Один на один с небом

Один на один с небом

Долог и труден путь нового самолета. Месяцы, а то и годы уходят на то, чтобы «научить его летать». И вот наступает момент, когда машина отправляется в последнее испытание — на битву с облаками. Как она поведет себя, столкнувшись один на один с грозой, мраком, бурями, обледенением? ...Зима. Утро. Над землей покоятся мягкие синеватые облака. Колючей бахромой инея накрыт аэродром. Все в белом — и домики, и ангары, и широкая бетонная полоса, и самолеты, уснувшие под теплыми брезентовыми чехлами. Отчаянно скрипит под ногами снег, и этот скрип резко будит морозную тишину.

Уже много лет ходит Павел Васильевич Мирошниченко перед полетом по этой тропинке — от летной комнаты к синоптикам. Тропинка невелика — сто шагов, может, двести. Но пока он проходит их, всякий раз чувствует, как домашние заботы притупляются, исчезают и новое, более значительное постепенно заполняет его. Что это — радость, надежда, ощущение счастья? Он бы никогда не ответил. Может быть, это все вместе — праздник, наполненный ожиданием самой важной минуты...

Павел Васильевич даже замедляет шаги и глядит на тихие сугробы, на шуршащий в воздухе снег, на мохнатые ели. У этих молодых елей родителей нет — вырубили, когда строили аэродром, но семена остались в земле, пустили корешки, поднялись крошки деревца, ощетинившись мягкими иглами, стремясь продолжить жизнь леса, что шумел прежде. Аэродромный дежурный много раз подходил к ним с топором, хмурил брови, собираясь с духом, а потом отмякала душа, не поднимались руки, и уходил он, вздыхая при мысли о строгом начальстве, перед которым когда-нибудь придется ответить ему за этот трогательный непорядок.

Потом Мирошниченко смотрит на небо, стараясь прикинуть на глазок погоду. Обыкновенное небо — облачное, бесцветное, сонное. Ни бурь, ни стремительных потоков, как раз нужных в полете сегодня. Погода всегда враждует с летчиками. Если нужно солнце — как назло туман и облака закрывают небо и землю. А вот сегодня — как нужна плохая погода! Сегодня самолет добровольно войдет в самую опасную зону и начнет бороться с обледенением.

Дежурный синоптик разворачивает карту, исчерканную красными, зелеными, голубыми значками, находит районы Карелии и Коми АССР. Там — гнилые углы погоды. Южные теплые ветры встречаются с полярными — клубятся могучие облака, бушуют снегопады и бури. Там и самолетов летает меньше, легче будет Мирошниченко маневрировать по высотам в поисках наиболее опасных зон обледенения. Но сегодня даже в тех местах погода неплохая.

— Так себе, мизерный фронтик, — говорит, морщась, синоптик.

Однако лететь стоит. Пока самолет доберется до Сыктывкара, погода там наверняка ухудшится.

Экипаж занимает свои места. Пилоты в обычной аэрофлотской форме, только одна деталь отличает их от остальных летчиков — на них парашюты.

В этом задании Мирошниченко — ведущий пилот. Его приказам должны подчиняться все, кто участвует в полете. Он и самолет покинет последним, если случится авария...

Место справа занимает летчик-испытатель Георгий Васильевич Буланов. Рядом с ним садится Игорь Гусев — бортмеханик. Включает рацию Ваня Луговской, разворачивает карту штурман Владислав Шидловокий. В пассажирской кабине часть кресел снята. На их месте приборы, фото- и киноаппараты, перископ...

На лицах инженеров ни озабоченности, ни волнения. Как будто все вместе собрались на воскресную прогулку. Кто-то доедает бутерброд, кто-то разыскивает бог весть куда запропастившуюся перчатку, кто-то трет небритую щеку и ругает будильник, который опять зазвенел на полчаса позже.

Мерно гудят двигатели.
— Прошу взлет, я 7719, — произносит Мирошниченко.
— 7719, вам взлет! — отзывается эхом диспетчер.

Самолет, сдувая винтами порошу, мчится по сумеречному аэродрому, с каждой секундой ускоряя бег.

— Я 7719, взлет семь тринадцать, нормально...

Неслышно отрываются от бетонки тяжелые шасси. Взлетная полоса удаляется и скоро превращается в неширокую ленту, вышитую голубым бисером посадочных огней.

Потом земля исчезла. Самолет развернулся на северо-восток. Навстречу ему бил родник рассвета, растекаясь по темному, чуть рыжеватому от звезд небу.

Уже больше двадцати лет летает Мирошниченко, и каждый раз встреча с небом волнует его. В войну он летал на маленьком связном «кукурузнике». Он ясно знал врага — ревущие «мессершмитты», колючие трассы зенитных пулеметов. Но после войны он столкнулся с новыми опасностями. «Когда это было?» — поморщился Павел Васильевич, вспоминая тот злополучный полет...

Он летел тогда на гражданском самолете «ЛИ-2». Вез пассажиров из Казани. Внезапно путь преградили облака. Мирошниченко попытался обойти их — не удалось. Тучи окружили одинокую машину. На стеклах кабины появился лед. Он рос на глазах — белый, плотный, как мрамор. Самолет бросило вниз, потом резко вверх. Мелко задрожали крылья. Машина отяжелела, обремененная быстро наслаивающимся льдом. Мирошниченко включил антиобледенительную систему. Горячая волна спиртовой жидкости окатывала винты и фонарь. Но через минуту коварная корка появилась опять.

Мирошниченко не знал, сколько часов или минут длилась эта неравная борьба со льдом. Были моменты, когда штурвал переставал слушаться и машина готова была сорваться в штопор. Но все-таки он вывел ее. И, может быть, с той поры объявил свою войну стихиям. Он пришел в отряд летчиков-испытателей.

...Самолет плывет на высоте пять тысяч метров. Плывет, как огромная лодка, над синей, покойной землей. Зимнее солнце где-то сбоку. Лучи блуждают по белым крыльям, высвечивая их отшлифованную поверхность.

Зайчики пробиваются через иллюминаторы. Из полусумрака выступают многочисленные приборы. У приборов чуткое сердце. Они «слышат» малейший толчок, едва уловимое отклонение от нормы.

Олег Константинович Трунов, научный руководитель испытаний, ходит от прибора к прибору — большой, широкоплечий, в унтах, в теплой летной одежде, перетянутой парашютными ремнями, хотя сам парашют пока отстегнут. Трунов тоже ветеран войны с небом. Четырнадцать лет отдал он тому, чтобы самолеты уверенно летали через запретные зоны облаков, не боялись гроз, дождя и снега.

«АН-10»... Во все концы света сейчас летает эта машина. Пришла в Антарктиду, пробившись через зону океанических бурь и тропических ливней, над пустынями Австралии и ревущими сороковыми широтами. А ведь и над нею пришлось поработать испытателям, прежде чем вышла она на небесные дороги.
Четырнадцать лет... Много ли это или мало? Это сотни опасных полетов и загадки, раздумья, находки, огорчения, радость, смятение, страх, находчивость. Может быть, все это вместе и называется опытом?

Трунов вместе со своими коллегами испытывал новые противообледенительные системы в условиях захода на посадку в туман и дождь, в метель и ночь. Он испытывал приборы и двигатели, крепость шасси и решал, казалось бы, такую прозаическую задачу: как и где расположить груз, чтобы не нарушить центровки в самолете?

Летал он в разных районах. Однажды потребовалось выключить один двигатель, узнать, можно ли * в этом случае обеспечить безопасность в полете над горами. Солнце обжигает глаза. Рядом ослепительные пики. Внизу — черные обрывы пропастей. Один мотор мертв. Другой, задыхаясь от натуги, тянет нагруженную до предела машину. А она опускается ниже и ниже, тащится на малой скорости, и кажется, вот-вот рухнет на скалы — не выдержит. А скалы рядом — коричневые, в трещинах от жестоких ветров, белые от никогда не тающего льда. И хочется немедленно включить другой двигатель, вырваться из каменной петли гор, стягивающейся вокруг одинокой машины.

Но когда-нибудь может произойти такое и с рейсовым самолетом.

И летчику надо будет знать, не подведет ли его машина.

Не раз казалось, что машина уже врезается в скалы. И тогда невольно сжимались зубы. Но она, раненая, упрямо тянула к цели на моторе, работающем вполсилы, через молчаливые горы...

— Проходим Сыктывкар, — сказал штурман и, улыбнувшись, добавил: — Готовьтесь к встрече с богом...

Небо уже не темно-синее, а белое от облаков. Впереди громоздится туча, обрывистая, как заснеженная скала. Кое-где видны провалы, похожие на входы в пещеру, кажется, облака так плотны, что самолет непременно разобьется об эту твердыню.

— Высота пять тысяч. Прошу вход в облачность северо-западней Сыктывкара. Эшелон от четырех до шести тысяч метров, — передает Мирошниченко на диспетчерский пункт.
— Вход разрешаю, — сообщают с земли.

Клочья серых паров бьются о крылья. Еще мгновение, и машина тонет в сгустившейся мгле. В кабине темнеет. Самолет начинает вздрагивать. Сильно раскачиваются концы крыльев. Инженеры в пассажирской кабине колдуют над своими записями. Стрекочут, потрескивают приборы.

Бортмеханик выключает антиобледенительную систему. Зимние облака, как говорят синоптики, находятся в воднокапельном состоянии. На высотах нет пыли и других ядер конденсации, поэтому переохлажденная влага не превращается в снежинки. Она обволакивает машину, оседает на крыльях, фюзеляже, фонаре кабины, на стабилизаторе, сразу леденея.

Поразительно быстро растет лед. Как будто бьет по мчащемуся самолету сильная струя и застывает, застилая иллюминаторы зеленовато-голубым слоем.

В каких по форме облаках летит самолет? На какой высоте? С какой скоростью растет лед, где его скапливается больше, где меньше? На эти вопросы должны ответить сейчас инженеры. Киноаппараты направлены на те поверхности самолета, которые не видны ни из пилотской, ни из пассажирской кабин.

По заданию нужно остановить в полете один двигатель.
— Произвожу остановку левого, — чеканя слова, произносит Мирошниченко. Скуластое, круглое лицо его суровеет, сжимаются тонкие губы.

Двигатель выключен. Секунду винт раскручивается впустую, потом замирает. Другой двигатель, поднатужившись, работает за двоих.

На обтекателе винта — белые наросты льда. Они могут сорваться, покалечить лопатки . компрессора у двигателя, пробить крыло или руль, сорвать антенны. ...Щелкают фотоаппараты. Скорость падает. Самолет, отяжелевая, начинает терять высоту.

— К запуску! — командует Мирошниченко.

Винт раскручивается, и двигатель включается в работу.
Загораются лампочки — сигнализаторы обледенения. Льда слишком много, скоро наступит момент, когда самолет может выйти из повиновения.

Мирошниченко, двигая штурвалом, стремится гасить удары воздушных потоков. Ему кажется, что воздух весь в ухабах, от них машина то подскакивает вверх, то обрывается вниз. По фюзеляжу постукивают льдинки, секут металл острыми, прозрачными лезвиями.

И вот самолет как бы повисает в густой тьме и, лишившись поддержки крыльев, начинает падать.
— Выхожу из облачности, включаю систему! — чуть громче обычного передает Мирошниченко, не чувствуя привычной, успокаивающей упругости штурвала.

Жаркий поток воздуха устремляется по трубопроводам к крыльям, фюзеляжу и двигателям. По телу самолета пробегает дрожь. Еще через несколько минут он вырывается из мрака туч к негреющему, но яркому солнцу.

Ото льда освобождается не вся машина. Антиобледенители подведены только к жизненно важным центрам самолета. Как влияет на полет оставшийся лед? Инженерам нужны точные данные.

— Снова войдем, — говорит Олег Константинович пилотам.
— Идет, — улыбается Мирошниченко, зная неугомонный характер руководителя испытаний.

Олег Константинович нажимает на кнопку сигнала. Вспыхивает лампочка «внимание». Самолет снова ныряет в темно-серую массу, теряя в ней даже собственные крылья.

Вдруг машину сильно тряхнуло. Почти физически Мирошниченко ощутил, как натянулись тяги управления, занемели руки. Откуда-то сверху ударил на мгновение колючий солнечный луч, полоснул по глазам — и все смеркло.

Произошло что-то непонятное, и это насторожило пилота.

— Надеть парашюты! — крикнул Мирошниченко в ларингофон инженерам.

Самолет не слушался ни педалей, ни штурвала. Он несся куда-то во тьму — фосфорический силуэт авиагоризонта метался по черному циферблату, нарушая четкую согласованность стрелок на приборной доске. Инженеры с лихорадочной поспешностью тем временем заносили в дневники данные своих приборов — а что, если это ошибка в конструкции, которая когда-нибудь может проявить себя?

«Еще секунда — и выйду из облачности...» Пилот быстро взял штурвал на себя, но самолет послушался не сразу. Только через несколько долгих, напряженных минут он чуть приподнял нос.

Бортмеханик прибавил обороты двигателям в тот момент, когда Мирошниченко только собирался сказать ему об этом.

Стукаясь головой о рычаги и стенки, в кабину пробрался Олег Константинович.
— Выхожу! — крикнул Мирошниченко.
— Подождите еще немного. По-моему, опять стабилизатор...

Инженеру нужно знать все слабости машины. Летчику — сберечь ее. Но никому из них не известен предел этих двух противоречивых стремлений.

Помолчав, Мирошниченко ответил:
— Не могу, надо выбираться...

Он хорошо понимал, как важно сейчас задержаться до конца, выяснить непонятное поведение машины. Но понимал он и другое — у любого риска есть своя граница.

— Выхожу, — упрямо повторил он. — Включить систему!
И самолет уже мчался к спасительной голубизне неба — могучий, в белой пелене тающего льда, и за ним тянулся шлейф вырванного из облаков пара.

Через три часа самолет придет на свой аэродром. Заговорят графики и цифры приборов, проявленная пленка киноаппаратов и фотоснимки. И, возможно, удастся отыскать причину странного поведения самолета. Если нет, то снова инженеры и летчики полетят в «гнилые углы» погоды — в Сыктывкар или Карелию, на Полярный Урал или Дальний Восток, будут встречаться с мозглыми облаками, обледеневать, спасаться, снова обледеневать, пока не найдут эту причину, чтобы пассажиры, улетающие на север или юг, восток или запад, не испытывали никаких тревог. Они будут шелестеть газетами, играть в шахматы. Самолет легко пробьет облака и перенесет их через бесконечность неба.

Е.Федоровский, наш спец. корр.
Рисунки С. Прусова

 
# Вопрос-Ответ