Паровоз, черный и прекрасный

01 мая 1997 года, 00:00

Паровоз, черный и прекрасный

Паровоз «Серго Орджоникидзе», СО17-2359, тринадцать лет гнивший в металлоломе и только в этом году вытащенный из небытия умельцами из питерского депо, настоящий паровоз с того света, оправдал самые радужные надежды членов Всероссийского общества любителей железных дорог. Но неужели он нужен только им?..

Сотня по всей стране их, наверное, наберется: десятка по два в Москве и в Питере, горстки в иных городах и единицы в безвестных поселках. Друг друга они знают, переписываются, гостят, но бывают дни, в год несколько раз, а ныне и реже, когда все Общество или хотя бы половина его, всяк, кто может, срывается с места и любыми путями спешит на какую-нибудь крохотную станцию, о которой и помнит-то иногда лишь Атлас железных дорог, ибо начнется от нее лучшее, что случается в их жизни. Ретро-тур.

Вот и сегодня, не позже двух часов пополуночи, быть им на станции Валдай, по дороге от Бологого на Старую Руссу, и потому с вечера тряслись они, безденежные, в общих вагонах, перескакивали с электрички на электричку, а кому везло, подсаживались к знакомым машинистам в электровоз, и теперь вывалилась во мраке гурьба их в конце длиннющего, будто вовсе без станции, перрона и, прошагав на далекий огонек, смешалась на площадке вокзала с другой, родственной гурьбой, где тоже мелькают синие фуражки и мундиры, надетые, кем по профессии, а кем по призванию, и несть числа радостным окликам и объятиям.

Предмет страсти их уже прибыл, дымит вдали под прожектором у пакгауза. Тянет его сюда тепловоз, подцепив заодно и вагончик пассажирский для нас, и три попутных товарных, а как ставит любимца, так взвывает народ от радости, чуть не по холке его треплет да по крупу поглаживает: «Красавец! Какой красавец!» Блестит чернота его, краснеют ярко линии и круги, и белая надпись под высоким освещенным окном: паровоз «Серго Орджоникидзе».

Я познакомился с ними несколько лет назад, когда в одном журнале написал о некоем англичанине, который приезжал в Советский Союз фотографировать паровозы, ну увлекался человек, а КГБ выследил его и выслал из страны как шпиона. Члены Общества откликнулись на статью и пригласили меня на свое заседание. Я пошел и не пожалел: попал на премьеру киноленты «Живые паровозы», для которой энтузиасты нашли в разных старинных фильмах эпизоды с этими машинами. Там были и девушка с характером, и машинист с дорожным сундучком, и великий вождь на фронтоне. Там плясал пар над хитросплетениями рельсов, дым распускался, стелился вослед, сливались колесные спицы в беге по лесам, степям, мостам, когда черной тенью несся паровоз сквозь пламена индустриализации, а в будке, в кабине, рвали вниз рукоятку свистка, оглашая страну торжествующим кличем. Там были «гончие» — с острым носом паровозы С и с тупым — Су, были «овечки» с вислыми щеками машин и древним, огромным конусом трубы, были могучие «феди» с пушечно-долгим стволом котла, чадящие натужно и победно. Паровозы из моего детства ожили.

Оказалось, люди из Общества ездили и фотографировали их, как тот самый англичанин, и все прелести шпиономании испытали на себе. Еще при коммунистах эти люди открыли в полярной Сибири знаменитую ныне сталинскую «мертвую дорогу» и прошли ее всю пешком. Они прошагали туннелями удивительной Круглобайкальской ветки. Эх, писака, думал я, где ж ты тогда гулял?

Но теперь я здесь, я даже в будке с машинистами. Тряско на табурете, зато сияет под мощной лампочкой стенка котла — тоже красотка, черная и начищенная, да еще и украшенная всевозможными трубами, ручками и рычагами. Машинист Гриша подкручивает вентили форсунок, помощник прижимает у себя над головой рукоятку к отвесным трубам и гонит воду в котел силой шипучего пара. У машиниста есть еще рычаг регулятора с зубчатым кругом (как педаль газа) и штурвал (коробка передач), но сейчас тепловоз впереди, и это все не нужно, Гриша даже ноги на штурвал поставил и отвернулся в окошко, во мглу, откуда редко-редко мигнет огонек, и кажется она оттого еще бездоннее. Я тоже, обозрев все внутри, решаю выглянуть и, открыв узкую железную дверцу, спускаюсь на пару ступенек, да так и вишу восторженно, уцепившись руками за поручни.

В тумане, в измороси нашего пара движемся мы сквозь лес, по извилистой колее, но не видно ее, заросла травой, и потому будто проселком бежит паровоз меж смыкающихся зарослей. А голову поворачиваю — свет, непонятный здесь, белый, льется из-под котла на колеса, те крутятся красные, а шесты-тяги ходят мощно и плавно, вверх-вниз и еще как-то, но так потрясающе плавно, что кажется: извиваются они, будто змеи. Мелькают облупленные верстовые столбы, потом огни селения, чудо вдруг — семафор (не красный-зеленый, а настоящий, салютующий рукой-перекладиной семафор — видели вы вживую?) и становимся. 57-й километр, станция Крестцы.

Приехали. Высыпают любители из вагона — и стар и млад, в станционную будку с фотокамерами взбираются, штативы для ночной съемки ставят, по развалюхам при станции шарят, бредут смотреть семафор. Но час-то глухой, вскоре опять все угомонились в вагоне, скрючились в креслах, а кое-кто и вовсе улегся на пол. Да, ушел в прошлое вагон купейный, в котором возили иностранцев в ретро-поездах, а к ним цепляли советские паровозы. Лет восемь назад узрели дельцы золотую жилу в таких поездках, но гости отсмотрели советские реликвии и вернулись к своим, и хозяева посдавали паровозы на резку, а наши любители так и остались с родным надменным МПС, и счастье еще, что с Алексеем Вульфовым, черноглазым очкариком-музыкантом, который сегодня, конечно, тоже во всем железнодорожном. Не было бы этого упорного человека, не было бы, наверное, и ретро-туров, и уж конечно, нынешнего. Лет десять назад Алексей ехал по этой ветке на пассажирском еще «подкидыше» в два вагончика и влюбился в нее навсегда. Он теперь ее изучил, наметил фотостопы, так что завтра влюбимся и мы. А два часа до завтра можно и вздремнуть.

Светает серо и мутно, зато какие радости! Под дружным напором гостеприимно распахнулись двери станционных сараев: наверное, с 16-го года, с того самого дня, как построили ветку, надеясь соединить Петроград и Орел, копились и копились в этой сокровищнице масляные лампы, стеклянные, как у Аладдина, и ржавые железные коробки к ним, и теперь она щедро одаривает ими любителей; довольный, в усы улыбается зампред Общества Александр Сергеевич Никольский. В отпуск ставил он семафор в Шушарах, в маленьком паровозном заповеднике под Питером, а теперь стрелку рядом устроит и будет в ящике зажигать огонь. Распахиваются двери вокзальчика — да, конечно, деревянного и коричневого, и конечно же, выступает дородная тетушка в черной тужурке и красной фуражке, вышагивает торжественно сквозь рощицу по аллее к путям, и в руках-то у нее — ба! — обод железный наподобие громадной теннисной ракетки, и это значит... жезловка! Стариннейшая система сигнализации! На однопутках служитель разъезда вручал машинисту жезл, укрепленный в рукояти этой ракетки, и тот, уже на следующем разъезде, выбрасывал ее из окошка, чтобы другой машинист мог взять и ехать в обратном направлении. А без жезла — ждали. Столкновения исключались.

Но пропал что-то наш паровоз. Увели его — и с концами. Пользуясь минутой, корреспондентка новгородского телевидения расспрашивает плотного паренька в черной куртке; есть в Обществе те, кто увлечен одним только типом паровоза: человек по прозвищу «Пятьдесят второй», например, копает только по трофейным немецки м «фрау» ТЭ52, а этот, Игорек, — по СО.

— Сколько таких паровозов было построено?
— Четыре пятьсот.
— А ваш когда?
— В 1948 году в Красноярске.
— А чем вам интересен именно этот тип?
— Ну, просто.
Не-ет, так с ходу в душу к любителю не залезешь.
Отыскивается наш «Серго» на грузовой станции. Водой надо заправиться, приезжала пожарная машина, а рукава для перекачки не нашлось. Уехала и до сих пор не вернулась. Взволнованно кучкуются вокруг местные жители: редки поезда, а тут пришел, да какой! Вспоминают по случаю и крушение, бывшее на двадцать каком-то километре после войны: «фрау» в поворот не вписалась...

Вульфов с товарищем пока протирают колеса. Тихий мальчик с синюшным лицом появляется то с этой стороны паровоза, то с другой. Молча появляется, молча смотрит и молча исчезает.
Но есть, оказывается, рукав на самом паровозе у машиниста Валеры, который сменил Гришу. Под приветственные возгласы любителей кишку триумфально разматывают, суют концом в тендер, и вот уже раздулась она весело, напряглась. Цепляют к нам вагон с лесом: будем изображать грузо-пассажирский состав, и пора шагать к первому фотостопу. На семафор.

Занимаем позиции, выгоняем друг друга из кадра, и «Серго» прогудел протяжно — катит уже на подходе. Вон — черный дым пустил, и — о ужас! Рядом с паровозом бежит неловко по тропе вдоль путей зазевавшийся, несчастный любитель, молоденький паренек, да только, увы, не успевает. Въезжает в кадр к доброй половине соратников, а ведь быть не может для любителя хуже снимка, когда мешается железному совершенству человечишко. В тамбуре вагона суровые сверстники бросают в лицо бедняге смертельные обвинения. Но, к счастью, все кончается миром.

Снова гудок, и мы выскакиваем из вагона. Второй фотостоп. Потом еще и еще. Это упоительно: азарт и охота. Поезд встает у моста, у поворота, под косогором, ты спрыгиваешь на насыпь, озираешься, ища точку для съемки, и устремляешься к ней. Оцениваешь, находишь, если надо, другую. Ты поймал в камеру отрезок рельсов и мысленно везешь по нему паровоз, прикидывая, когда лучше щелкнуть: только раз, два не будет. А он опять гудит и продвигается, черный и прекрасный, посреди чудного пейзажа, и ты дотягиваешь его в кадре, и жмешь на спуск. Он встает, потом и всех поджидает. А ты бредешь к нему радостный, если в миг щелчка запечатлел твой глаз отменную картину, или клянешь себя, когда вышло не то. А потом еще фотостоп и еще. И хочется щелкать любимца снова и снова.

Один другого чудеснее наши стопы. Валдайская возвышенность, глубокие речные овраги, и ют — виадук, как с гравюры из старых книжек Луи Буссенара, тех, где мчится паровоз с поездом над ущельем в Аппалачах или над арками, что сработаны еще рабами Рима. А деревянные мосты под рельсами — нигде больше не увидишь, только здесь. Целых два над ручейками! Наползает «Серп», и — Боже! — выдерживают эти черные бревна торчком, как поднятые руки, эти невзрачные укрепительные леса, эта древность!

Я не хочу больше в вагон, я забираюсь на тендер, где пристроился уже один любитель меж топливной цистерной и ограждением, и я сажусь рядом. Мы едем, как на палубе корабля. Летят в лицо капельки пара, сдобренные мазутным дымом, но чист он, природен. «Серго» дает верст пятнадцать, и в этом неспешном, плавном движении под метущий шорох паровой машины вглядываешься ты сверху вперед, далеко вперед по колее, убегающей меж пригорков с травой ярко-желтой и ярко-рыжей, мимо странного, сказочного леса из зелено-мшистых голых деревьев, когда ель — это нежный изумруд и темная яшма, а ветвистая крона клубком — голова Горгоны. Станции угадываются лишь по пустошам со снятыми рельсами, кусты уже между шпал, и в этом безлюдье, в этом движении очищается будто и душа твоя.

Опять фотостоп, последний. Я промерз и забираюсь в вагон. А там Никольский рассказывает, как голландцы снимали фильм про Андрея Платонова.
— Идея была такая: сначала — «эски» как символ полета, хорошей жизни, двадцатые годы то есть. А потом началась каторга — ФД пошли...
— Ну это неверно, — отзываются с соседнего кресла.
— Ну неверно, — соглашается он, — но что-то в этом есть.
Конечно, есть. История страны в паровозах. Я думаю об этом в будке «Серго» уже после Валдая, когда уже не ретро-тур, а взаправду, и Валера крутит штурвал, как бешеный, и высовывается, изгибаясь, в окно, с ухмылкой дает сочный гудок, когда проносимся мы мимо деревень, — гусей пугает.

Да, ушел паровоз и унес частицу нашей истории. Где искать ее теперь? Ездят члены Общества, обследуют нетронутые уголки да все чаще возвращаются не солоно хлебавши. Так может, заповедать то, что осталось? Эти полсотни верст от Валдая до Крестцов? Старинные кирпичные вокзалы осташковской ветки и деревянные ивановской? Но у нас не Англия и не Америка, где ретро-поезда ходят на ретро-ветках по расписанию. У нас это нужно только им, любителям из Общества, а их — всего-то сотня...

Во мраке мы поднимаемся на эстакаду, пересекаем поверху освещенную Октябрьскую магистраль и вкатываем под прожектора станции Бологое. Призраком, наверное, кажемся людям на перроне. Призраком с того света. Хорошо быть не на перроне, а на призраке! Но поездка, увы, кончается. Дай Бог, не последняя.

Алексей Кузнецов / фото автора
Валдай — Крестцы

Рубрика: Увлечения
Просмотров: 9478