Фасциатус, ястребиный орел

01 марта 1999 года, 00:00

История эта началась совершенно неожиданно, и ничего необычного ей не предшествовало. Был жаркий майский день, и солнце над опустыненными холмами долины Сумбара палило вовсю. Трясясь в кузове старого «ГАЗа» и ощущая лицом горячий встречный поток воздуха, я думал о том, что за невысоким хребтом, к югу от нас, — уже Иран. Такой же, как эта часть Туркмении, если говорить о природе; почти такой же по укладу жизни живущих вдоль границы людей, но формально заграничный, отгороженный от нас контрольной полосой и столбами с колючей проволокой.

От мыслей про условность придуманных человеком границ меня отвлекла переползающая через пыльную дорогу здоровенная гюрза в руку толщиной: встреча с такой змеей в природе немедленно создает у меня приподнятое настроение. Я забарабанил рукой по крыше кабины, Хыдыр-Ага затормозил. Соскочив с борта кузова, я подбежал к кусту держи-дерева, к которому проползла гюрза, но она уже исчезла, еще раз заставив меня испытать знакомое ощущение: все вокруг — это их дом, а не наш. Всегда, когда мы не прибегаем к силе, они здесь решают, а не мы, стоит нам встречаться или нет. Потоптавшись безрезультатно вокруг колючего прозрачного кустика, я вернулся на дорогу и, придерживая бинокль на груди и магнитофон на поясе, полез назад в кузов. В этот момент все и произошло.

Согласитесь, что это очень интересно, как некоторые мгновения отпечатываются в памяти — словно фотография, которая будучи однажды снятой, потом годами висит над столом перед глазами. Так получилось и на этот раз. Зацепившись руками за шершавый борт грузовика, я поставил пыльный кирзовый сапог на горячее, пахнущее перегретой резиной колесо, подтянулся, чтобы запрыгнуть в кузов, и когда солнце резануло поверх борта прямо по глазам, инстинктивно отвернул голову — и в этот момент увидел двух птиц.

Чтобы стала понятна необычность ситуации, скажу два слова о том, насколько это особое дело — наблюдение птиц в природе. Большинство из нас, видя птиц каждодневно, не обращает на них внимания. Для тех же, кто занимается орнитологией (наука о птицах), именно птицы олицетворяют собой самые разные проявления окружающего мира. Первый, необходимый и крайне ответственный этап любой орнитологической работы, — это определение птиц, которых вы наблюдаете. Нужно подчас мгновенно (птицу нередко видишь лишь секунду) оценить размер ее тела, пропорции и форму хвоста, крыльев, шеи, головы и клюва, детали окраски, то, как птица сидит или двигается, характер ее криков, позывов и песни. Различия между отдельными видами очевидны и неспециалисту, определение же некоторых из них требует колоссальной дотошности и опыта.

Длинноухий еж населяет многие пустынные ландшафтыДень за днем, месяц за месяцем вы накапливаете этот опыт, раз за разом сверяя наблюдаемое в бинокль с иллюстрациями в определителе, собственными зарисовками, описаниями из разных книг. При известных навыках вы узнаете птицу по облику — совокупному обобщению всех этих отдельных деталей, мгновенно высвечивающему в вашем сознании либо название вида, либо то непонятное, что мешает его однозначно определить.

Поэтому в первый момент, увидев двух этих птиц — среднего размера изящных орлов, очень чистой и нарядной окраски (коричневый верх и белый, с продолговатыми пестринами, низ), парящих метрах в двадцати над холмами, я ощутил шок от сознания того, что этого вида ни разу в жизни не встречал. В следующую секунду в голове моей произошло лихорадочное сопоставление того, что я видел, с тем, что было известно про Западный Копетдаг из теории, и уже через мгновение у меня «в зобу дыханье сперло»: сомнений не оставалось, хоть и не верилось собственным глазам: это была пара фасциатусов — ястребиных орлов.

Ястребиный орел (Hieraaetus fasciatus — хиераётус фасциатус) — весьма обычный вид для Африки, Азии и Южной Европы. Но на территорию Туркменистана заходит лишь самая северная часть его ареала. Это мощная изящная птица с размахом крыльев чуть меньше двух метров. Он — прекрасный летун, превосходящий по летным качествам большинство сходных видов, и великолепный охотник, успешно добывающий мелких млекопитающих (пищух, зайцев, лис; в Африке — даже мелких антилоп бушбоков), рептилий (ящериц и змей) и птиц (голубей, кекликов, гусей, цесарок, а иногда и небольших собратьев — пернатых хищников). Надо видеть, как охотятся эти птицы: и преследуя жертву, и пикируя из засады, поодиночке и парами, настигая добычу как в воздухе, так и на земле. Свое внушительное гнездо (до двух метров диаметром и до полутора метров толщиной) оба родителя обычно строят на скалах или на высоких деревьях (самец носит ветки, а самка укладывает их). Строительство занимает три — четыре месяца, после чего самка откладывает два (реже — одно или три) светлых, с коричневато-лиловыми крапинами, яйца, из которых через сорок дней вылупляются птенцы. Проведя два месяца в гнезде, слетки (обычно лишь один выживающий из них — самый старший и самый сильный) поднимаются на крыло, еще два месяца сопровождают родителей, перенимая от них премудрости виртуозной охоты, запоминая окрестности и готовясь к самостоятельной взрослой жизни.

Серый варан - самая крупная ящерица Средней Азии Гнездование этого вида в пределах бывшего СССР всегда оставалось под вопросом. Имелся лишь единственный бесспорный факт: в 1892 году замечательный орнитолог и исследователь Закаспийского края Николай Алексеевич Зарудный нашел в Центральном Копетдаге гнездо ястребиного орла. Компетентность этого ученого ни у кого не вызывает сомнений, но вот давность единственного описания неизбежно рождала скептицизм — продолжает ли фасциатус гнездиться здесь сейчас? Уж больно пострадали от воздействия человека за сто лет (мой рассказ относится к началу 80-х годов) уникальные леса Копетдага, что радикально изменило все природные сообщества. После Зарудного во всех районах Средней Азии в целом отмечались лишь единичные встречи этого крайне редкого хищника. Знакомясь с этими наблюдениями в описаниях разных авторов, неизменно чувствуешь интригу: этот вид волновал многих, наблюдавших его всегда лишь урывками...

Самец кеклика — одного из самых широко распространенных в Евразии горных видов куриных птиц.
Длинноухий еж населяет многие пустынные ландшафты. Когда через час после рождения у ежонка отрастают иголки, он начинает в ответ на прикосновение подпрыгивать и фыркать, пугая врага.


Неудивительно, что даже короткая встреча одной пары произвела на меня сильное впечатление. Вторая встреча его еще более усугубила. Она произошла через неделю в другом месте, когда мы возвращались из дальнего маршрута со Стасом Вурнашевым — уроженцем Кара-Калы и моим частым спутником в полевых изысканиях. Год за годом он работал со мной в поле и неизменно подыгрывал в роли проводника-аборигена, традиционно сопровождающего изнеженного белого путешественника...

В тот день, спускаясь с Сайван-Нохурского плато, окончательно изжарившись на солнце после дальнего перехода и распевая во все горло на пыльной безлюдной дороге «С песней шагом, шагом, под британским флагом...», мы вышли к долине Сумбара в окрестностях поселка Коч-Темир и там увидели птиц. В бинокль, с расстояния двух километров, мы безошибочно рассмотрели характерное белое пятно на спине. Видели, как, набрав огромную высоту, орлы улетели в направлении Ирана...

«В чем же дело?» — думал я. Просмотреть такую птицу нельзя: ее, как показала эта встреча, нетрудно определить даже с большого расстояния. Каким стечением обстоятельств объяснить то, что за предшествующие четыре года работы в Западном Копетдаге ястребиный орел мне ни разу не попадался на глаза? Вопросов было много и разных, и на них надо было отвечать.

Вернувшись в Москву, я начал разработку плана поиска ястребиного орла. Шурша калькой, сидел над картами, анализируя различия ландшафтных условий в разных местах; изучал по литературе особенности биологии вида, его поведения и образа жизни в других частях ареала. За год такой подготовки я, казалось, уже готов был смотреть на горы и долины Западного Копетдага глазами этой птицы.

Не касаюсь в деталях чисто научных аспектов этой работы. Их много. И сводятся они к целому ряду важных проблем. Во-первых, вид сам по себе. Новая птица в фауне — этот факт нельзя игнорировать ни с теоретических, ни с практических позиций. Есть целая наука — зоогеография, занимающаяся именно анализом распространения животных, а уж о практических проблемах охраны птиц и природы в целом говорить не приходится. Они настолько разнообразны и пугающе злободневны, что являются, по существу, определяющей приметой нашего времени. Во-вторых, на краю ареала, в экстремальных или необычных для себя условиях, каждый вид представляет экологу особо ценную возможность узнать о нем что-то новое, еще не известное науке. В-третьих, хищные птицы, в силу чисто биологических причин, играют колоссальную роль в жизни природных сообществ и, изучая их, можно многое узнать о жизни и взаимосвязях соседствующих с ними существ. И так далее. Так что поиски этого вида имели под собой не только эмоциональную подоплеку. Стремление найти ястребиного орла никогда не превращалось у меня в манию, хотя всегда было шире собственно научного интереса, являясь неким фоном, подсвечивающим и орнитологические изыскания в поле, и вживание в природу, историю и культуру региона, и работу над собой.

Через год я отправился в один из районов Западного Копетдага, куда особенно стремился, — в долину реки Чандыр, которая течет у границы с Ираном.

Это был памятный для меня сезон, потому что, как нередко бывает с пришлым белым человеком, работающим в Азии, я жестоко мучился животом, вызывая сострадательные насмешки друзей и коллег. Мне было так плохо, что пил я преимущественно отвар из коры дуба («напиток для мужчин») и не расставался с рулоном туалетной бумаги, который носил на легкомысленной бельевой веревке, перепоясанной через плечо, за что мои смешливые спутники дразнили меня «матросом революции». Столь интимные детали я вспоминаю лишь для того, чтобы было понятнее: несмотря ни на что я не мог отказаться от обследования удаленного региона, в котором предполагал обитание ястребиного орла.

Долина Чандыра в этом месте последний раз сужается между скалами, перед тем как в паре километров к западу распахнуться во всю ширь холмистыми опустыненными предгорьями. Горные хребты расположены здесь так, что, сходясь к востоку, образуют ловушку, осаждающую осадки, приходящие с запада, со стороны Каспийского моря. Одновременно они отсекают холодный зимний и жаркий летний воздух пустыни Каракум, примыкающей к Копетдагу с севера. Эти уникальные климатические условия определили развитие в Западном Копетдаге удивительных по своему разнообразию фауны и флоры, включающих очень высокий процент эндемиков — видов, обитающих только здесь.

Это место, как магнит, десятилетие за десятилетием притягивает сюда ботаников и зоологов из самых разных концов страны. Перечитывая пожелтевшие страницы старых работе библиотеках или перебирая тушки птиц в музейных коллекциях, вы раз за разом с благодарностью и уважением обращаетесь к тем, кто десятилетия, а порой — столетие и более назад побывал здесь, по-своему соприкоснувшись с тем же, чем живете и с чем работаете вы. Вопросом чести становится ничего не упустить, с полным вниманием отнестись к каждому описанию, не ошибиться в датах и уточнить подчас по-разному транскрибируемые или уже изменившиеся географические названия. Внося свою лепту в общее дело, вы проникаетесь духом приобщения к своему ремесленному цеху, ответственностью за продолжение начатого давно и не вами и учитесь еще больше ценить все то, что окружает вас в этих благословенных местах.

После целого дня тряски на дороге мы, конечно, устали. Мои попутчики остаются устраивать лагерь, милостиво отпуская меня, страдальца, на все четыре стороны. Закидываю на плечо свой кажущийся еще более тяжелым старинный «чеховский» акушерский саквояж (удобнейшая конструкция) с фотоаппаратурой и, чувствуя животом каждый шаг медленно бреду, вытирая пот, к возвышающейся в двух километрах невысокой горе Казан-Гау. На середине пути останавливаюсь, оглядываясь назад, и вижу, что сам Чандыр и наша машина на его берегу уже в густеющей сумеречной тени, там, где стою я, — светло, а скальная стенка впереди аж сияет на еще ярком там солнце. Подойдя к скалам поближе и выбрав камень поудобнее, приваливаюсь к нему спиной, усаживаясь с комфортом, доступным в моем жалком положении. Разламываю сорванный по пути дикий гранат — мелкий, но по вкусу не уступающий садовому; высасываю сок из зерен и пожевываю горьковатую кожуру, уповая на ее вяжущие свойства.

В тихие, менее жаркие, предвечерние часы вокруг еще много птичьего пения. От скал и каменистых осыпей доносится залихватский разбойничий посвист большого скалистого поползня. Эта маленькая, вопреки названию, деловитая птичка, шустро снующая между скал и строящая удивительные (как из цемента) гнезде, постоянно поддерживает меня своим оптимизмом. У самой вершины Казан-Гау, на приметном камне-присаде, распевает синий каменный дрозд. Он действительно синий, и его классическая мелодичная песня звучит просто роскошно, когда, взлетая на несколько метров, он зависает на пару секунд в воздухе почти по-жавороночьи, а потом с песней же спускается на прежнее место. В кусте держи-дерева в двух метрах от меня, почти над ухом, раздается возмущенный пронзительный стрекот: пара скотоцерок неожиданно обнаружила меня на своей территории. На этих маленьких длиннохвостых пустынных птиц, словно мыши хлопотливо снующих под ветвями, невозможно смотреть без умиления.

И вдруг... После многих дней, проведенных в Москве за анализом карт, трудно поверить, что это наяву, но я действительно вижу в воздухе у скал Казан-Гау пару ястребиных орлов. Их поведение типично для гнездящихся птиц: самец периодически взлетает «качелями» вверх, складывая в полете крылья и пикируя вниз, — это сигнал всем вокруг, что гнездовая территория занята. Самка, парящая поблизости с набитым после удачной охоты зобом, пролетает вдоль стенки в противоположном от меня направлении; самец неотступно следует за ней.

Подхватив саквояж и забыв про тяжкий недуг, я вприпрыжку несусь по камням на другое место, чтобы не потерять птиц из виду. То, что я вижу, заставляет меня внутренне возликовать — гнездо! Свершилось! Обе птицы крутятся около него, самка садится на скалы в нескольких метрах от постройки из сухих веток, разглядеть которую полностью я снизу не могу. Надо лезть. В иных обстоятельствах я никогда не пошел бы на штурм этого гнезда в лоб. Прежде всего — чтобы не беспокоить птиц. Но в данном случае такое беспардонное вторжение простительно. Я проверяю на себе аппаратуру, застегиваю все карманы и начинаю подъем...

Сейчас, по прошествии многих лет, я отчетливо понимаю, что тогда меня просто «зашкалило». Потому что в трезвом уме я бы, конечно, осмотрелся повнимательнее, а на ту скалу вообще бы не полез. Тем более в столь плачевной физической форме, да еще со всей аппаратурой, да еще и вечером.

Как бы то ни было, скажу лишь, что чуть выше середины подъема я застрял на крутом скальном обрыве, вернуться пройденным путем было невозможно, а дороги вперед не было... Я стоял, распластавшись вдоль плавной округлости скалы, которая оказалась более выпуклой, чем виделось снизу, и почти нависала над карнизом, по которому я лез. Прижимаясь всем телом и щекой к прогретым солнцем камням и проклиная трудовые будни орнитолога, я понял, что застрял капитально и звать на помощь некого, как говорят в Туркмении, — «кутарды»... Отчетливо запомнилась муха, вальяжно подсевшая на камень в полуметре от моего прижатого к скале носа и, казалось, злорадно-торжествующе потирающая лапки («Влип, очкарик?») и посматривающая своими переливчатыми глазами на меня — такого большого, но такого бестолкового и беспомощного.

Кое-как стащив через голову лямку саквояжа, я раскачал его в воздухе и закинул за скалу на куст боярышника, где он удачно застрял. После этого я сам, как прыгающий паук (есть такие — прыгают на добычу, оттолкнувшись всеми ногами одновременно), сиганул на тот же куст, вцепившись в него чуть ли не зубами. Все закончилось благополучно. Покорячившись некоторое время, как червяк на крючке, подобрав саквояж и передвинувшись на относительно безопасное место, я мужественно вытащил колючку из-под ногтя, залил ссадины на руках йодом (благо аптечка всегда с собой) и полез дальше, добравшись-таки до точки, откуда гнездо было видно как на ладони. Оно было пустым. Даже не обжитым. Неизвестно чье старое гнездо с прошлого года, которое и не обновлялось в этот засушливый сезон...

Поднимаясь выше к уже близкой вершине, я думал о том, что везение, в конце кондов, не обязательный компонент моей жизни и работы и что реальность куда правдоподобнее, чем могло бы быть, если бы я жилое гнездо так сразу и нашел. Поднявшись наконец наверх и переведя дух, я посмотрел вокруг с той точки, откуда открывается вид сидящим здесь орлам.

Вид этот был великолепен. Заходящее солнце опустило контрастные тени на бескрайние опустыненные увалы-адыры. Чандыр поблескивал внизу, вплетаясь извилистой ленточкой в курчавые заросли прибрежных тугаев. Внушительные скалы противоположной части долины — на нейтральной полосе и уже на иранской территории — заманчиво чернели, не доступными для меня, советского педагога, обрывами. Азиатское небо без единого облачка сочетало целую гамму цветов: от оранжевого и розового на западе до темно-синего на востоке. Картина эта заставила забыть о пережитом стрессе, хоть и не развеяла разочарования от неудачи с гнездом. Хуже мне стало, когда я обернулся в противоположную сторону. От вершины горы, на которую я только что залез, чуть ли не рискуя жизнью, вниз шла даже не тропа, а почти дорога...

И все-таки мне в этот вечер повезло. Возвращаясь торным, набитым тысячами овечьих копыт путем, механически переставляя еще дрожащие от напряжения ноги и думая про птиц, я вновь увидел их. Оставались последние минуты светлого времени. Вот тут-то мне и воздалось за понесенные страдания.

Обе птицы сидели на камнях и по-домашнему чистились. Через несколько минут они взлетели, начав неторопливый облет территории, после чего самка опустилась на верхушку невысокого инжира, а самец сел рядом, на камень. Птицы вновь начали чиститься и потягиваться, расправляя мощные крылья, после чего вновь слетели, уже трудноразличимые в густеющих сумерках, пролетели вдоль пологого склона и сели вновь. Причем самка села на гнездо! На другое гнездо, о существовании которого я и не подозревал!

Бегом, спотыкаясь о камни, я понесся к этому месту, конечно же, спугнув птиц, почти устроившихся на ночевку. Гнездо это, в отличие от первого, располагалось очень удобно для обзора: оно было построено на приземистом кусте, растущем в щели скального обрыва в четырех метрах от его верхнего края. Я без труда заглянул сверху прямо в лоток гнезда. Оно тоже было пустым... И, судя по размерам и особенностям постройки (что я выяснил уже следующим утром), принадлежало вовсе не этому виду.

К костру на стоянке я долго брел в полной темноте, никуда не торопясь. Фантастикой было уже то, что в своих прогнозах, сделанных в московских библиотеках, я не ошибся и правильно выбрал для наблюдений именно нужное место. Теперь-то уж я на порядок ближе к цели: найден гнездовой участок, теперь найти гнездо — дело времени и техники...

На следующий день я ничего нового во всей округе не нашел. И даже не видел толком самих птиц на нашей территории — они лишь раз на огромной высоте залетели с иранской стороны и потом вновь скрылись там же, уже далеко за погранполосой — над Ираном...

Два последующих года поисков не принесли ощутимых результатов. И хотя имевшиеся данные все сильнее подталкивали к пониманию того, что ястребиный орел гнездится в регионе, кристаллизации этих данных не происходило: гнезда с яйцами или нелетающими птенцами — единственного несомненного свидетельства гнездования — не было.

Пришла четвертая весна после начала орлиной эпопеи. Я приехал в Кара-Калу, приготовившись к решительному штурму уже привычно сопутствующей мне загадки. Но на первых порах меня ждало жестокое разочарование: в силу разных причин вместо планировавшейся мобильной экспедиции с партнером я оказался сам по себе, без транспорта и с ненужными уже планами, которые готовил три месяца. Честно признаюсь, настроение у меня было паршивое. Вышагивая по адырам от кордона заповедника к дому своих друзей Вурнашевых, я думал про все это. И про то, что ничего трагичного не произошло, но я непростительно раскис, поддержки хочется почему-то почти по-детски и что эту поддержку я сейчас у Вурнашевых найду. Стасовы родители, Игорь и Наташа, всегда поражали меня тем, что их немногословное и ненавязчивое гостеприимство неизменно доставалось всем, кому было так необходимо. За пятнадцать лет, которым я был свидетелем, редкая научная экспедиция, приезжавшая в Западный Копетдаг, не проводила хотя бы одну ночь на веранде небольшого вурнашевского дома. В сезон там все время кто-то спал в спальниках среди экспедиционного барахла.

Совсем уж непостижимым образом на той же веранде периодически оказывались убогие, покалеченные и больные коты и собаки со всей округи. Никто их не приносил, они появлялись сами. Бездомные барсики, ошалевшие от драматического поворота в своей судьбе и от первого в жизни мытья и лечения, восседали около печки с выражением наглого недоумения на расцарапанных бандитских мордах со слезящимися глазами. В отдельные годы меня, приезжающего из Москвы, у дома встречала целая свора добросовестно гавкающих на чужака разномастных кудлатых кабыздохов, на самом деле приветливо помахивающих хвостами мне навстречу: мол, ну а с тобой что, ежели и ты сюда, к нам в компанию?.. Со мной все было, как всегда — орлов я никак не находил.

На следующий день, вместо предполагавшегося маршрута в труднодоступное междуречье Сумбара и Чандыра, я сидел на окраине Кара-Калы у обочины единственного в этой части Туркмении заасфальтированного шоссе, безрезультатно голосуя попуткам, идущим не на юго-запад, как мне бы хотелось, а на восток. Не имея выбора, я собрался в единственное доступное мне без собственного транспорта место, где мы со Стасом видели пару орлов во второй раз четыре года назад.

Узкая, зажатая высокими бортами долина Сумбара, соединяется в этом месте с ущельем, подходящим с севера. Живописные открытые склоны чередуются с пластами скал, создавая подобие неких многоэтажных дворцов. Сложность рельефа создает условия для обитания различных животных и растений, чему не мешает даже то, что по сравнению с местами, где я планировал проводить поиски, это место было почти городом.

Подо мной в долине лежал маленький поселок: виноградник, огороды и несколько домиков. В загородке под нависающей скалой умиротворенно помахивал хвостом гнедой конь. Около домов ходили куры и индюки. Из тандыра (круглой глиняной печки во дворе) вился еле заметный прозрачный дымок растопки — туркменка, громко перекликаясь с кем-то в доме, готовилась печь чурек. Седобородый аксакал в черном тельпеке (огромная баранья шапка), полосатых пижамных штанах, заправленных в носки, и в неизменных туркменских остроносых галошах неторопливо прочищал лопатой арык около виноградника. И что не лезло совсем уж ни в какие ворота, на пасеке около русла Сумбара громко играл магнитофон...

Картина эта, при всей своей красоте, повергла меня сначала в транс, а потом — в кокетливое мазохистское умиление: «Что я здесь делаю? Не проще было бы высматривать ястребиного орла прямо из своего московского окна?..» Размышляя об этом, я залез по крутому склону на выбранную точку, устроился и начал наблюдать. Все было как-то некругло, писать рутину о происходящем вокруг не хотелось, я просто сидел и смотрел. На неугомонных сорок в ежевике около Сумбара. На людей около домов. На изредка проезжающие машины. На песчанку, перебежавшую дорогу, и на крупную гюрзу, которая непростительно медленно, явно принюхиваясь, переползала проезжую часть точно по следу песчанки: вышла на охоту — жара потихоньку спадает...

В субтропическом климате солнце — начало всей жизни — часто несет и смерть. Взять, например, гнездование птиц. Открытые гнезда устроены так, что хотя бы часть постройки всегда находится в тени, давая укрытие от безжалостного солнца еще беспомощным птенцам. Как естественный отбор учит птиц угадывать эту затененность? Ведь положение солнца меняется не только по часам, но и по сезонам. К тому же для выбора места важны десятки других факторов. Неудивительно, что даже на необозримых горных просторах удобные для гнездования места всегда в дефиците. Птицы используют их поколение за поколением, а нередко за них соперничают и разные конкурирующие виды.

Несколько лет назад я нашел у Куруждея, выше по Сумбару, первое для Западного Копетдага гнездо охраняемого и воистину уникального вида — бородача. На следующий год это гнездо было занято другим редчайшим видом, также не отмечавшимся здесь ранее на гнездовье, — черным аистом, а еще через год — очень обычным повсеместно белоголовым сипом. Что определило эту очередность? История одного такого гнезда, будь у нас возможность ее проследить, — это захватывающий роман, растянувшийся на столетия и тысячелетия, а сколько таких гнезд в Копетдаге? И сколько в Евразии подобных и прочих горных хребтов? А ведь есть еще Африка, Австралия, Америка...

Пока я сидел и просто смотрел по сторонам, ничего особенного вокруг не происходило, а в голове моей выстроилась бесконечная цепочка, связывающая воедино все то, что я видел в эту минуту перед собой, и то, что не увижу никогда: птиц и людей, горы и равнины, жару и холод, день и ночь, прошлое и будущее... Начав с чисто научного вопроса, я пришел к тому, что покачивался в мыслях на почти лирических волнах...

Думая об этом, я услышал за спиной звук. Настолько близко, что повернуть голову было уже нельзя, — я бы обязательно вспугнул того, кто там находился. Это был, несомненно, кто-то очень маленький. Все звуки, производимые животными, разные. Звук от движения змеи непрерывный, он как бы течет. Ящерица шуршит совсем иначе: шорох от нее цепкий, царапающийся. Удирающие песчанки смешно топочут в своем мышином галопе. Звук за спиной был другим. Он был ритмичным — равномерные лилипутские шаги с каким-то странным призвуком. Было абсолютно тихо — ни ветра, ни ручья поблизости, лишь пение птиц внизу, в долине. Тишина задержалась почти на минуту — необычно долгая пауза для любого мелкого животного. Я медленно повернул голову. Ничего. Тот, кто шевелился, был явно почти вплотную со мной и не мог никуда подеваться — никакого убегающего движения или шороха не было. Я сидел, неудобно вывернув шею и понимая, что звуки из ничего не возникают, смотрел и смотрел, замерев, на безжизненную поверхность скалы. И я пересидел того, кто затаился у меня за спиной.

Это был продолговатый, жесткий, свернувшийся спиралью сухой лист. От невидимого движения воздуха он опять шевельнулся и медленно покатился по слегка наклонной каменистой поверхности, вращаясь, как нож мясорубки, и производя этот отчетливо живой звук. Я сидел, окаменев, и думал о том, насколько условны наши представления об окружающем. Ведь возьми мы за определение жизни иной критерий — например, способность производить звуки, и вся классификация природы, равно как и наше ее понимание, выглядели бы совершенно иначе. И в чем-то гораздо гармоничнее, чем сейчас. Живыми бы оказались река и ветер, скалы, отражающие эхо, волны, дождь и град, камни в горных обвалах, шторма и грозы, лавины и шуршащий по барханам песок, капель и трескающийся на реке лед, вулканы и гейзеры, водопады и опавшая листва...

Идея, прямо скажем, не нова, но я соприкоснулся с ней уж как-то очень вплотную, и таким освежающим оказалось вдруг ее звучание... Глупо, конечно, но, думая об этом, я ощутил, что внутри у меня все встает на свои места. Я окончательно пришел в себя и, глядя вокруг со своей скалы, убедился, что краски сияют не просто с былой силой, — я испытал самое настоящее вдохновение. От всего окружающего меня великолепия. От мгновенно нахлынувшего ощущения всех предшествующих и уже угадывающихся последующих лет, связывающих меня с этим прекрасным местом. От единения со всеми теми, кто со времен Зарудного, Радде и Вальтера путешествовал здесь, исследуя и описывая эту уникальную природу. От почти физического контакта со всем тем феерическим разнообразием, которое росло, ползало, жужжало, летало, чирикало, возвышалось и шуршало вокруг меня. Это был момент, когда я отчетливо ощутил себя Частью Целого...

Прошу прощения за столь пространные сентиментальные сентенции, но все сказанное — важно. Потому что эта благодать, снизошедшая откуда-то без видимых причин, подняла меня на немыслимую эмоциональную высоту. И сделала как бы само собой разумеющимся то, что в следующее мгновение, услышав озабоченное карканье вороны из кроны дерева, я не удивился его причине: в двухстах метрах от меня и на высоте десяти метров над крышами домов запросто и без шика летел ястребиный орел...

Вид этой птицы мгновенно вернул меня к реальности. Безо всяких возвышенных эмоций я начал непрерывные наблюдения, и все прочее перестало для меня существовать. Я наблюдал и наговаривал на магнитофон особенности семейной жизни этих птиц, их охоту, стычки с другими появляющимися хищниками, понимая, что это как раз тот материал, которого я так ждал. Орлы все время держались поблизости, периодически пугая меня отлетами из поля зрения: им ничего не стоило на некоторое время улететь на несколько километров. Проходил час за часом, поведение птиц никак не выдавало наличие гнезда.

Пуховые птенцы курганника. Место в тени достается старшему и более сильномуИ вот наступил момент, когда стемнело настолько, что, отведя глаза от бинокля, уже невозможно было вновь найти рассматриваемую птицу. Сказав себе: «Сейчас или никогда», я сидел и неотрывно смотрел на самку, следя за всеми ее перемещениями и буквально усилием воли расширяя себе зрачки. Вот она села на скалы. Вот перелетела и села на другое место. Я еле различаю ее контур. Она снимается со скалы и перелетает на новую присаду. Все ее поведение меняется: полет становится не то что суетливым, но каким-то озабоченным. Еще короткий перелет и присаживание на той же стенке, потом еще раз. И ют она перелетает на новое место, и я вижу, что это гнездо. Более того, я безошибочно угадываю в этом гнезде поспешные движения встающей ей навстречу еще одной птицы, явно меньшего размера, — птенец! Бинокль дрожит в руках, еще минута — и ничего не будет видно в полной темноте. И я дожидаюсь этой минуты, убедившись в том, что самка остается на гнезде с птенцом. И понимая, что я все-таки оказался допущен к этому заветному секрету...

Не бог весть что по сравнению с мировой революцией, но наблюдения Н. А. Зарудного, сделанные в конце мая 1892 года в ущелье хребта Асильма в Центральном Копетдаге, нашли подтверждение именно сейчас — вечером 27 мая 1986 года здесь, у Коч-Темира на Сумбаре.

Я собираю вещи и уже с каким-то новым ощущением в душе спускаюсь вниз к домам. Это ощущение — отнюдь не радость или удовлетворение, не сознание выполненного долга и непарадоксальное опустошение, возникающее порой по достижении того, к чему давно стремился. Это некий трудно формулируемый общий вопрос к самому себе обо всем сразу.

Потом стучусь в первый же домик у дороги — пожилой туркмен приглашает меня в бедное полутемное жилище. Мы пьем из треснутых пиалушек зеленый чай, и хозяин никак не может взять в толк, что я специально приехал сюда из Москвы посмотреть какую-то птицу на скале... Разговаривая с ним, я думаю о том, что у меня остается лишь завтрашний день до обязательного возвращения в Тарусу к студентам на практику. Встаю затемно и к моменту рассвета уже сижу недалеко от гнезда. Когда рассветет, я рассмотрю, что устроено оно высоко на обрыве, в полутораметровой каменной нише. Потом пронумерую видимые в округе вершины, как ориентиры для описания маршрутов птиц, и одиннадцать часов буду наблюдать за семьей ястребиных орлов.

Разгляжу в деталях птенца с еще детским белым пухом на голове и шее, его желтый с черным кончиком клюв, темно-коричневые оперяющиеся крылья, еще куцый хвост и непомерно длинные когтистые лапы. Понаблюдаю, как он, в перерывах между сном, подобно заводной игрушке, по двадцать раз подряд упруго подпрыгивает на гнезде, размахивая в такт набирающими силу крыльями.

Увижу, как самка, принеся птенцу пищуху, потом подсаживается на гнездо и кормит кусками этой добычи своего отпрыска. Понаблюдаю, как взрослые птицы подолгу неподвижно парят в потоке сильного горячего ветра, шевелящего у них отдельные перья. Как летают вплотную к скалам, почти касаясь их концами крыльев. Как пикируют на невидимую мне добычу, замеченную ими почти с километра. Как набирают порой над гнездом немыслимую высоту, превращаясь в невидимые невооруженным глазом и еле заметные даже в бинокль точки, и как в этом поднебесье самец взлетает и пикирует в демонстрационном полете, заявляя свои права на гнездовую территорию, на жизнь и на это небо вокруг. Как они снисходительно игнорируют атаки смехотворно маленькой, истошно кричащей пустельги, бесстрашно пикирующей на них поблизости от своего гнезда на соседнем обрыве. Как конфликтуют сами с вторгающимися на их территорию конкурентами, безжалостно гоняя даже таких солидных птиц, как более крупный, но не столь ловкий в полете беркут, вынужденный постыдно присесть на камни, вжимая голову в плечи от уверенных атак хозяев территории.

Порадуюсь тому, с каким упорством и старанием птенец пытается ловить своим грозным клювом мух («Так их, насмешниц!»), с каким интересом он наблюдает за скалистыми ласточками, порхающими около гнезда, и за проезжающими внизу по дороге машинами, смешно вертя головой то в одну, то в другую сторону.

Когда после полудня я, вслед за солнцем, пересяду на новое место, более удобное для наблюдений, все утро контролирующие меня взрослые птицы это сразу отметят и самка подлетит ко мне почти вплотную (я отчетливо разгляжу ее строгий родительский глаз) — проверить, куда я пересел и не таит ли это подвохов...

Потом я испереживаюсь за птенца, когда его разморит дневной жарой и он уснет, свесившись на краю гнезда, по-детски задрав хвост. Он удержится лишь в последний момент, уже падая, — захлопав крыльями и судорожно схватившись еще непропорционально огромными когтистыми лапами за настеленные в гнездовой нише зеленые ветки, испуганно прижавшись потом к скале подальше от края (Вот тебе и на! Еще не хватало мне стать сегодня свидетелем несчастного случая... Клянусь, ни один орнитолог в мире не поверил бы мне, что я не сам угробил его для коллекции в подтверждение факта гнездования.)

Даже избежав на сей раз случайной гибели, этот орленок имеет достаточно шансов погибнуть от естественных причин. А уж близость этих птиц к человеку меня откровенно пугает. Переговорив позже с живущими здесь туркменами, я с некоторым облегчением выясню, что эти люди вполне миролюбиво относятся к орлам, считают их своими соседями. Хочется верить, что это так и есть, но ведь редкий хозяин не снимет со стены ружье, увидев, как орел подхватил на его дворе соблазнительно беззаботную курицу. Углубляться же в анализ антропогенного (по вине людей) разрушения местообитаний животных и растений так вообще откровенно боязно.

Пока я сижу у гнезда, все эти невеселые мысли, вновь и вновь прокручиваясь в голове, никак не вяжутся с моими наблюдениями за ястребиными орлами, которые уверенно и, мне кажется, жизнеутверждающе управляются со своими домашними делами, обеспечивая кров и стол своему отпрыску — продолжателю орлиного рода...

Уже под вечер, исчерпав отпущенное мне для наблюдений время, я спущусь на шоссе, проголосую в очередной раз и поеду домой в кузове грузовика вместе с двумя стреноженными баранами, пытаясь угадать, о чем они думают, и думая сам об иронии судьбы, — это гнездо, по словам живущих здесь туркменов, птицы устраивают на скале испокон веков. Ни один зоолог, приезжающий в Западный Копетдаг, не минует этой дороги. Я ездил по ней туда-сюда за все эти годы несчетное количество раз…

Поздно вечером со Стасом, Игорем и Наташей мы открываем за здоровье ястребиного орла бутылку местного «Чемена», а на следующий день я уже лечу на самолете в Москву, возвращаясь совсем к другой жизни, множеством невидимых нитей связанной с тем гнездом на скале.

Время летит очень быстро, и с момента описываемых событий много всего произошло. Я часто думаю про всю эту историю и не расстаюсь теперь с образом этой птицы, ставшей мне как бы близким другом и тотемным знаком. Банально, конечно, — орел в качестве символа, но уж так сложилось. Стараюсь компенсировать это искренней самоиронией прилагающегося к тотему девиза, но это уже совсем личное — разбалтывать все до конца не могу.

В меру своих сил и возможностей я стараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы эти замечательные птицы выжили в нашем непростом мире и навсегда остались неотъемлемой частью того вечного и подлинного Целого, вне которого невозможна и наша с вами жизнь.

Сергей Полозов

Просмотров: 7134