень типичным русским (не могу похвастаться мастерством в работе руками), уступаю им по хватке в ремонтных, строительных и прочих практических делах.

Летом, в Москве, опаздывая на самолет в Шереметьево, мы ковырялись с машиной моего товарища на Преображенской площади, но починил ее все-таки американец — мой коллега, профессор, которого нам и предстояло провожать. В то же время в одной из знакомых мне авторемонтных мастерских в Вашингтоне работает русский механик Петр, так в этом месте окончательный диагноз безнадежности в починке чего-либо ставится американцами в форме: «Если Питэр не может этого сделать, значит этого просто нельзя сделать вообще...»

Еще одно следствие комфорта: многие американцы совсем не привыкли терпеть чувство голода. Еды повсюду так много, она такая вкусная, красивая и дешевая, что к ее постоянному наличию люди привыкают как к данности. Побочных эффектов этого предостаточно: переедание является колоссальной проблемой в обществе; бесконечные рекламы продуктов абсурдно соседствуют с реклама диет и дорогих систем похудения; по ТВ периодически проскакивают массовые развлечения типа детского творчества — вырезания фигурок из фруктов, съезжания с горок в бассейны со взбитыми сливками или джемом. Или кинозвезда третьего эшелона с восторгом рассказывает, как на вечеринке общество изгалялось в играх с фруктами: кто дальше кинет арбуз и прочее... Обхохочешься.

Говоря на своих лекциях по охране что на земле каждые три секунды от голода умирает ребенок, я вспоминаю подобное убожество, что неизменно рождает у моих студентов искренний стыд и возмущение. Кстати, здесь далеко не все знают, что в самих США регулярно недоедают или даже голодают тридцать миллионов человек, включая три миллиона детей (прежде всего для них собирались продукты на том фестивале рок-музыки, о котором я рассказывал в прошлый раз). Так вот, когда вдруг, в той или иной необычной ситуации, американец обнаруживает, что голоден, это нередко рождает у него удивление, а в случае невозможности немедленно утолить голод — раздражение или даже панику. (Наблюдать это очень смешно, особенно, вспоминая, как сам в Москве ел, один раз в день, выезжая из дома в семь утра и возвращаясь к полуночи, перехватив днем на кафедре чая с сушками.) Об этом надо помнить, принимая американских гостей у себя или работая с ними в российских условиях. Если американский партнер в середине деловых переговоров начинает озабоченно ерзать, это не обязательно означает, что он озадачен условиями обсуждающегося контракта, возможно, просто подошло время ланча...

Америка, безусловно, живет на ином, по сравнению с Россией, материальном уровне, это несомненный факт. Практически повсеместно вы находите здесь минимальный пакет прожиточного сервиса. Он включает: еду, телефонную связь, телевидение и радио, хорошие дороги, возможность купить почти все, что вам может понадобиться, рестораны, бензозаправки, отели-мотели, автомобильный сервис и банковские аппараты. Уровень всего этого всегда относителен (кому-то и ресторан на окраине Нью-Йорка уже не ресторан), но в том или ином варианте это есть везде, за исключением совсем уж медвежьих углов. Прочее может обсуждаться, зависеть от обстоятельств, но базовая инфраструктура развита повсеместно и работает, надо признать, без перебоев.

Когда в забытых Богом (по американским меркам) местах въезжаешь в малюсенький городишко и читаешь гордую вывеску, сообщающую о том, что в нем живет 180 жителей, и на протяжении трехсот метров этого поселения, расположившегося вдоль шоссе, видишь по паре маленьких ресторанчиков, автозаправок и мотелей, невольно задаешь себе вопрос, как этот бизнес умудряется существовать. Умудряется. Никто мгновенно не богатеет, но и не разоряется. (Наглядный пример к пониманию того, насколько астрономически неисчерпаем формирующийся сейчас в России рынок услуг и малого бизнеса.) Рыночная экономика и здравый смысл находят свой извилистый путь в хитросплетениях жизни, давая шанс преуспеть очень разным людям.

Обсуждать «среднего американца гораздо труднее, чем «среднего русского». В силу особой иммиграционной политики американское общество ежегодно вбирает миллионы самых разных со всего света и за счет этого разнообразно этнически и культурно. И все же это разнообразие, несомненно, представляет собой некий целостный феномен, цементирует который всеобщая взаимная терпимость и готовность согласиться даже с непонятным лично тебе многообразием.

Начинается это с того, как люди выглядят. Здесь нельзя никого удивить внешним видом. Потому что понятие «обычного» внешнего вида отсутствует. Каждый выглядит, как его душе угодно. Есть, конечно, некие традиционные устои в отношении одежды в пределах соответствующих социальных групп и регионов (в деловых офисах приняты галстуки, а в Техасе шляпы популярнее, чем в иных местах), но нет всеобъемлющей моды и поголовного стремления ей следовать. Каждый руководствуется собственными критериями, почти всегда ставя во главу угла удобство.

Дама в строгом английском костюме может вышагивать по деловому даун-тауну в кроссовках; джентльмен в галстуке покупает газету, держа под мышкой немыслимый желто-красный полосатый зонт и т. д. Такие и подобные картинки обычны в любой точке страны. Про молодежь и говорить не приходится, хотя в среде мода все же заметна (например, в нынешние времена — непомерно приспущенные широченные штаны).

Снимая как-то про все это телевизионную программу, я решил-таки добиться привлечения к себе внимания и вырядился совсем уж по-дурацки, отправившись в самое оживленное место в центре Портленда (Орегон), где на маленькой площади, окруженной амфитеатром ступенек, в обеденный перерыв отдыхали несколько сотен горожан.

На мне был строгий костюмный пиджак, белая рубашка с галстуком, линялые экспедиционные шорты с огромными карманами и высокие желтые турботинки с торчащими из них красными носками. Вы думаете кто-нибудь обратил на это внимание? Никто. Один пенсионер, увидев рядом с собой снимающего меня оператора с камерой, проявил к этому интерес, спросив (продолжая рассматривать камеру), для какого канала мы снимаем. Все.

Так что претендовать на оригинальность внешнего облика в Америке трудно: здесь все оригинальны. И это — одно из очень важных отличий между многими из нас и многими из них. Они раскованно проявляют свою индивидуальность, мы же несколько десятилетий растворяли ее в коллективе, а перестав это делать, все еще предпочитаем выглядеть, «как все», «как принято» или в соответствии с нашим восприятием всесильной моды.

Посмотрев самые разные уголки Штатов, я решусь лишь на одно обобщение в отношении внешнего вида американцев, которых видишь на улицах: повсеместно доминирующие шорты, джинсы, футболки, кроссовки и шлепанцы формируют даже не стиль, а просто фон некой «рекреационной расхлябанности». После него возвращаешься в толкотню московского метро с его повседневными дорогими нарядами (купленными подчас ценой запредельного напряжения бюджета), как на сенаторский прием по особо торжественному случаю. Это, конечно, изумляет новичка, задает определенный тон и настроение, но все же мы тратим абсурдно много внимания, сил и средств на то, чтобы «выглядеть», патологически преувеличивая значение внешнего облика.

Не поймите меня так, что в США всем абсолютно все равно как выглядеть. Это совершенно неверно. Повсюду видишь людей, одетых очень элегантно и с прекрасным вкусом. Народ любит наряжаться для специальных мероприятий или когда по воскресеньям отправляется в церковь, или просто, чтобы создать себе настроение, идя в ресторан или за покупками в особо дорогой магазин (конечно же, здесь есть своя шкала престижности одежды и внешнего вида), но все это весьма мирно соседствует с явной демократичностью отношения к внешнему виду окружающих.

В Европе многие категорически не приемлют американскую манеру одеваться «черт те как», считая это чуть ли не дикостью, я же, после российских крайностей излишнего внимания к одежде, испытываю в Штатах явное облегчение от возможности не думать особо о своем внешнем виде. Не обсуждая американскую богему и «сверхизысканные» богатые круги, скажу так: здесь, так же, как в России, провожают по уму, но уж точно не встречают по одежке, априори уважая ваше право выглядеть так, как хочется именно вам, вне зависимости от каких-либо стандартов.

Сказанное о свободе во внешнем облике полностью проявляется в такой неожиданной сфере, как имена: американцы вытворяют со своими именами все, что душе угодно. Единственный стандарт относительно имен — отсутствие стандартов. Здесь нет обязательного для нас отчества, но зато есть манера произвольно приставлять к полученному от родителей имени второе, а то и пару. Жена довольно часто берет себе фамилию мужа, но такое совершенно необязательно (когда это имеет место, ее фамилией часто становятся имя и фамилия мужа вместе. Мою жену в официальных письмах нередко величают «Миссис Е. Н. Сергей Полозов», что неизменно вселяет в меня еще большую гордость, а ее заставляет еще больше потешаться надо мной...).

Любой человек, если его не смущает несложная, но все же муторная процедура замены банковских карточек и некоторых других обязательных бумаг, легко меняет свое имя. Ну а уж смена имени при официальном наличии двух или трех является делом обычным. Сидит у меня в классе студент, которого зовут Джек Тэйлор Матус. В начале года он представился Джеком, а потом вдруг попросил звать его Тэйлором. Когда я спросил о причине, он просто пожал плечами: «Да так, настроение изменилось...»

Раз уж я заговорил об именах, скажу, что есть среди них интересные. Например, женское имя Осень. Хотя ему далеко до женского имени Вторник. Когда у меня в классе оказалась студентка по имени Вторник, я сначала обалдел, приняв это за насмешку над преподавателем, потом понял, что всякое бывает (ведь звали же молодого человека Пятница...).

Самобытность и раскованность людей проявляются в их поведении еще больше, чем в одежде. Я упомянул про даму в деловом костюме и кроссовках. Так вот она запросто может еще и ехать на работу на велосипеде, везя туфли и портфель в сетке на руле. Или молодой мужчина в тройке, в галстуке, с дипломатом (при этом с серьгой в ухе) лихо катит по деловому центру к своему офису... на роликах (!). Или идет человек по улице, вдруг видит свое отражение в зеркальной витрине, останавливается, смотрит на себя внимательно, а потом вдруг пускается с песней в пляс, после чего, поправив рубашку, спокойно идет дальше.

Обобщая: если вы не мешаете другим, то можете вести себя как душе угодно, общество при этом не будет коситься на вас осуждающе. (Как сказала на это, смеясь, одна моя знакомая американка из Нью-Йорка: «Америка... Здесь все немножко чокнутые...»)

Обстановка, допускающая такую раскованность, приезжающего русского человека не оставляет равнодушным. Кто-то так и не может принять этого, сварливо реагируя на каждое проявление подобной вольности; кто-то упивается этой свободой слишком уж самозабвенно, подчеркнуто раскованно усаживаясь в аэропорту на пол, когда рядом — свободные кресла...

Индивидуальная свобода и раскованность людей по-своему подчеркивают, что проблема соотношения личности и коллектива в американском обществе столь же злободневна, как и в былом советском или нынешнем российском. Но если Россия именно сейчас переживает переход от коллективистского сознания к индивидуальному, то в Америке исходно во всем доминировала и доминирует парадигма индивидуализма. Которая, как показала практика, ближе к здравому смыслу, нежели наш былой утопический коллективизм.

Американец зажат в настолько суровые финансовые тиски повседневной жизни с ее жесточайшими требованиями и ограничениями, что он не имеет выбора и просто обязан во всем и полностью отвечать сам за себя. (Только наблюдая это, в полной мере осознаешь, до какой степени может быть аморальна и растлевающа безответственность индивидуума в условиях пресловутой коллективной ответственности.) А отсюда и вывод: ответственность за себя может строиться лишь на основе — прежде всего — внимания к самому себе. Ошибочно усматривать в качестве причины этого эгоцентризм; если он и есть, то является, скорее, следствием. Потому что внимание к себе и полная ответственность за себя — это единственный путь выживания в американском обществе. Прекрасное этому подтверждение — постоянная готовность индивидуалистов-американцев помочь окружающим.

Приехав в Америку, мы были буквально ошарашены поддержкой, оказанной нам — совершенно чужим и незнакомым людям, равно как в последующем многократно поражались взаимопомощи американцев в любых сложных ситуациях. Так что, наблюдая это, я свою великодержавную спесь («...русский народ всегда снисходительно относился к дурачкам и иностранцам») быстро поубавил.

Феномен повсеместного волонтерства (добровольного вклада на общее благо), безусловно, является одной из отличительных черт американского общества. Добровольцев видишь не только на дорогах за уборкой мусора, но и разливающими бесплатный кофе на станциях отдыха вдоль шоссе, озеленяющими парки, рассказывающими туристам о достопримечательностях в национальных парках, проводящими социологические опросы на улицах городов, развозящими собранные пожертвования сиротам и малоимущим, строящими новый дом пострадавшему от наводнения соседу и т. д.

Их побудительные мотивы, наверное, разные, но для многих людей это просто естественное проявление потребности «помочь другим и быть самому хорошим человеком» (дословный перевод ответа, полученного мной на вопрос: «Чего ради ты тут стараешься?», заданный молодому мужчине, который в поте лица помогал сажать деревья около школы, где у него даже никто не учится).

В результате вырисовывается парадоксальный, на первый взгляд, образ: общество индивидуалистов оказывается очень гуманным к соседу, проникнуто не только взаимной доброжелательностью и вежливостью, но и взаимной поддержкой. Понятно, что такое встретишь не всегда и не везде, но типичность этих отношений — очевидна.

Один из важных ключей к пониманию этого — феномен «лоукал комьюнити» — местной общности, соседства, округи. Понятие это применимо не только к соседям, живущим неподалеку, но и к коллегам, работающим в одном месте, если они связаны некими значимыми интересами, к религиозным группам и пр. Это как раз то, что исходно существовало в российском обществе на основе церковных приходов, но весьма последовательно искоренялось во времена советской власти, сохранившись сейчас лишь кое-где в сельской местности. В пределах «лоукал комьюнити» взаимная поддержка проявляется заметнее всего. Хотя индивидуальные отношения между людьми складываются всегда по-разному.

Дом, где мы живем в Портленде, окружен шестью соседскими участками, которые занимают американцы (расположенная в десяти минутах езды от небоскребов даун-тауна — делового центра, эта часть города с частными домиками представителей среднего класса выглядит типично для Америки, а по-нашему — полудеревенски, как некоторые небольшие южнорусские или украинские города).

Как только мы поселились там, моя тогда еще трехлетняя дочь мгновенно установила дружеский контакт с парой пенсионеров. С двумя симпатичными женщинами средних лет, живущими, непривычной для нас, дружной лесбиянской парой, мы тоже изначально здороваемся очень доброжелательно и иногда угощаем друг друга сладостями по праздникам. Многодетная китайская семья в доме напротив холодна как лед. Как гололед. На котором зимой у их старшей дочери безнадежно забуксовала машина; я ее вытолкнул, даже не получив в ответ «спасибо», — беспрецедентное дело для Америки.

Наверное, недавние иммигранты, еще не избавившиеся от комплекса неполноценности, а может, просто от русских шарахаются — Бог с ними. Еще одна пара средних лет никак не проявляется, занимаясь исключительно намыванием и натиранием своих машин; они ни с кем не общаются (хотя их кот регулярно приходит в гости к нашему, и они подолгу лежат на веранде, развалясь на солнышке в двух метрах друг от друга и излучая дружескую кошачью враждебность). Еще один дом — очень симпатичное семейство с корнями из Гонконга — улыбаемся и машем друг другу в знак приветствия по утрам.

Соседи справа (пара чуть постарше нас) были вежливы, но не более. Когда однажды объявили штормовое предупреждение, закрылись школы, университеты, банки и офисы, а потом начался настоящий ураган, у них стала кусками улетать крыша. Взяв молоток, я залез наверх к соседу, судорожно пытавшемуся дополнительными гвоздями закрепить улетающее покрытие, и тоже начал колотить гвозди, дивясь этому диковинному ветру. На следующий день они пришли знакомиться, вручив нам блюдо домашнего печенья. Теперь мы общаемся действительно по-соседски, обсуждая иногда через прозрачный сетчатый заборчик погоду, налоги, их собаку, нашего кота или дороговизну обучения в университете, где я работаю.

Много хорошего делают люди, состоящие в религиозных и церковных группах. Занимаются такие группы чем угодно: от шефства над соседней школой до сбора вещей детям в какой-нибудь Богом забытой деревне у нас в Хабаровском крае. За «гуманитарной помощью», организованной тысячами простых американцев для таких же людей в России за первые постперестроечные годы, стоит неизмеримый поток искреннего участия, переживаний и самых добрых эмоций. Когда я думаю о том, что львиная доля этой поддержки осела в руках всем нам с вами известных барыг и рвачей, мне становится обидно и за Америку, и за Россию, и за очередное торжество нахрапистого зла над неспособным сопротивляться ему добром.

Участие многих американцев в разделении трудностей других людей простирается еще дальше. Огромное количество американских семей усыновляет детей со всего света. Восхищает не только готовность взять под крыло ребенка другой национальности, но и бесстрашное самопожертвование, на которое идут люди, принимая в семью больных детей и детей-инвалидов.

Мои знакомые американцы (молодая пара) из Нью-Йорка много лет не могли завести детей и подали заявку на усыновление ребенка из Латинской Америки. Потом им вдруг повезло, и в результате известие о том, что они могут усыновить ребенка, пришло в тот момент, когда у них только что родился свой. «Мы сели и выписали на лист бумаги все плюсы и минусы. Плюсов не было, минусов набралось много. Мы все взвесили и решили: о'кей». После чего муж сел на самолет, полетел в Колумбию и вернулся с месячным отказным младенцем, которого они положили в кроватку рядом со своим собственным месячным сыном. Сейчас в этой семье два одновозрастных подростка: их собственный сын — уже почти двухметровый, белобрысый, с явными ирландскими чертами во внешности, и черноволосый, смуглый коротышка-хохотун из Колумбии.

В школе, где учились мои дети, сорокалетние родители — веселые, привлекательные люди, имеющие замечательного огненно-рыжего сына-подростка, усыновили четверых (четверых!) сирот из Питера. Никакие красоты «безбедной» американской жизни не компенсируют того самопожертвования, ответственности и участия, которые проявила эта семья. После трех лет в США двойняшки Таня и Наташа (им сейчас по девять лет), Лариса (ей шесть) и одиннадцатилетний Грэг (имя «Гена» трудно выговаривается американцами) совсем забыли русский. Я каждый раз наблюдаю их, веселых и раскованных, с каким-то неослабевающим волнением, думая о том, как повернулась бы жизнь у этих ребят с простецкими российскими лицами, оставшихся сиротами после канувших в небытие родителей-алкоголиков. Эти дети, когда я увидел их первый раз, отнюдь не привлекали взгляд своей миловидностью и детским очарованием. Тощие, запуганные, некрасивые, с плохими зубами, они должны были быть восприняты с поистине всеобъемлющим состраданием и любовью, чтобы встать на ноги. В чем им и повезло. И чего уж сетовать, что сейчас они уже совершенно естественно для себя живут в английском языке, смущаясь и недоумевая, когда я спрашиваю их что-нибудь по-русски...

На сегодня все; в следующий раз — про зарплату, кредитки и мусор.

Сергей А. Полозов

Рубрика: Земля людей
Просмотров: 6534