Затеряться в Париже...

01 февраля 1997 года, 00:00

Затеряться в Париже...

Очерк второй (Очерк первый опубликован в № 1/97)

В Париже, всегда рядом с общеизвестным, какой-нибудь, скажем, великолепной достопримечательностью, обнаруживаешь что-то для себя неожиданное, интересное... Не каждый, например, знает, что под площадью Бастилии протекает канал Сен-Мартен, где на катерах и баржах живут люди...

Площадь Бастилии, дом на воде

Хочешь спуститься в настоящие катакомбы? — спросил меня сразу же по приезде в Париж сын моих московских знакомых, а ныне парижанин (о том, как он стал им, читатель узнает чуть позже) Алексей Васильев.

— Алеша, нет ли чего-либо такого же занимательного, но попроще, менее опасного? — робко спросил я.
— Ну, что ж, попроще так попроще, пожалуйста, — будем осматривать каналы, — сразу поскучнев, предложил Алеша.

Я и не представлял, что парижские каналы тянутся на многие километры, пересекая весь город. Мы выбрали канал Сен-Мартен и теперь не спеша двигаемся вдоль него, останавливаясь где заблагорассудится. Он, конечно, не похож на петербургские каналы: там размах гранитных набережных, отраженье в водной глади дворцов и, главное, мосты-памятники: с башнями, цепями, конями и крылатыми сфинксами. Канал же Сен-Мартен функционален: его строили для перевозок грузов, например, соли. Для подхода барж к складам и рынкам не нужно было создавать «архитектурных излишеств», но ароматом времени веет от железных мостов — низких и высоких, плоских и горбатых — нависших над шлюзами, которые и сейчас открываются два раза в сутки, чтобы пропустить прогулочные пароходики.

Неожиданно канал исчезает: он... ныряет под площадь Бастилии. Что ж, пройдемся по знаменитой площади, на которой, несмотря на все «издержки» Революции — жертвы, террор, парижане празднуют 14 июля 1789 года — день взятия Бастилии, как символ падения тирании и освобождения народа.

Сейчас от этой тюрьмы остался лишь контур, выложенный булыжником на площади, да несколько камней в вестибюле метро, которое, конечно, называется «Площадь Бастилии». Некоторые туристы думают, что позеленевшая от времени колонна, стоящая посреди площади, увенчанная позолоченным крылатым гением свободы, сооружена в память взятия Бастилии. На самом деле, она возведена на подземном некрополе, где захоронены жертвы «трех славных дней революции 1830 года», к которым затем присоединились и жертвы июльской революции 1848 года. Так на одной площади туго переплелись столь громкие, трагические события.

Осматривая площадь Бастилии, все время верчу головой в поисках выхода канала. — Эврика! — кричу я радостно, словно открыл новую землю. — Алеша, смотри, вон он — потерявшийся канал! А что это у причалов? Целая флотилия кораблей!

Мы спускаемся с площади по каменным ступеням на набережную. Вход к причалам через калитку, возле нее — домик консьержа. Калитка, к счастью, не заперта, я вприпрыжку сбегаю по лесенке, а Алеша топает сзади, снова недовольно бурча, что, мол, так не врываются в чужие владения.
— Видишь надпись? — показывает он. — Вход разрешен  только   владельцам  судов. Нельзя без спроса лезть в частную жизнь.
— Какую частную жизнь? — возмущаюсь я. — Мы только посмотрим и снимем эти кораблики.
— Да в этих корабликах живут люди, здесь их дом, — нетерпеливо объясняет Алеша.

Действительно, точный перевод надписи у калитки гласит: «Вход только для живущих в порту». Что же делать? И в этот момент наверху останавливается машина, и с набережной по лесенке спускается высокий мужчина весьма официального вида: темный плащ и шляпа, галстук да еще кейс в придачу. Ну вылитый клерк или государственный служащий, который после трудового дня направляется домой... на кораблик.
— Да, вот он мой дом — баржа «Елена-Маргарита», — улыбается наш новый знакомый Матье, сразу же согласившийся показать нам свое жилище.
— Названа эта посудина в честь жены и дочери, — объясняет Матье на ходу, пока мы переходим по сходням на баржу. — Как я могу не принять журналистов, когда моя жена — тоже редактор!
Мы спускаемся вниз в каюту, вернее, в большой салон, где за столом на тахте сидит прелестная француженка с большущими глазами и преспокойно правит корректуру.

Елена здоровается с нами, идет на кухню приготовить кофе. Матье открывает бутылку вина, и когда мы чокаемся, желая хозяевам здоровья, он смеется:
— И квартиры на суше.
Хотя в порту (окончание канала перед его выходом в Сену называется порт Париж-арсенал) жить сносно, говорят хозяева, но все же это баржа, а не дом.
— Конечно, стоит это дешевле: я купил старую металлическую баржу и плачу пять тысяч франков в квартал за стоянку, ну, конечно, и за все остальное: газ, воду, электричество, — поясняет Матье, а жена добавляет:
— Ночью, особенно зимой, трудно добираться, вот дочь ушла в город (Лена так и сказала: «в город», хотя баржа стоит недалеко от метро), а я беспокоюсь. Немножко укачивает, когда зыбь, сыровато.
— Мы обязаны содержать судно в порядке, чтоб в любой момент я мог завести двигатель и выплыть в Сену, — говорит Матье. — Многие проводят отпуск на реке.

Это подтвердили и его соседи — тоже живущие на воде, некоторые из них раньше плавали на судах, были капитанами, штурманами.
Идем мимо выстроившихся у причалов яхт, катеров, барж с самыми разнообразными именами, больше женскими, но есть и забавные: «Поспешай не торопясь», «Моя дура» и т.д.

У катера «Луиза» нас приветствует, приподняв морскую фуражку загорелый мужчина в синем комбинезоне и желтых резиновых сапогах. Он перебирает мотор — готовится выйти с друзьями в плавание, а живет здесь, в порту, так же как и его соседка Мария, которая при нас принесла ему и себе овощей с рынка.
Мишель, так зовут бывшего моряка, присаживается на поручень и рассказывает нам, как хорошо провести в плавании месяц-другой.
— Спускаемся по Сене, причаливаем, где хотим: рыбалка, жарим рыбу на костре...

Да, это все весьма заманчиво. Мы проходим мимо последнего шлюза под мостом и выбираемся к свободным, не одетым в гранит, песчаным берегам Сены, спокойно несущей свои воды вдаль, как и многие столетия назад, когда еще не возникло на месте будущего Парижа поселение Лютеция.

Завсегдатаи Люксембургского сада

Назвав Латинский квартал «прогулочным местом», парижане не могли придумать более точного определения. Начать прогулку лучше всего с площади Сен-Мишель — места встречи и свиданий. Влюбленные здесь встречаются, как после долгой разлуки. Я сам видел, как юноша, разлетевшись к своей девушке, так бережно и недоверчиво ее обнимал, гладил, целовал, словно не мог до конца поверить, что перед ним именно его избранница. А счастливую пару прикрывал крылами от всяческих невзгод архангел Михаил, у статуи которого обычно и встречаются парижские влюбленные. На площади Сен-Мишель всем хватает места. Здесь самая настоящая молодежная тусовка; обсуждаются все проблемы — от политики до искусства; обмениваются книгами, компакт дисками, видеокассетами; встречаются компаниями и идут дальше по бульвару Сен-Мишель.

На бульваре — выбор развлечений на любой вкус. Хочешь, заходи в бистро или дешевый ресторанчик, хочешь — купи билет в кинотеатр, можешь обновить себе гардероб в магазинчиках модной (и, конечно, дорогой) молодежной одежды. Кстати, студенты, толпой спешащие сейчас перекусить (святой час обеда с 13 до 14), одеты весьма незатейливо: куртки или плащи, свитера, брючки, и никакой косметики на свеженьких лицах девушек. Тут же, рядом с бульваром, расположены для всеобщего обозрения термы Юлиана, а неподалеку — руины древнеримского театра, который после тщательной реставрации превратился во впечатляющую галлоромайскую арену, и днем она становится детской площадкой для игры в мяч...

По узкой улочке Шампольона, известного египтолога, разгадавшего тайну иероглифов на Розеттском камне, выхожу на уютную площадь перед Сорбонной. Тут стоит почтительно остановиться перед барочным фасадом с колоннами, увенчанным изящным куполом, — это одно из самых старых зданий университета, церковь Сорбонны. Внутри церкви — гробница из белого мрамора, где покоится основавший Сорбонну кардинал Ришелье — тот самый великий интриган.

Когда-то здесь по извилистым улочкам спешили на занятия в колледжи ученики в сутанах, надменные студенты-юристы и медики, преподаватели с белоснежными брыжами вокруг шеи. Сейчас в середине площади веселая сутолока молодежи... Кто-то отдыхает, непринужденно развалясь на каменном бордюре, опоясывающем площадь, на тумбах и даже на люке, забранном решеткой и запаянном металлическим листом от бомб террористов. Другие громко переговариваются, смеются, читают, пишут, одновременно поедая бутерброды и запивая их пепси и оранжадом. Третьи разместились за столиками кафе, четвертые листают толстые фолианты в магазине «Философская книга».

И тут мне необычайно повезло: у входа в администрацию университета, где висела доска с надписью «Париж — Сорбонна», какой-то благотворительный фонд раздавал из картонных коробок пакетики чипсов. Я вначале отнес к дверям две пустые коробки, то есть стал вроде бы здесь своим человеком, а затем, взяв несколько пакетиков, стал вручать их выходящим студентам и так проскользнул мимо строгого консьержа в «святая святых», внутрь здания. Университетские коридоры и аудитории, привычные мне в моей родной «alma mater» — Петербургском университете, ничем особенным не выделялись. Кроме, может быть, звучных названий, например, «Галерея Ришелье».

Так же висели расписания занятий, а на доске объявлений — названия дополнительных лекций и темы диссертаций, защищаемых в ближайшие дни. Но все же у меня сердце сжималось от волнения — ведь я находился под сводами Сорбонны, где читали лекции выдающиеся умы разных эпох, а с кафедр звучали выступления на многих языках, в том числе и на русском.

Тени «великих» осеняли Латинский квартал, тем более что со многих улиц можно было увидеть массивный купол Пантеона.

В прошлом это была церковь св. Женевьевы, которую дал обет построить тяжело заболевший Людовик XV, но затем революция превратила ее в Храм Славы, предназначенный для погребения знаменитых сынов нации. В этой усыпальнице стоят гробницы Руссо, Вольтера, Гюго, Золя...

От Пантеона веет мертвенным холодом, может быть, поэтому здесь мало посетителей. Зато Люксембургский сад, тут же в Латинском квартале, всегда полон. Его любили и те, кто лежит сейчас в Пантеоне.

Вот что пишет Н.Карамзин в «Письмах русского путешественника»: «Сад Люксембургский был некогда любимым гульбищем французских авторов, которые в густых и темных его аллеях обдумывали планы своих творений... Туда приходил иногда печальный Руссо говорить со своим красноречивым сердцем, там и Вольтер в молодости нередко искал гармонических рифм для острых своих мыслей...»

Самому Карамзину весьма привлекательным показался Люксембургский дворец, стоящий справа от входа в сад. Он был похож на флорентийские дворцы, по которым тосковала, став супругой Генриха IV, Мария

Медичи, поручившая перестроить дворец герцога Франсуа Люксембургского. Любви Марии Медичи и Генриха IV была посвящена славная «Галерея Рубенсова», состоявшая из больших рисунков (эти рисунки сейчас находятся в Лувре), которую Карамзин посчитал жемчужиной дворца.

Хотя Карамзин жаловался, что сад приходит в запустение, «многие аллеи исчезли, вырублены или засохли», давайте все же пройдем по следам великих, тем более, что сам автор «Писем» признавался: «Но я часто пользуюсь остального сепию тамошних старых дерев; хожу один или, сидя на дерновом канапе, читаю книгу».

В Латинском квартале молодежь чувствует себя весьма непринужденно: смеются, читают, пишут, одновременно поедая неимоверное количество бутербродов. Сейчас канапе нет и в помине, даже дерновых; нет и стульчиков, которыми за отдельную плату в начале нынешнего века пользовались посетители и на которые у почитаемых нами выдающихся современников, таких, как Анна Ахматова, всегда не хватало нескольких франков. Если присесть на скамейку у входа в сад, где сидели под старым зонтом Ахматова и Модильяни, читая друг другу стихи, то откроется прекрасная панорама. Сад отсюда смотрится как огромная зеленая чаша с фонтаном в центре пруда, окруженная балюстрадой, за которой толпятся деревья с белеющими в их тени колоннами и статуями...

Гуляя по саду, я с удовольствием наблюдал за нянями и детьми, пускающими кораблики в фонтанах, за пенсионерами, играющими в шахматы. Именитых людей Парижа, правда, не встречал, разве лишь восхищался стройной чередой статуй королев Франции. А в глухих уголках сада слушал тишину, нарушаемую лишь гудением пчел... Вот такой оазис существует в центре шумного Латинского квартала. И острое чувство жалости возникает в сердце оттого, что те, кто черпал вдохновение в этих каштановых аллеях, уже не услышат шума листвы, не почувствуют запаха цветов, не увидят смеющихся детей.

В поисках Сергиевского подворья

В моем блокноте этот номер телефона был отмечен особо. С его хозяином мне очень хотелось увидеться: Никита Звегинцев был сыном эмигранта первой волны; именно тогда в Париже осела большая часть уехавшей за рубеж русской интеллигенции. Точно в назначенный час в номере раздался звонок, и портье сообщил, что ко мне пришли, а в трубке послышался вежливый голос с характерной дворянской картавостью.

— Это Звегинцев. Как договаривались, я вас жду у машины.
Он не сообщил, у какой машины, а ими была заставлена вся узкая улочка перед отелем, не сказал, как выглядит, но я сразу его узнал.

Собор св. Александра Невского на улице Дарю.Высокий, подтянутый, тщательно причесанный, в тройке с галстуком-бабочкой, Никита, как он представился на западный манер, протянув сухую сильную ладонь, несомненно, выглядел гораздо моложе своих лет. Предупредительно открыв дверцу машины, он сел за руль, моментально завел мотор и стал ловко пробираться среди припаркованных автомобилей. Нам предстояла долгая прогулка по «русскому» Парижу.

— Об улицах с русскими названиями мало кто знает в России, и весьма удивляются, видя их имена, — сказал Никита, выезжая на площадь Шатле.
Мы вышли из машины.
Никита привел меня сюда совсем не для того, чтобы полюбоваться колонной, воздвигнутой в честь побед Наполеона, а посмотреть от нее на два театра.

— Один из них — театр Сары Бернар, другой — театр Шатле, где знаменитый Сергей Дягилев ставил свои балеты в 20-е годы, — поясняет Никита. — Я видел позже его постановки в Гранд-Опера, около служебного входа которого есть площадь его имени. А на сцене театра Шатле, в одном из самых больших залов Парижа, танцевали несравненные Анна Павлова и Тамара Карсавина, здесь пел великий Шаляпин...

Звегинцев остановился у перехода через улицу, и я увидел название — «Севастопол», значит, мы вышли на Севастопольский бульвар. Он начинается от высокой серой башни, которую трудно не заметить: щелевидные окна, перемежающиеся нишами, скульптуры, башенки. Она когда-то служила колокольней разрушенной церкви, яркий образец «пламенеющей» готики, чем-то схожая с Нотр-Дамом.

— Бульвар Севастополь, тянущийся аж до Восточного вокзала, был известен тем, что здесь находились скотобойни и разные рыбные, сырные, мясные лавки «чрева Парижа», а теперь там супермаркет и Центр Помпиду с его жуткими трубами, — рассказывает Никита. — В Париже это не единственная улица с крымским названием. Туристы иногда считают, что эти улицы увековечивают имена крымских городов, сел, речек, тогда как на самом деле они названы в честь побед Франции в Крымскую войну 1853 — 1856 годов. Так Наполеон III отмечал свои победы.
— Хочу показать русские церкви, заодно прокатимся по авеню Малакофф — в честь Малахова кургана, — предлагает Никита. — А по пути проедем одну известную площадь.

И я действительно даже успеваю увидеть ярко освещенный то ли ресторан, то ли кафе «Малакофф», а затем машина прибавляет ход, и мы оказываемся на площади Сталинграда... Это-то название уж точно дано в честь победы Красной Армии под Сталинградом над гитлеровцами. Мы кружим по соседним улицам, но никак не можем найти Сергиевское подворье. Когда же наконец замечаем за забором на пригорке церковь, то, оказывается, здесь нет остановки.

Никита вдалеке паркует машину, но не решается оставить ее без присмотра на безлюдной Крымской улице, и я один отправляюсь к церкви святого Сергия Радонежского, подчиненной Московской патриархии.

Подхожу к забору, толкаю калитку, но она не открывается. Присматриваюсь, вижу кнопку, нажимаю, и калитка, словно по волшебству, распахивается. Поднимаюсь по холму к церкви и застываю пораженный ее прекрасным, чисто русским видом. Поставленная на кирпичное основание, сама она вся деревянная, резная, изукрашена узорами, как северная русская изба. Ступеньки ведут на первый этаж — здесь вход в церковь, а витая лесенка, как в тереме, — на второй, где, наверное, вход для служителей.

К церкви примыкает Православный богословский институт, в освещенных окнах которого мелькают силуэты людей, видны полки с книгами, но уже поздно, и меня, конечно, никто не примет, хотя интересно бы поговорить с семинаристами.

По дороге к своему дому Никита еще подвозит меня к православному собору св. Александра Невского на улице Дарю.
— Здесь по воскресеньям проходят службы, и мы встречаемся со своими знакомыми, потомками тех русских, которые оказались в Париже после революции, — замечает Никита. — Ну что ж, отправимся ко мне отобедать, а то видите, как заманчиво светятся окна ресторана напротив. Кстати, он находится на улице Петра Великого и называется «Город Петроград». А знакомство с русскими местами на сегодня окончим, уже темно, но это еще далеко не все, что есть в Париже.

Вечером, за изящно сервированным столом, где присутствовали супруга Никиты и его сестра, разговор зашел о культурных традициях в среде русских парижан, о днях русской культуры, которые традиционно проводятся в Париже с 1926 года, когда в огромном зале Трокадеро публика бисировала музыке Мусоргского и Рахманинова. Для тогдашних русских эмигрантов, развеянных вихрем гражданской войны по белу свету, День русской культуры стал духовной потребностью, неким объединяющим началом.

Никита Звегинцев, подуставший за день, тем не менее настоял на том, чтобы подвезти меня к гостинице. Машина мягко катила по опустевшим ночным авеню, а я глядя на профиль Никиты, мурлыкавшего какую-то знакомую мелодию, напряженно думал — кого он мне напоминает? И вспомнил — Вертинского, которого я видел на его последнем концерте в Ленинграде. Никита напевал один из его романсов.

Виноградник на «Горе Мученика»

Для многих гостей Парижа Монмартр — это «Мекка развлечений». Мне же хотелось понять его роль в жизни художников: ведь для них этот известковый холм в сто с лишним метров высотой стал не только Эдемом, но и Голгофой. Да и название Монмартр отнюдь не «веселого» характера. Оно произошло от латинского mons Martyrum, что означает «Гора Мученика», так как здесь, по преданию, в 272 году был обезглавлен св. Дионисий, — первый епископ Парижа. Но, надо признать, что репутация Монмартра, как «свободной земли свободных художников», сейчас крепко подорвана: богема уже после первой мировой войны перекочевала на Монпарнас, а затем модные мастерские художников были открыты на площади Бастилии.

Я вышел из метро на площади Бланш. Вокруг нее и снискавшей дешевую популярность площади Пигаль раскинулся квартал развлечений. Здесь легко попасть на удочку пронырливых юношей и девушек, куда-то настойчиво приглашающих, или поддаться на уговоры зазывал из стриптиз-баров: «Просто зайти на минутку и взглянуть — это ничего не стоит», а затем выставляют грабительский счет на тысячу или две франков, куда входит бокал плохого шампанского и «услуги девушек», которых вы и в глаза не видели. Нет уж, лучше отправиться на представление в старое доброе кабаре «Мулен-Руж», «Красную Мельницу», крылья которой хорошо видны (особенно вечером, когда она вся переливается электрическими огнями) с площади Бланш. Когда произносишь «Мулен-Руж», то сразу же вспоминаешь Тулуз-Лотрека, который, не жалея себя, проводил в этом заведении все свое время, схватывая кончиком кисти легкие движения танцовщиц, их торжество на сцене и личные драмы, причудливые, искренние образы ночной жизни кабаре. Непризнанные официальным искусством, артисты достигали своего настоящего величия на афишах Тулуз-Лотрека, сохранивших их лица потомкам.

Когда видишь крылья «Красной Мельницы» — кабаре «Мулен Руж», то сразу вспоминаешь картины Тулуз-Лотрека.

С площади Бланш я двинулся к вершине холма старыми переулочками, а затем по лестницам — на самый верх, где когда-то располагалась небольшая деревушка Монмартр, а сейчас находится церковь Сакре-Кер. Построенная по общественной подписке всего лишь в конце прошлого века, эта базилика, несмотря на свое романо-византийское великолепие, вписалась в парижский пейзаж. Ее большой купол, подобный снежной вершине, и четыре малых видны из многих точек города.

А слева от базилики находится совсем другой «памятник», кипит иная жизнь, словно навечно вобравшая в себя художнический дух Монмартра. На площади Тертр, «каменной» площади, некогда задумчивой и тихой, сейчас целый день людская красочная круговерть. Даже непонятно, кого больше: художников ли, сидящих за мольбертами, или разнообразных черных, белых, желтых физиономий, представителей всех рас, с пышными прическами, косичками и причудливыми гребнями, терпеливо позирующих перед ними.

На это проявление нынешней моды на живопись у французов различные точки зрения. Одни считают, что площадь Тертр — самая настоящая ловушка для туристов, где на площадке всего в 500 квадратных метров ежегодно бывает миллион человек, которые спешат увековечиться у 250 местных рисовальщиков, арендующих свое постоянное место, да еще у множества свободно передвигающихся художников. Действительно, местная богема подчас просто принуждает простофиль усаживаться перед мольбертом: меня самого хватал за рукав какой-то портретист-азиат, сразу требуя сто франков. Но, как говорится, не хочешь — не садись.

Если подняться повыше по улочкам Монмартра, то обязательно встретишь за мольбертами художников, усердно рисующих туристов из разных стран.И все же есть непередаваемое очарование в этом столпотворении вокруг сосредоточенных живописцев, сидящих на таких же, как и сто лет назад, складных стульчиках и креслицах. Невольно следишь за уверенными движениями их руки, резкими мазками кисти или штрихами карандаша, быстрым и точным взглядом на «натуру» и переносишься в другие времена. Ведь по этим извилистым улочкам вокруг площади ходили великие мастера, сидели в этих же задымленных кафе, спорили о высоком искусстве до хрипоты и работали, трудились до седьмого пота. Весь Монмартр пронизан духом славного прошлого, но нельзя сказать, что время здесь остановилось...

— Мы тебя сведем в кабаре «Лапен Ажиль», там рисовал Пикассо и там есть одна достопримечательность, о которой мало кто знает, — радостно сообщили, встретив меня на площади Тертр, парижские знакомые и потащили снова по узким улочкам известкового холма.

Прямо скажем, ресторанчик не поразил моего воображения, но мне показали на заборчик из зеленого штакетника: именно за ним-то было подлинное чудо рук человеческих. На застроенном барами-ресторанами развеселом Монмартре сохранился виноградник.

— Из выращенного здесь винограда изготавливают несколько десятков бутылок вина, — сказали мои знакомые, — и мы сейчас разопьем одну из них в память о посещении Монмартра.
Мы тянули это прохладное вино из узких бокалов прямо у стойки бара, слушая народную мелодию, которую кто-то наигрывал на аккордеоне.

И стоит мне теперь услышать слово «Монмартр», как я вспоминаю эту незатейливую мелодию, вкус терпкого вина и зеленые лозы виноградника — последнего из тех, которые когда-то окружали небольшую тихую деревушку на известковом холме.

Антик с «марше-опюс»

Бракант Фрасина.Когда верный гид Алеша Васильев уставал гоняться за мной по парижским улицам, он плюхался за столик на тротуаре у любой забегаловки и заказывал себе кальвадос (дешевая яблочная водка). Рассматривая на свет светло-коричневую жидкость и попыхивая черной «житаной», Алеша принимался рассуждать, что, конечно, кое-что в Париже мы посмотрели, но не побывать на «марше-опюс» (буквально, «блошином рынке»), это все равно, что в Алжире не посетить касбу (старые арабские кварталы с базарами). И он с удовольствием начинал перечислять звучные названия «блошиных рынков», давая им характеристики.

— Мне нравится, что на всех рынках можно наткнуться на старьевщиков, покопаться в антиквариате. Но мы двинем на мой «домашний» рынок, тем более, что сегодня суббота — он открыт, — говорит Алексей, добавив: — еще спасибо скажешь.

Этот не очень большой рынок действительно оказался неподалеку от парижского дома Алеши, за станцией метро «Александр Дюма». Пока мы до него добирались, он рассказывал:

— Ты знаешь, есть в Париже профессия, весьма уважаемая — «бракант». Это, по-нашему, старьевщик, который должен знать, где и что можно раскопать: на свалках, около реставрируемых домов, просто на помойках. Ты не смейся! Среди них есть миллионеры, и я тебе такого покажу.

Надо сказать, что после стамбульского базара и неапольской «барахолки» этот рынок меня не потряс, но привязанность к нему Алеши была понятна. Здесь он разыскал старое медное блюдо и фарфоровую изящную тарелку, которые украшают теперь его парижскую квартиру, тут он добывает антиквариат для своей реставрационной работы. Переехав в Париж два года назад, Алеша успел здесь окончить школу краснодеревщиков, известную, как «школа Буля». Так что «марше-опюс» для мастера-краснодеревщика — источник материалов, поэтому он многих здесь знает.

Алеша на ходу перебрасывается шутками с продавцами и бракантами и вдруг неожиданно остановился, громко приветствуя продавщицу за столиком со старыми вещами: Здравствуй, дорогая Франсина! Ты, как всегда, на посту, и у тебя, я вижу, бойко идет торговля.

Миловидная женщина рассмеялась в ответ, предлагая нам посмотреть фарфоровую посуду, а Алеша тем временем рассказывал о ее судьбе.
— Она одна растит ребенка. Осталась без работы. Всюду собирает  зеркала, стулья, чашки, даже с отбитыми ручками, старых кукол, затем сама все это реставрирует и продает. Поднакопила немного франков и открыла лавочку, где в витрине повесила большое объявление: «Я покупаю все старье». А вот на этого крепыша в куртке и свитере посмотри внимательнее — это здешний миллионер.

Я принялся разглядывать высокого человека лет пятидесяти, с длинными седыми волосами и окладистой бородой, облокотившегося на велосипед.

— Он собирает старые детские коляски и велосипеды, ремонтирует в своей мастерской и продает здесь по довольно высоким ценам. Назначает их сам и не любит торговаться, как остальные продавцы. Кроме мастерской, у него есть магазинчик. Он бы мог бросить торговлю на блошином рынке, тем более, говорят, что получил небольшое наследство, но его устраивает этот образ жизни. Ведь «марше-опюс» работает всего два-три дня в неделю...

После того, как я на рынке «отхватил» цветную вязаную куртку для дочери (правда, почти такая же куртка на московской барахолке, как оказалось, стоила дешевле), мы направились пешком к дому Алеши и добрались до симпатичного домика как раз в тот момент, когда во двор заехал грузовичок с дровами. Перетаскав в подвал, где у Алеши оборудована мастерская, березовые поленья, мы с удовольствием уселись у пылающего камина в большие кресла с резными подлокотниками. За рюмочкой аперитива (признаюсь, что это была московская водка) Алексей поведал мне, как он обустраивал квартиру своей жены Анны-Марии после расширения за счет двух освободившихся соседних комнат. Добавился сразу еще один камин и ванная.

— Хлопот было много, — говорит Алеша, — зато теперь у жены свой кабинет. Она, как ты знаешь, журналистка, много пишет, сотрудничает даже с мексиканским журналом. Посмотри, что я тут понастроил: все полки, шкафчики, дверцы к ним — мои, поставил деревянные двери, отыскал на рынке и повесил зеркала. О! Звонок — идет жена.
Алеша открывает дверь, и входит стройная Анна-Мария с массой пакетов и пакетиков.
— Сейчас будем готовить ужин, — приветливо улыбается она.

Как известно, французы садятся за ужин не раньше восьми часов, и он фактически является у них и обедом. Поэтому они любят посидеть за столом подольше и, несмотря на все новомодные, «раздельные», «вегетарианские» и прочие диеты, покушать основательно и вкусно. Все это нам продемонстрировала Анна-Мария, сменяя за столом зелень, овощи, паштеты на обязательный десерт из сыра. Я даже записал, какие сорта сыра лежали на тарелочке: конечно, камамбер и рокфор были мне знакомы, но другие сыры, как козий, «конте», — с востока Франции, а с юга — «савца», я пробовал впервые.

После такого обильного ужина клонило в сон, но мы все же обсудили журналистские планы Анны-Марии и Алеши (тем более, что он начал фотографировать), как наших собственных корреспондентов в Париже. В «Вокруг света» уже был опубликован их очерк о потомках маркиза де Сада, теперь редакция ожидает новые очерки, тем более что автор этих строк не мог, конечно, рассказать и тысячной доли того, чего достоин непостижимый Париж.

Владимир Лебедев / фото Льва Мелихова
Париж

Просмотров: 8718