Сисим, открой дверь!

Сисим, открой дверь!



Проводники не выносят открытых дверей.
— Кто будет отвечать? — спрашивают они и наглухо запирают в тамбуре двери. И ветер проносится мимо. Он беснуется снаружи и в ярости бьется о стекла.

Ночью, когда проводники спят, мы выходим в тамбур и настежь распахиваем двери.

— Врывайся, Ветер!
И он врывается! С торжествующим воем. В бешеном грохоте колес.
Ветер, пахнущий паровозным дымом... Кто сказал, что он хуже того, соленого, рвавшего паруса каравелл?

Нас в тамбуре восемь. Шестеро — физики. Один — механик.

1. Рихтовка — это ювелирная работа, которую не умеют делать машины.
2. Труд! Создал! Человека!
3. Дорожный плотник Петр Иванович и Наташа Круглик. — Когда же на пенсию, дедушка? — С тобой вместе, внученька.

Восьмой, самый молодой из нас, лаборант Женька Евтеев, вдохновитель и организатор нашей поездки. Мы полны радости, мы едем в отпуск. Где-то за горизонтом нас ждут легендарные Саяны.

...Трое суток необозримые степные диски, медленно вращаясь, проталкивают между собой дрожащую от напряжения нитку поезда.

Трое суток подряд мы смотрим в окна и никак не можем уложить в сознании немыслимую громадность России.

В третью, последнюю перед Абаканом, ночь никому не спалось. Уговорили машиниста, залезли на тепловоз и ехали на нем часа два с половиной — перегон около двухсот километров.

Прожекторный луч вспарывал впереди темноту. Летели навстречу созвездия огней — желтых, красных, синих, зеленых. Мощное дыхание машины подавляло неясную тревогу. Машинист глядел на нас с любопытством — видно, не часто забираются такой оравой на тепловоз незваные гости.
 

— В отпуск, хлопцы?
— В отпуск.
— Отдыхать, стало быть?
— Работать. Про дорогу Абакан — Тайшет слышали?
— Как не слышать — тем живем. А вы что же, подзаработать, значит, решили? Студенты, что ли?

— Да нет, не студенты. И не подзаработать. В глазах машиниста мелькнуло недоверие.
— Зачем же тогда? Не секрет?

Не секрет, конечно. Впервые мы попытались сформулировать — зачем же все-таки? Не столько для других, сколько каждый для себя.

— Любопытство, — сказал Женя Фетисов и взъерошил свою пышную шевелюру. — Любопытство чистейшей воды. Извечная русская слабость —
пощупать руками. Газеты — хорошо. Радио — великолепно! Но все-таки дайте взглянуть. А еще лучше — потрогать. Забить костыль, положить шпалу.

Конкретно ощутить.
Казалось бы, стремление к конкретности не слишком характерно для физика-теоретика, живущего в мире абстрактных понятий. А Женька к тому же кандидат физматнаук.
— Ну, а ты, Алексей?
— Саяны. С тех пор как в первый раз здесь побывал — мы тогда по Тубе на плотах сплавлялись, — так никуда больше и не тянет. Четвертый год сюда езжу. А на железную дорогу — третий раз.

До чего же разные мы с Лешкой люди! Меня два раза подряд в одно место калачом не заманишь. Сколько разных мест на земле — один Союз объехать и то жизни не хватит. А он в четвертый раз — на Саяны. Я могу еще понять Борьку Шубадеева — этому все равно, куда ехать. Лишь бы ехать. И романтика здесь ни при чем.

— Я не знаю слова «романтика», — говорит он. — Не могу вложить в него конкретное содержание. Тайга, костры — все чушь. Просто, когда перестает работать голова, значит пришло время поработать руками. Лом вместо авторучки. Или лопата. Очень полезно. А романтика — не то. В одном пи-мезоне романтики больше, чем во всех Саянах и Алтаях, вместе взятых.

За стеклами очков у Бориса тягучая усталость. Видно, пи-мезоны — увесистая штучка, даром, что их ни в один микроскоп не разглядишь.
— Бродяги — это объективно сложившаяся категория людей, которые шляются по белу свету в поисках информации, абсолютной истины и длинного рубля, — как-то уж очень задумчиво говорит Стас.

Он прав ровно на треть. Информация — вот что нам нужно. А если вам кто-нибудь скажет, что Колумб махнул в Америку за длинными дукатами — они заменяли тогда у испанцев длинные рубли, — не верьте этому человеку. Информация — вот что было нужно Колумбу. А любители длинного рубля — это не Колумбы. Это совсем другая категория...


...За окнами снова была степь. Только теперь она уже не неслась, а плыла спокойно, неторопливо, в неярких лучах заходящего солнца. В нежных желто-зеленых тонах, сливающихся поодаль в дымчатую голубизну и тонущих у горизонта в глубокой синеве. Невысокие, мягких очертаний холмы неслышно возникали и двигались мимо окон, призрачные, как во сне. Странный какой-то покой царил над этой степью. И всюду — в пшенице, вдоль насыпи, на вершинах холмов — торчали из земли камни. Огромные, просто большие, поменьше — разные. Неестественной, неприродной формы — как кривые черные зубы, — нелепые и ненужные в этой степи, в этой гармонии теплых оттенков.

— Могильники, — за спиной у меня сказал Женька.

Хакасская степь... Неоглядное кладбище, укрывшее под ковылем и полынью древнее государство. Его обитатели были искусные мастера, трудолюбивые земледельцы и отважные воины. Они возделывали поля и проводили оросительные каналы, Они приручили и оседлали дикую лошадь и посадили своих бойцов на коней. В пятом веке до нашей эры они уже умели обрабатывать железо, а бронзовые их изделия, неповторимые по мастерству, были нарасхват не только во всей обитаемой тогда Сибири, но и далеко за Уралом. Над умершими они насыпали высокие курганы и обносили их оградой из громадных каменных плит высотой до шести метров и весом до семидесяти тонн. Где они брали эти глыбы — на десятки километров вокруг Салбыкского кургана не сыщешь ни одной скалы, — как перевозили, как умудрялись ставить — эта загадка еще ждет своего Хейердала.

Над степью сгущаются сумерки. Расплываются в тумане каменные силуэты. Поезд приближается к концу пути. Промелькнул разъезд Журавлево Впереди — конечный пункт, станция Кошурниково.

Дорога рвется сквозь ночные Саяны сумасшедшей слаломной трассой. Лихо отплясывают в лучах фар лохматые кедры. Ломаная линия, обозначающая горизонт, мечется как в лихорадке. Это называется — дорога в Сисим.

Кузов машины набит до отказа. Люди, рюкзаки и неизвестно зачем сюда попавшие огромные бидоны перемешаны по принципу: в тесноте — не в обиде. К нашей восьмерке исподволь, в темноте приглядываются.
— А вы далеко, ребята?
— В Сисим.
— А-а... Сисим, открой дверь?
— Посмотрим, что там за двери.
— Сисим, открой дверь... — ворчит кто-то из наших — О, прекрасная Шехерезада, какую сказку...
— Смотри, вон она!
— Шехерезада?
— Сказка!

Четкая прямая врезалась в царство ломаных и кривых. Стрельчатый силуэт перекрыл ущелье. Стремительный, как звездная эстакада. Поразительно легкий на взгляд и неописуемо огромный, от края до края перечеркнувший ночное небо.

— Джебский виадук, — сонно сказали у кабины. — Теперь уже скоро Сисим.

А это наша дорога. Правда, хороша?
Дорога, изогнувшись, нырнула под виадук, и он вознесся над нами во весь свой фантастический рост и размах — грандиозный, как Млечный Путь. Вот они, памятники, которые останутся после нас!
В темноте, за деревьями, мелькают огни. То в одиночку, то целой россыпью.
— Сисим?
— В Сисиме огней не будет.
И верно, огней не было. В Сисим мы въехали на рассвете, с потушенными за ненадобностью фарами. Было очень тихо в Сисиме — какая-то плотная, не реагирующая на звуки тишина. Ее не смогли поколебать ни рев мотора, ни резкие голоса попрыгавших с машины пассажиров. Звуки не нарушали тишины. Тишина не поглощала звуков. Звуки были сами по себе, тишина — сама по себе. Сисим спал. И не собирался открывать никаких дверей. Очевидно, это был настоящий Сисим, не сказочный.

Машина ушла. Исчезли куда-то наши спутники и унесли свои мешки и бидоны. И мы остались одни — продрогшие, усталые и безнадежно голодные. В самом центре навсегда уснувшего поселка.
— Вот тебе, бабушка, и Сисим...
— Что-то не похоже, чтобы здесь распахивались двери.
— А ты попробуй, чем черт не шутит.
— Ну-ка, Сисим...
Кто-то потянул за первую попавшуюся ручку. И дверь открылась И мы вошли в пещеру... Обставленную мебелью совсем не сказочной. В просторном зале стояли в два ряда пластмассовые столики и легкие дюралевые стулья.

Нет, на пещеру что-то не похоже... И вдруг раздвинулась стена. И в проеме возникло — нет, на джинна не похоже — скорее фея. Смуглая, с черными, чуть раскосыми глазами, с ослепительной улыбкой.
— Здравствуйте, мальчики!
О прекрасная Шехерезада, какую сказку...
— Хотите кушать?
— Вот это сказка! — охнули мы.

Дымящиеся бифштексы с жареной картошкой и обжигающий кофе! В обыкновенной столовой, в пять часов утра по местному времени. Поистине Сисим — страна чудес!


СТРОКИ ИЗ НАШИХ ПИСЕМ. «Мы живем в школе, в спортзале. Тут сначала весь пол был завален матами, мы стащили их к стенке и свалили в кучу.
Поставили восемь коек, стол, четыре табуретки. Оказалось, что этого вполне достаточно для комфорта. Правда, мы используем еще и подоконники. А вчера Лев притащил откуда-то вешалку, мы прибили ее у двери, и у нас стало совсем уютно.

...Мой адрес (на случай, если вздумаешь написать): Красноярский край, Курагинский р-н, разъезд Сисим, СМП-269, до востребования.
P. S. СМП — это «строительно-монтажный поезд».

«...а над Сисимом висят тучи. Уже пятый день. По утрам поселок по самые завалинки торчит в облаках. Трубы и деревья проткнули в тучах множество дырок, и теперь в эти дырки льется вода. Столько воды, что даже трудно себе представить, откуда она берется и куда потом девается. Работа у нас под открытым небом, поэтому сколько работаем, столько и мокнем — методично, систематически. Но до чего же нудно работать под бесконечным дождем. Дайте солнца, черт побери! Ведь есть же оно где-нибудь!

Послушай, пришли из Москвы кусочек светила, ну хоть небольшой, грамм на двести...»

Важный инструмент на дороге — лопата. Так было в древнейшие времена и так будет, пока существуют на земле дороги. Кроме лопат, весь инструмент в бригаде общий. А лопата — у каждого своя. Персональная. И каждый свою лопату холит и бережет, как любимую женщину. Иначе нельзя — без рук останешься. Прежде чем пустить лопату в ход, ей придают рабочую форму. Без этого лопата не лопата, много не наработаешь. Их выдают со склада огромными, как кузов самосвала, и неуклюжими, как орудие питекантропа.

Первую лопату нам обработал бригадир.

— Это просто, — сказал он. — Вот смотрите, — и за две минуты придал лопате наиболее целесообразную и не лишенную изящества форму. Он обрубил ее на треть длины и закруглил края. Действительно, очень просто.

Обыкновенным путейским молотком на ребре самого обыкновенного рельса.
— Вот так и делайте.

Мы так и делали. Можете представить, какие изделия вышли из наших рук. Бригадир посмотрел, хмыкнул как-то неопределенно и вежливо сказал:
— Ничего, оботрутся.

Лопаты в самом деле обтерлись. Через неделю они уже ничем не отличались от всех остальных. Их владельцы тоже.
«...Мы работаем в Щетинкино — доводим до кондиции станционные пути. Здесь будет большая узловая станция. Рядом строится поселок, и тут же закладывается леспромхоз. Здесь колоссальные запасы строевого леса.

С работой освоились. Правда, не сразу и не без курьезов, но теперь уже все в порядке. Во всяком случае, домкрат с думпкаром уже не путаем. Потихоньку становимся «ценными кадрами».

Бригадир у нас отличный парень, зовут его Антоном. Дорога для него — родной дом, строит на своем веку уже четвертую магистраль. Работать с ним — одно удовольствие: дело знает отлично, людей тоже».

Сисимское многоборье, как мы его называем, включает в себя работу на «снарядах» — лопата, лом, штопка, домкрат, электрошпалоподбойка ЭШП-З-и разгрузку нескольких разновидностей транспорта, перевозящего балласт (смесь песка с гравием) — полувагонов, хоппер-дозаторов, просто хопперов и думпкаров. «Снаряды» мы освоили быстро. Разгрузка потребовала тренировки. Здесь вся хитрость заключается в том, чтобы на движущемся вагоне сбить замок-защелку. Сбить одним ударом и в точно намеченном месте. Сначала мы неизменно промахивались. Балласт высыпался совсем не туда, заваливал рельсы. Антон ругался и сам хватался за молоток. Но учат и медведя. Через неделю мы сшибали замки с ловкостью бывалых домушников.

Освоив многоборье в комплексе, каждый выбрал себе «коронный снаряд». Лешка и Женька Евтеев специализировались на домкратах. А у Стаса, например, любимое орудие — штопка, двухметровый железный стержень с приваренной на конце массивной пластиной. Этой штукой подбивают балласт под шпалы. Стас работает штопкой красиво, в хорошем спортивном ритме. Выдох — удар! Выдох — удар!

— Труд! Создал! Чело! Века!
«...Лешку мы прозвали Дон-Кихот Сисимский. Прозвище ему присвоено как титул за феноменальную страсть к работе. Ну прямо помешался парень на этой дороге. Это ведь из-за него в основном мы работаем по девять-десять часов в день и даем какие-то фантастические проценты выработки — двести, двести пятьдесят. Да еще из-за Антона. Он под стать Лешке — такой же фанатик. Дай ему волю, он бы сутками с пути не уходил. Наша безропотность для него просто клад. Он так и говорит: «Что я без вас делать буду?»


В этот день мы подняли семь звеньев — триста пятьдесят метров пути. Для нашей бригады это очень много. Потому что поднять — это только полдела. Нужно еще забалластировать и подштопать каждую шпалу электрошпалоподбойкой. К концу рабочего дня три звена еще висели в воздухе.
— Хлопцы, надо остаться, — сказал Антон, — бросать нельзя. Путь маневровый — ночью здесь
пойдут поезда. Это авария.
— Я останусь, — сказал Лешка и поднял лопату. Мы поглядели на него с удивлением.
— Милый, о чем ты говоришь? — сказал ему Стас. — Все останемся.

Закончили в десять вечера. Антон вписал в табель двенадцатичасовой рабочий день. Домой возвращались в темноте, страшно гордые собой и пьяные от усталости. И горланили песни.
— Гуляют москвичи, — сказали в темноте. Вам бы так гулять. Дома рухнули на койки не умываясь — в первый раз.
— Нет, братцы, так нельзя, — сказал Лешка. — Завтра отдохнем. Часов десять поработаем — и баста.

Юмор оценили. Но сил хватило только на улыбку. Эх, Леха, Леха!.. Дон-Кихот Сисимский! А он и не думал шутить. Сказал вполне серьезно. Так был создан прецедент. С этого дня мы ни разу не ушли домой вовремя, Антон специально подготовлял для нас задел «на после работы».


«...Спасибо за Солнце! Я не сомневался, что пришлешь. Теперь в Сисиме здорово. Абсолютная безоблачность и столько солнца, что нас спасает лишь горный ветер.

Загорели все, как голенища. В перекурах купаемся в голубой лагуне. Это большущий котлован, оставшийся после выборки грунта для насыпи. Вода в нем, как Черное море, — голубая и чуть-чуть зеленая.

Сегодня закончили работы в Щетинкине. С понедельника будем работать в Сисиме. Работа та же самая — поднимать маневровые пути. Ювелирная, как говорит наш Антон.

Завтра воскресенье. Собираемся сходить на Лысую — есть тут такая горка, самая высокая в округе. На макушке у нее огромная каменная плешь. Говорят, панорама с нее — блеск!»

С Лысой ничего не вышло. Утром нас вместо Лешки разбудил Антон. Он ввалился к нам, грохоча сапогами, и встал посреди комнаты с извиняющимся, но решительным видом.

— Хлопцы, есть работенка. В Щетинкине сошли с рельсов две платформы.

Работа так работа. Через двадцать минут мы ехали на дрезине в Щетинкино.

Нас уже ждали 40-тонный кран и главный инженер поезда Игорь Юрьевич Григорьев. Платформы стояли перекосившись. Сойдя с рельсов, они пропахали глубокие борозды, сломали по десятку шпал и зарылись в землю по самые оси.

— Как же это, Игорь Юрьевич?

— Халатность. Доверили бригаду студенту-практиканту. Вчера бросил незашитым чуть не целое звено. Вот результат. Ну, в темпе, ребята! Время не ждет.

Мы бросились заводить трос. Платформам очень не хотелось обратно на рельсы. Они сопротивлялись как могли — раскачивались, грозили придавить всей своей многотонной тяжестью. Пришлось снимать их с тележек, складывать под железным брюхом клети из шпал, втаскивать тележки отдельно. Через три часа мы их обуздали.

Девочка тащила лопату. То есть вообще-то трудно было сказать, кто кого тащил. Девочка была маленькая, а лопата — площадью почти в квадратный метр и черенок с хорошую оглоблю.

— Не тяжело ли, милая?

Девочка подарила нам самый презрительный взгляд из своего арсенала. Хотела еще что-то добавить, но не успела — лопата поволокла ее дальше. Мы потом часто встречали их обеих — девочку и лопату. Лопата, побывав в чьих-то умелых руках, выглядела чайной ложкой по сравнению с тем, что она представляла из себя раньше. А девочка с больщущими презрительными глазами — это была просто Наташка Круглик, практикантка из ТашИИТа. Презрение во взгляде объяснилось очень просто: Наташка не любит праздных разговоров со всякими прохожими и проезжими.

Их тут несколько девчонок из Ташкента — практикантки после третьего-четвертого курсов. Вскоре мы стали друзьями. Однажды в разговоре (третий день подряд лил дождь и было как-то пасмурно на душе) кто-то из них вздохнул:

— А наши сейчас в Ленинграде...

Оказывается, у них было несколько мест на выбор — Ленинград, Новосибирск, проектный институт в самом Ташкенте. Выбрали Абакан — Тайшет. Мы спросили почему. Очень уж нам хотелось уличить этих серьезных девиц в романтизме.

— Вы же не знаете, какая это дорога! Сразу видно, что вам все равно. Ну где еще вы найдете семьсот инженерных сооружений на шестьсот сорок семь километров пути? Каких? Труб, мостов, виадуков, тоннелей.

— А по сложности трассы? А по объему работ? Представьте себе сорок пять миллионов кубометров грунта! И треть из них — скалы!
— Здесь же самая лучшая техника. Вы видели, как работает балластер? А стотридцатитонный по-воротный кран — это же уникальная вещь!

Действительно, получается не романтика, а трезвый расчет. Будущим инженерам упустить такую практику — это обокрасть самих себя. Так что о Ленинграде они не жалеют. А если и вспоминают иногда, то это так, в дождь.

— Пять ящиков вперед! — так у нас начинается утро. Мы рихтуем путь, который подняли вчера. Рихтовка — это та самая ювелирная работа, которую не умеют делать машины. Просто не придумали еще таких машин. Это доводка пути вручную. А ящик — это промежуток между двумя шпалами. Рихтовка начинается с того, что человек двенадцать-четырнадцать берут ломы и идут по шпалам. Один из них несет лом концом над самым рельсом. Антон следит за ломом и, как только он доходит до изгиба, кричит:

— Хорош!

Мы расходимся в обе стороны от этой точки, втыкаем ломы под рельсы и начинаем двигать путь. Рывок под каждый ударный слог. Рельсы двигаются сначала легко, потом все труднее. На свежем балласте — легко. На старом и плотно подбитом — можно оторвать себе руки. И с каждым рывком тяжелеет лом. Лом не лопата, его не обрубишь. Его приходится принимать в первозданном виде. И считать, что тебе крупно повезло, если твой лом создавался в расчете на нормального человека. В нашей бригаде все ломы рассчитаны минимум на Гаргантюа.

А команды следуют одна за другой в нарастаю-щем темпе:

— Пять ящиков вперед, на гору!
— Шесть ко мне, к реке!
— Десять назад!

И только, когда Антон ошарашивает нас совсем уж бредовой командой: «Шесть туда-обратно!» — наступает передышка. Мы втыкаем ломы в землю и ждем объяснений.

Я смотрю на Бориса. Пальцы, сжимающие лом, вздрагивают от напряжения. Но зато в глазах Бориса нет и тени усталости.

Борис широко улыбается.

— Не тяжело, старик?
— Нет. Десять часов в лаборатории — это тяжело. А здесь — одно удовольствие, — и с размаху вонзает под рельсы зазвеневший лом.

Поехали!

Теперь можно утверждать, что Сисим открыл свои двери.


Л. Филимонов, наш спец. корр.
Фото А. Скурихина и автора

Абакан-Тайшет-Москва

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи