Гроза

Гроза



Сутра мы думали выйти на рыбалку, но солнце, проглянув, тут же затянулось наползавшими тучами.

Из окна виден участок сада: вода матово отсвечивала в канавах, разделяющих грядки, чернели стволы яблонь, до половины обмазанные известью, дальше — кусты крыжовника, заросли малинника. У забора, подпертого бревнами, дымится горка навоза.

Сад казался опутанным зеленой паутиновой сетью.

Облака наползают и набухают.

И казалось нам, что небо прояснилось, когда мы накопали в мусорной яме банку червей.
— Душно, — говорит Михаил.
— Парильня, — подтверждаю я.

Перейдя по камням на другой, отлогий берег реки Таруски, голубевшей на поворотах, мы пошли вдоль заросшего лопухами берега, высматривая омуты. И хотя мелководная Таруска, пенясь, перекатывалась через камни, смытые паводком сваи, было видно, что вода отстаивалась: проглядывало запруженное корягами дно, шевелились водоросли, вдруг сверкал бок метнувшейся рыбы.

Мы облюбовали место и закурили. Деревья рядом с густо опушенными зеленью кустами стоят голыми. Дальше, на противоположном равнинном берегу, взбирается вверх вспаханное поле со сторожкой посредине. Справа выглядывают деревья, сдвигающиеся в лес.

— Попробуем проводкой, по быстрине, — сказал Михаил.
— Где вода замедляет бег?

— Да. Я знаю, тут с головкой. ...Меняли места, наживку, сидели до одеревенелости — не было даже намека на клев.

Я убаюкиваюсь колыбельным шумом булькающей воды. Вдруг будит меня ликующий возглас Михаила.

— Иду, — говорю я.
Попался подъязик, крепкий, с толстой спинкой. Один трехсотграммовый на глаз подъязик пробудил в нас добытчиков. Исчезли река, поле, лес, небо: в глазах ходил только расплывающийся поплавок.

— Пока на уху не наловим, с места не тронемся, — говорит Михаил.
— И жарить таких мясистых можно, — говорю я.

Сразу я захотел выхватить рыбину крупнее попавшегося подъязя — перекрыть удачу Михаила, потом согласился и на такую, как поймал он, потом на то, чтобы хоть что-нибудь зацепилось для разнообразия, — хоть заглотал бы наживку неразборчивый пескаришка. Ничего!

Ко мне снова возвращаются поле, лес, река, небо — жизнь.

— Пойдем выше, — предложил Михаил. — Что-то все замерло.
— Я постою.

Небо засветилось розоватым затвердевшим светом. Вокруг все замерло, оцепенело, боясь шевельнуться, обнаружить себя. От удушливого давления то белели, то синели кусты, деревья, поле. Вдруг темнота загустела. Сквозь запруду мрака пробился ветер, погнав по заклокотавшей реке гребни. Взвихрилась пыль, накрывшая сторожку. Отдалился лес. Новый напор ветра, и сразу что-то придавившее все живое ослабило постромки и перерезало. Сверкнула молния. Треснул гром. Посыпался град, перешедший в ливень.
Все смешалось, растворилось, захлебнулось в разверзшейся бездне.


...Раскаты с оглушающим, взрывающим землю треском — ближе. Слепящие вспышки — рядом. Куда заползти, чтобы скрыться? В какую безопасную сторону бежать?

И вот мы уже один на один с громом и молнией, захватившими и заполнившими всю даль, все пространство. Куда ни прыгни, все равно молния настигнет тебя, оглушенного.

Выжидать мы уже не могли: мы слишком долго ждали не для того, чтобы опять бесконечно ждать, ждать и ждать. Теперь ничего другого не оставалось, как только бросить вызов все сметающим силам.

Мы выбежали из укрытия и запрыгали вокруг ствола, окатывая себя с ног до головы брызгами.

И закричали:
— Урра! Наддай! Не возьмешь!

И гроза уже была над нами не властна. Она могла нас убить, обуглить, но ни победить, ни согнуть, раз мы ее не боялись.

Словно услышав наш вызов, буря зашипела озлобленней. Казалось, что гроза в своем последнем натиске расколет землю. Сама погибнув, она затянет в водоворот и все живое. Но это была злоба обессилевшего существа, скорее пугавшая парализованных страхом, чем крушившая. Чувствовался спад.

Потоки стекли в Таруску, вошедшую в берега. Открылись промытые тропинки, дорога, блестя водяной колеей, как рельсами. Проступил противоположный глинистый берег, пятном замаячила сторожка. И то, что дождь моросил, было видно по кольцам, разбегающимся по реке.

Где-то в стороне и далеко-далеко, устало вздохнув, шевельнулся гром и стих, оборвав дождь, замертво заснул, словно после ломовой работы.

Все снова стояло на своих местах: сторожка, поле, лес, река.

Потерь не было.

Если бы мы пережидали грозу с зажмуренными глазами в яме, вверяя себя случаю, тому, что, может, пронесет, не заденет, то мы ни за что бы не узнали теперь ни Таруски, ни дальнего леса, ни поля — прожили, просуществовали бы, так и не заметив, не попробовав самой жизни.

По расчищенному от туч небу протянулась голубая промоина, все обрастающая и все наполняющая. Из-за подпаленных краев разорванной, уползающей за лес фиолетовой тучи выпал нерассеивающиися свет. И выкатилось солнце. И все маслянисто залоснилось. Деревья придвинулись друг к другу, переплелись отвисшими ветками, смешались потемневшими листьями.

Все вылезло, поднялось, распрямилось, отяжелело, вобрав в себя силу грозы и этим ослабив ее наступательный взрыв. Сила грозы обернулась проклюнувшими землю злаками: поле плотно зазеленело до самого горизонта.


Это было уже лето.

Промокшие, в дымившейся прилипшей одежде, мы вошли по пояс в реку и закинули удочки. Вода потеплела. Парная река еще бесновалась, унося с размытой землей, глиной жестяные банки, бутылки, обрывки кульков, газет.

Мы не стали ждать клева — в нас гроза испарила охотников-добытчиков. Мы смотали удочки и пошли к дому: возвращаться без улова было все равно что с уловом.

Словно первый раз в жизни, мы шли, никуда не торопясь, и сговаривались жить летом в лесу, как робинзоны. Будем жить как на острове — остров порой нужен для того, чтобы самому стать обитаемым.

И то, чего мы хотели, казалось, всегда было во власти человека: обсохнуть, тарелку горячего, с паром супа... Пожать руку первому встречному, как старому другу... Обрадовать кого-нибудь действительно необходимым, как хлеб... Сломать все стены, заборы, ограды — жить при открытых настежь дверях.

...У берега кувыркаются утки, махая крыльями, скатывая с себя воду. Казалось, что еще одно, только одно усилие, и они, взлетев, полетят собственным маршрутом. Над речкой, вдоль реки с писком гоняются друг за другом стрижи. По мокрому лугу носится очумевший от избытка сил жеребенок.

Под мостом конопатят лодки.

Запахло далекими странами из возвратившегося детства: варом, рыбой, дымом, смолой. Казалось, сверни в сторону, сделай только один шаг в сторону, и перед тобой сразу откроется порт.

По мосту передвигаются игрушечные повозки — в сторону рынка.

Оказывается, мы совсем забыли, что сегодня воскресенье.

У самого дома мы в нерешительности остановились. Труба, закопченная, с отбитым краем — та, покосившиеся окна — те, на всякий стук лающая собака с укороченным, обкусанным ухом — та, и мы не сразу разобрали, что не заблудились: сад был закраплен белорозовыми цветами.

Сад зацвел.

К хозяину дома приехали гости. Из города. Они встретили нас довольными насмешками, которыми встречают всех, кто возвращается без добычи.

Стол заставлен бутылками, закуской, замусорен пеплом, окурками.

Опять суетятся, спорят, размахивая руками, дымя сигаретами, любуясь собой и независимостью своих доводов.

...Как будто бы и грозы никакой не пронеслось, а была только смена погоды. Только смена погоды.

...Тянет мятой, прошлогодним прелым листом, полынью, распаренной землей. То блеснут и пропадут капли, то висит мошкара, то сдувается. А за подпертым бревнами забором мокрые, словно только что выкрашенные крыши, опять плетни, заборы, ограды, колья, телевизионные мачты и... в дрожащем воздухе, в своей первозданности слюдяная черта Таруски, синевшей на изгибах, и... стена приблизившегося леса, и... даль. Клубящаяся паром даль. И солнце... во все небо.

Нет конца. Вокруг только начало. Только начало.

Способны ли мы сотворить вот такую все оплодотворяющую грозу!

Л. Кривенко
Рисунки Н. Доброхотовой


 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи