Выстрел в тайге

Выстрел в тайге

Преступление или происшествие...

Ночной заморозок отжал воздух. Он был сух и крепко настоян на лиственничной смоле.

Между деревьями — кристальная прозрачность. Солнечный свет рассеивался золотыми вершинами и лился отовсюду, и не было тени.

Семена захватила врасплох красота: золото хвои, и сиреневые стволы, и светящаяся голубизна неба. Если бы Мария Ивановна, ковылявшая на культяпке, не опиралась на его плечо, он бы лег на еще теплые камни и пил и пил этот смолистый настой.

Охотовед часто останавливалась. Культяпка была тяжелая: сделали ее из сырого дерева. Борис шел себе впереди.

Они выбрались на край лиственничного бора, к старице, плотно затянутой сочной зеленью болотного кочкарника. Бывший берег угадывался по поросли кустарника с ярко-красными листьями. Изогнутая полумесяцем старица казалась поляной.

Из-за поворота открылся островок — едва приметный горб темной зелени с осинами и старыми сизыми елями.

— Глядите! — остановился Борис.

У берега макушкой в сторону островка лежала лиственница. Ее срубили, было видно, недавно: хвоя такого же цвета, как и на деревьях рядом. Древесина на месте сруба ослепительно белела.

— Ну, Мария Ивановна, — обернулся Борис, — у вас не уши, а локаторы! Похоже, что мы точнехонько вышли.
— Пожалуй, так. Оставайтесь здесь, — попросил Семен.

Охотовед резко обернулась.

— Это почему же?
— Наследите.
— А вы?
— Я умеючи, — сказал Семен и подумал, что Мария Ивановна очень подозрительна. Она и ему, участковому, перестает доверять. Наверное, потому, что знает: Федор спас его.

Борис сразу подчинился, скинул с плеч котомку, помог разгрузиться Семену и спросил:

— Это надолго?
— Сколько для дела нужно, — ответил участковый. Он достал пистолет и трижды выстрелил в воздух. Заохало эхо.

Туча набежала на солнце. Пестрота таежных красок пожухла. Ветер в вершинах глухо проворчал. И снова вспыхнули краски.

Не дождавшись ответа, Семен пошел к срубленному дереву. Участковый знал точно: к месту происшествия следует направиться одному и подробнейшим образом осмотреть, чтобы для начала хоть приблизительно установить, что же здесь произошло.

Не доходя, Семен заметил на земле вмятины. Присел на корточки. Следы кожаных калош без каблуков. Их в тайге называют «ичиги». Он видел такие вмятины там, на высотке, и на песчаных отмелях, и на податливых берегах таежной реки. Он мог поклясться, что они не только такие же, но и те же — Федоровы.

«Федор... А может, лесничий переобулся? Нет, у лесничего нога, пожалуй, крупнее».

Семен подошел к пню. Около лежала жердь — тонкий, в руку, ствол молодой лиственницы, поваленной ударом топора наискось со всего маха. Семену пришлось бы рубануть не раз, прежде чем свалить такое дерево.

Пень лиственницы был в обхват.

Щепа раскинулась правильным веером. Семен сообразил: рубил дерево знающий человек — умел работать и с правой и с левой руки. Подруб на пне со стороны болота сделан глубоко и ниже, чем зарубы со стороны леса. А жердью порубщик подпирал дерево, чтобы оно упало точно в сторону болота. Зачем? Почему тот, кто рубил, должен был валить дерево именно в болото?

Семен осторожно обошел следы, оставленные порубщиком.

На поваленном стволе он увидел ошметки засохшей грязи. По стволу ходили. И у комля следы. Все одни и те же: следы ичигов.

Семен подумал, что тут орудовал только один человек. Но зачем ему нужно было валить лиственницу и ходить по ней то на болото, то обратно? Стоит посмотреть...

Семен пошел рядом со стволом, но только сделал шаг, как нога ушла по щиколотку в грязь. Тогда участковый стал на поваленное дерево и двинулся к верхушке.

У нижних обрубленных ветвей он остановился. Сучья были собраны и унесены. И тут по стволу ходили. Ошметки подсохшей грязи вели к самой макушке поваленного дерева.

Участковый замер: метрах в тридцати от последнего, самого тонкого сучка лиственницы было видно на ровной зелени болота «окно». Вода отражала небо.

Только сейчас Семен вдруг понял, как коварна затянутая травостоем старица. Это было не просто болото, трясина — топь, торфяники. Старица — ловушка, западня, выбраться из которой сложнее, чем из капкана.

Семен прикинул ширину «окна»: «С метр, может, чуть пошире».

Вокруг водяного зеркала, на самых краях, трава смятая, похоже, что за нее цеплялись.

Семен присмотрелся: да, за непрочный дерн цеплялись судорожно!

— Так... — проговорил вслух участковый.

На берегу он увидел Марию Ивановну, стоявшую на своей культяпке у края болота, и Бориса — тот прилаживал чайник над огнем.

— Что там? — донесся до Семена голос Марии Ивановны.

Участковый не ответил.

Он двинулся дальше по хлысту ствола, пока тот не прогнулся под ногами. Ствол был мокрый, нога соскользнула. Семен упал в болото.

— Ой! — донесся крик охотоведа.

Семен ухватился за ствол и выбрался из топи.

Мария Ивановна была у пня.

— Обратно! Не подходите! — закричал он, боясь, что она попортит отпечатки следов.

Пройти к «окну» на болоте оказалось делом немыслимым. Похоже было, что это место гибели человека, но каким образом он проскочил почти половину расстояния до острова и зачем ему это понадобилось, было неясно.

«Тот, кто рубил лиственницу, — думал участковый, — хотел помочь человеку, попавшему в топь. А может, порубщик сперва загнал этого человека в топь. А попытка оказать помощь — ловкий прием? В такой болотный омут опытный таежник никогда не сунется. Если он, конечно, в здравом уме. Лесничему нельзя было отказать в осмотрительности. Но если он, лесничий, пропал, а на берегу болота был только один Федор...»

Семен достал нож, нарезал еловых лап и прикрыл ими наиболее отчетливые следы.

Это входило в его обязанности: при осмотре места происшествия сохранять улики.

«Все-таки это пока место происшествия, а не преступления, — подумал он. — Следователь разберется. Но когда он сюда прилетит даже вертолетом? Мне только до Горного добраться несколько дней».

— Чего вы молчите? — подошла охотовед. — Что случилось?

Лицо Марии Ивановны раскраснелось. Глаза блестели.

— Пойдемте вместе осмотрим, — неожиданно предложил Семен. — Только, пожалуйста, осторожнее. Не затопчите следы. И ты, Борис, иди.
— Чай перекипит... — Недоимка хмурился и глядел в костер. — Ваше это дело, чего там случилось. Я знать не знаю.
— Быть свидетелем — твой долг. Долг гражданина.
— Я свои долги знаю, — Борис разворошил палкой костер. — Попаду в свидетели, и пойдут таскать. А мне охотиться надо.
— Ты что это — всерьез? — спросила Мария Ивановна.
— Мне шутковать некогда. Семен растерялся.
— Не хочешь помочь?
— Ну чего, чего идти-то! — торопливо заговорил Борис. — Нечего мне идти. И так все видно. С болота стреляли. И пули были подпилены, как на крупного зверя Они что твои разрывные.. Видишь, ствол у лиственницы как разворочен.

Борис бормотал это, не сводя глаз с костра, будто именно сам он видел, откуда стреляли, и какими пулями, и в какую лиственницу попали.

— Где? — удивился Семен. — Где видишь?

— Вон! — Борис махнул рукой.

Семен помрачнел: как же он сам просмотрел следы от пуль?

— Идем, покажешь, — сказал Семен.

Борис сплюнул в костер, неохотно поднялся и пошел, всем своим видом показывая, что делает он это по принуждению.

Участковый заметил рану на лиственнице метрах в тридцати в стороне от поваленного дерева.

«Проглядел!» — опять ругнул он себя.

— А вон еще! — воскликнула охотовед и показала рукой на другую лиственницу, у самого берега.

«Нет, в болото человек попал не случайно! Его загнали туда. Стреляя, он оборонялся», — предположил участковый.

— Мария Ивановна, — Семен подошел к охотоведу. — Вы по-прежнему убеждены, что стреляли из одного ружья?
— Далековато... вообще-то.
— Следовательно, могли и спутать?

Мария Ивановна вздохнула.

— Могли, значит, — с укоризной проговорил Семен.
— Нет, не спутала.

Мария Ивановна сказала это твердо. Но сперва, видно было, колебалась...

— Прикинем, откуда стреляли, — предложил участковый.
— Как же вы это сделаете? — спросила Мария Ивановна.

— Возьмем по два колышка и вобьем один перед другим у деревьев с пробоинами. Так, чтобы колышки закрывали центр попадания. А потом посмотрим от ствола. Вот и получим направление, откуда стреляли.

— А ты догадался! — откликнулся Борис.

Борис ловко срезал две тощие лиственнички и очистил верхи от коры.

— Точно! Из «окна» на болоте стреляли! — крикнул Борис от своей установки.
— У меня тоже, — ответил Семен, отмечая направление полета пуль от другой лиственницы.

— И следы за деревом. Следы от ичигов!

«Заметил, — подумал Семен, — точно, следы от обуви. Кто-то прятался за деревом, а в него стреляли со стороны болота».
Потом Семен и Борис, ползая по земле, осмотрели берег у поваленной лиственницы, но не обнаружили ни забытого, ни оброненного впопыхах.

— А можно сейчас по следам определить: каким образом попал сюда тот, в кого стреляли? — спросил Семен и сам ответил: — Можно... Хотя здесь уже такая сумятица. — Попробуем! — согласился Борис.

Теперь они шли сбоку от следов.

Земля под золотыми высокими лиственницами была усыпана толстым покровом коричневой полуистлевшей хвои и пружинила Она легко поддавалась под ногами, но быстро расправлялась, словно стирая следы. Кое-где, правда, попадались густые темно-зеленые островки брусники и болиголова. Их ветки и веточки были ломкими, по ним-то Борис и отыскал место, где человек подошел к озеру.

— Он бежал сюда. Видите?
— Да. Похоже, что бежал.
— Точно. Не верите, что ли?
— Верю.

Потом они по следам вернулись к озеру. По предположению Семена, человек, который подбежал к старице, три раза пытался добраться к утопавшему. Но все его попытки оказались неудачными. Он неизменно проваливался и с большим трудом снова выбирался на ствол поваленной лиственницы.

— Он ушел, очевидно, только после того, как человек погиб. От болота он шел, не разбирая дороги, — вслух предположил Семен.

— Может быть, ранили его? — спросил Борис — Почему в него все-таки стреляли? Во дела! Похоже, что он, который спасал, ранен.
— Может, пьян?
— Не похоже! — Борис энергично потряс головой. — Нет, совсем не похоже. Он шел устойчиво. Прямо. Только дороги не разбирал. Вот тут через мелкий сухостой продирался. А зачем? Ведь рядом пройти можно свободно. Здесь прямо по болоту протопал. Тоже ни к чему. Обойти — три шага. Раненый, похоже...
— А кто здесь был? Как ты думаешь? Кто на берегу находился?

Борис покосился на участкового.

— Да... как сказать.
— Что ты предполагаешь?
— Понимаешь, Семен Васильевич, вот щепки у пня... Похоже, что Федор здесь был... Я ведь не ручаюсь... И на него не наговариваю...
— При чем здесь щепки?
— Федор обеими руками умеет действовать: шея-то у него кривая на правую сторону. Так с левой-то ему сподручнее. А лесорубы, те все больше слева к дереву подходят. А щепки-то вправо летят. А тут ровненько. И впраго и влево. Да и кому еще здесь бить, кроме Федора.

Глянул на Семена и повторил уверенней:

— Федор...
— Почему же лесничий стрелял? Выходит, он был в болоте, — спросил Семен, желая узнать мнение охотника.
— Знать, было за что, — Борис вздохнул. — Было за что одного в трясину загонять, а другому стрелять.
— Да ведь следов лесничего на берегу мы не нашли.

Борис внимательно глядел на участкового, словно говорил: «Ну, догадывайся, догадывайся скорее...»

— Думаешь, там где лиственница повалена?
— Ничего я не думаю! Причем здесь я?
— Ты не горячись.
— Однако, ты, участковый, сам сказал — не допрос снимаешь. А коли разговор у нас, хочу — говорю, хочу — молчу.

Он неторопливо, вразвалку, отправился к костру, у которого сидела Мария Ивановна.

— Борис!

Тот остановился выжидающе. Не повернулся к участковому, а просто остановился.

— А было за что... стрелять?
— Лосиха-то, она Федоровой невестой была, — чуть повернув голову, бросил через плечо Борис.

«Вот почему Федор тогда в лодке сказал, что, мол, не ходок в дом лесничего!» — припомнил Семен.

Около болота, на влажном воздухе, огонь был такой же золотистый, как и лиственницы.

Чайник давно вскипел. Крышка звонко приплясывала. Из-под нее вырывались пар и брызги, но Мария Ивановна, сидевшая рядом, не замечала этого.

Борис сломил прутик, как щипцами, снял крышку с чайника и засыпал в кипяток заварку.

Охотовед переводила строгий, чуть испуганный взгляд с одного на другого, однако ни о чем не спрашивала. Семен понимал: ей хотелось, чтобы они рассеяли ее подозрения.

— Мы идем арестовывать Федора. Да? — спросила Мария Ивановна.

Вопрос прозвучал вызовом.

Семен обратил внимание, что за какой-то час лицо ее сильно изменилось. Полное, казавшееся круглым, когда охотовед улыбалась, теперь оно осунулось. Под глазами легли серые тени. Уголки по-девичьи пухлых губ опустились, рот будто завял. А ноздри зло раздувались.

Участковый сказал:
— Нет. Не арестую.

Борис перестал перехватывать кружку с кипятком, глянул на Семена, перевел взгляд на Марию Ивановну и бросил кружку.

Семен постарался ответить как можно спокойнее:
— У меня нет достаточных оснований.
— У вас были бы достаточные основания, если бы вы застали здесь Федора?
— Когда в него стрелял лесничий?
— Нет. Когда он загонял лесничего в топь. Вы можете предположить что-либо другое? Я знаю, почему обнаглел этот бандит.
— Почему?
— Почуял, что у вас никогда не будет достаточных оснований, чтобы арестовать его.
— Не думаю.
— А я думаю.

Семен поднялся.

— Надо обязательно добраться до «окна» на болоте.
— Гать придется стлать, — сказал Борис.
— Долго?
— Дней пять. Для двоих дней пять работы. И смысла нет. Вот-вот морозы ударят. Морозы лучше нас дело сделают.
— Так и будет, — протянула Мария Ивановна.
— Пурга пойдет. Не только мороз,— сказал Борис. — Мне на мясного зверя идти нужно. На реву зверя брать — одно удовольствие.
— Вы тоже так думаете? — спросил Семен у охотоведа.
— Да.
— Однако, пойду, — сказал Борис, — недосуг мне с гатью возиться.
— И к Федору зайдешь... — сказала Мария Ивановна.
— Ну и зайду, — пожал плечами Борис. — Только я ничего не знаю. Не мое это дело.

«Положение... — подумал участковый. — Как у того лодочника, которому надо перевезти на другой берег волка, козу и капусту».

— Сколько идти до зимовья Федора?
— Как идти... — протянул Борис.
— Всем вместе.

Борис ответил с неохотой:

— Дней двенадцать.
— Восемь, — поправила его Мария Ивановна.

Семен искоса глянул на нее.

— Дойдете?
— На четвереньках побегу. Уж дождусь часа, когда у вас будет достаточно оснований арестовать убийцу Егора Аполлинарьевича.

Семен только головой покрутил, услышав такое безапелляционное заявление. По его мнению, до столь категорического вывода было далеко. Однако чем больше он думал о случившемся, тем более шаткими казались ему оправдания, тем менее он верил в Федорову невиновность, как бы ему этого ни хотелось.

Вспомнились Семену слова Елизара Евграфовича, сказанные в чайной. Про Федора. И как лесничиха о нем отзывалась. Ну, лесничиха тут, пожалуй, дело темное. Но ведь невестой-то Федора она была. И вряд ли Федор так просто забыл обиду, которую лесничий нанес ему, женившись на Дарье. Тут еще пропажа соболей. Снова — подозрения на Федора. И вот эта история на болоте.

Но почему лесничий — а больше здесь вроде и некому быть — стрелял в Федора, когда сам был в безнадежном положении?

Какая еще ситуация могла возникнуть, кроме одной: Федор загнал лесничего в болото, и тот утонул... Лесничий личный враг Федора, лесничий торопил Марию Ивановну с дознанием о соболях. Наконец лесничий мог обнаружить какие-то улики против Федора, и тот, чтобы замести следы, загоняет лесничего в болото и разыгрывает «спасение».

А охотники — за Федора. Почему же...

Судя по всему, он и компанейский мужик, и повеселиться, и выпить не дурак. Однако Федор жил в глубинке, вдали от всех. Есть ли на то причины? Были. Охота. Других привязывают к месту семья, дом, а Федор — бобыль. Может, разногласия с Марией Ивановной по поводу промхоза — одна видимость.

Оставалось идти по горячим следам к самому Федору, не сможет же он отрицать, что был тут, на болоте. Волей-неволей придется ему рассказать обо всем, что здесь случилось.

Признание Федора

Федор стоял на крыльце зимовья, похожего на дом лесничего. Три окна глядели с крутоярья на таежные дали. Однако дом Федора выглядел добротнее и красивее.

Хозяин зимовья задолго узнал об их появлении — собаки встретили путников примерно за километр. Теперь собаки быстро шныряли то к Федору, то обратно к гостям.

Щуплый, с криво посаженной головой, Федор будто с любопытством рассматривал Марию Ивановну, участкового, Бориса.

Они подходили к крыльцу усталые, оборванные.

— Вот гостей привалило. Заходите, — открыл дверь, посторонился.

Борис взошел на крыльцо, снял с плеч поклажу, распутал завязки ичигов, скинул их и в чулках из шинельного сукна прошел в дом. Потом, опустив глаза, двинулась за ним Мария Ивановна

Семен рассчитывал, что прием будет не таким: кинется навстречу, заискивая, заботливо или неприветливо, хмуро, досадливо. Но, судя по всему, хозяин не был ни встревожен, ни раздосадован, ни удивлен.

«Крепки же у Федора нервы, — решил Семен. — Что ж, и мы подождем...»

Участковый задержался у крыльца, счищая о скобу грязь с ног.

— Не думал я, что так скоро встретимся, — сказал Семен.
— Велика тайга, а народу мало.

В доме послышались громкие голоса.

Еще в дороге он потребовал от Марии Ивановны и Бориса слова, чтобы они не вмешивались в его дела. Те обещали твердо.

— Не желаю я дипломатию разводить! — сейчас гремела Мария Ивановна. — Он убийца! Он! Федька!

— Потише, товарищи, — попросил Семен, входя в дом мимо посторонившегося Федора.

Мария Ивановна будто и не слышала Семена.

— Что стоишь за спиной участкового? — кричала она. — Выходи!

Скажи, как ты человека загнал

в трясину! Что молчишь, дьявол кривошеий?

Семен шагнул к Марии Ивановне.

— Я просил вас!
— Что мне ваши просьбы! За своей спиной убийцу спрятать хотите? Не позволю! Доказательства вам нужны? Сейчас будут! — И, глядя поверх головы Семена, она направилась к Федору.

Участковый не двинулся с места. Мария Ивановна не сделала шага в сторону.

Семен положил руки на плечи Марии Ивановны.

— Да замолчите.
— Замолчите... — прошипела Мария Ивановна.
— Хватит! — сказал Семен и тряхнул ее.

Мария Ивановна смолкла. Потом резко отвернулась и отошла.

Борис сидел в углу как ни в чем не бывало.

«Черт бы побрал эти нервы! — Семен стиснул кулаки. — Сам виноват. Ведь хотел их оставить. Самому сначала все выяснить».

И, злой на себя, на Марию Ивановну, он повернулся к Федору. Тот прислонился спиной к печке, сложенной ив дикого камня. Опять участковому показалось, что губы Федора тронула ухмылка. И Семен не смог справиться с вдруг вспыхнувшей неприязнью к спокойной позе, к прицеливающемуся взгляду этого человека.

— Эх, ты! Что молчишь? — подступил Семен. Он почувствовал, что тоже не может сдержаться. — Говори, как загнал в болото лесничего? Угробил человека! А потом для отвода глаз лиственницу срубил...

У Федора дрогнули веки, суживая разрез глаз, поджались губы, и весь он будто съежился, будто стал меньше и замкнулся, заперся. Семен опомнился, пожалев о том, что сказал. Но сознание ошибки не остановило его, а подхлестнуло:

— Рассказывай!

Федор недобро молчал. Потом вытащил заложенную за спину руку, сунул в карман серых брюк в полоску, вздутых пузырями на коленях, достал трубку — медный чубук на длинном мундштуке, кисет. И все это делал он очень медленно. Несколько зерен махорки просыпались на пол.

Пальцы Федора подрагивали.

Завозился на лавке Борис.

— Чего вы нянчитесь? Арестуйте — и делов.

Вдруг Федор ухмыльнулся, повернулся к Борису.

— На мой участок метишь. Борис вскочил.
— Чего тут суд-то разводить.
— Нет у тебя участка! — закричала Мария Ивановна. — Нет! Я еще посмотрю, как ты здесь хозяйничал! Ответишь и за браконьерство!
— Отвечу! За все отвечу! Человека убил! Тайгу обобрал! Чего мне ответа бояться? — выпалил Федор.

Срыв Федора неожиданным образом успокоил Семена.

— Так-то лучше.
— Да. За все отвечу, — теперь уже негромко проговорил Федор. — Давай, я и бумагу тебе любую подпишу.

Федор оторвался от печки, прошел к тумбочке, взял ученическую тетрадь, сел к столу и стал писать.

Стало слышно, как на дворе возились, потявкивая, собаки.

— Вот! Читай!

Семен взял бумагу.

«Я, Федор Фаддеич Зимогоров, сообщаю, что семнадцатого октября сего года по моей вине мучительной смертью погиб лесничий Егор Аполлинарьевич Терехин. В чем и расписываюсь...» — прочитал Семен, потер лоб, словно остудил собственную горячность.

— Та-ак... — протянул участковый и вернул листок Федору. — Что ж, сами признаетесь... А бумажку возьмите обратно. Ни к чему она мне. Не беру расписок-то. Сами все расскажете, где понадобится.

Федор недоуменно поглядел на участкового, взял листок, скомкал, сунул в карман.

Борис рассмеялся.

— Все равно упекут! Бояться уж нечего.

Федор смолчал. Достал спички, раскурил трубку.

И опять Семен заметил: трубка подрагивала в зубах охотника. Но Федор овладел собой. Успокоился и Семен и только теперь почему-то разглядел, что на Федоре ковбойка в яркую пеструю клетку.

— Вот что, товарищи! Хватит перебранок, — сказал участковый. — Остальное — дело следователя.
— Правильно сказано, — кивнул головой Федор. — Располагайтесь. Хозяйка у вас есть. Харчи в кладовке. Сами найдете.

Федор ушел в смежную комнату и прикрыл за собой дверь.

Но Семен прошел за ним в продолговатую комнату с одним окном. У стены стояла кровать. На ней лежал Федор, заложив руки за голову. Над ним на стене висели два ружья: мелкокалиберная винтовка и карабин.

Лицо Федора было красным от злости.

— И пояс снимать?..

Не отвечая, Семен дотянулся через кровать, снял со стены оружие, положил его, как дрова, на согнутую в локте руку.

— Сидел?
— Слышал.

Теперь Семен обратил внимание: над изголовьем висела полка с книгами.

«А что это может значить? — подумал участковый. — Да ничего. Ну, читает человек. Кто же теперь не читает? Да в глуши одному. И у Антипа книги есть...»

— Арестовать я вас не могу. Сами знаете...
— Значит, задержали как особо опасного преступника до выяснения обстоятельств дела.
— Вот так и есть, — кивнул участковый. «Грамотен... Что и говорить».
— Оружие вы напрасно, товарищ участковый... И беспокоитесь напрасно.
— Мне виднее.
— И бежать я не собираюсь.
— Пожалуй, поверю.
— И на том спасибо, — ухмыльнулся Федор.
— Некуда бежать.

Семен вышел из комнаты Федора, поставил оружие в угол у окна. Бросил Борису:

— Разряди.

В доме стало вроде бы душно, потянуло на воздух.

В дверях Семен оглянулся.

— Да. Дела!

Он вышел, сел на лавку рядом с дверью.

Признание Федора не обрадовало его. В глубине души Семен ощущал потерю. Ведь шел-то он сюда все таки, чтобы убедиться в невиновности своего бывшего попутчика — человека, спасшего ему жизнь.

Первый, неверный снег, голубоватый, матовый, уже пожух под солнцем. Ярко светились осенние краски. Рыжие дубы столпились на увале слева от дома. По речной пойме золотыми полосами протянулись лиственничные леса. Рдели краснолистые кусты у воды. Чернела река.

«Вот человек этот Федор! — думал Семен. — А еще говорят, что общение с природой облагораживает. Глядеть на такую красотищу — и думать о мести. Годами. Бывает, сгоряча шальные мысли лезут в голову... А тут... Страхом загнал в болото и смотрел, как тонет. И кто знал что-нибудь о таком человеке, как Федор? Хоть бы те же охотники».

Браконьер

Участковый сидел на лавочке долго. Он думал о том, как подвел Федор своих товарищей — охотников, которые верили в него, считали хорошим человеком. Семену было слышно, как за стеной дома играла музыка. Борис, видно, включил приемник.

Раздался стук в окно. Семен увидел курносое лицо Бориса. Сквозь стекло глуховато прозвучал его голос.

— Кушать!

Идти в зимовье не хотелось. Есть тоже. Но он поднялся. Снова оглядел раскинувшуюся перед ним тайгу. Ему припомнилась картина Шишкина «Лесные дали». Она висела в каюте командира корабля.

Он прошел в дом.

Охотовед показала себя неплохой хозяйкой.

После признания Федора она понемногу успокоилась и смирилась с его присутствием. Щеки Марии Ивановны зарумянились, и глаза блестели от печного жара. Ела она с аппетитом. И Федор тоже. И Борис.

Семен лениво ковырял вилкой соленые грибы, кусок медвежьего окорока, бордового, рассыпчатого и нежного, и незаметно для себя почувствовал голод.
Поели и свежих щей с кабанятиной.

— Откуда капуста-то? — спросил Семен.
— Огород у меня.

После горячего волна тепла бросилась в лицо. Семен вытянул под столом усталые ноги. Огляделся, словно только что вошел в зимовье.

Стены, пол и потолок были выскоблены. Стол сбит ладно, тяжелые табуретки добротны. В комнате да и во всем доме не чувствовалось холостяцкого пренебрежения к уюту. Даже как-то не верилось, что в доме нет женщины.

Вещи странно не походили на хозяина — щуплого, с фигурой мальчишки. Будто их делал другой человек — и ростом побольше и силой покрепче.

«Вот, — размышлял Семен, — сижу я за столом с убийцей, в доме убийцы и ем хлеб убийцы. Он сидит рядом, замкнувшийся, кажущийся спокойным. Во взгляде его не видно ни страха, ни сожаления о содеянном. Он, может быть, так же хладнокровно готовился к покушению, а потом заметал следы, устроил комедию со спасением».

Участковый буркнул слова благодарности и ушел на лавку перед домом.

Достал сигарету, закурил и подумал, что прав, пожалуй, Федор — зарится Борис на его участок. Не прост Борис. Не прост. Ясное дело — Борис здесь останется, когда Федора не будет. Только вот путь, по которому пошел Борис... Подталкивать человека в спину, пусть и виноватого! Может быть, Борис неосознанно так поступает?

Опять послышался высокий голос охотоведа.

— Что там еще! — вполголоса выговорил Семен. — Вот женщина!

Он сжал зубы, поднялся и вошел в дом.

Мария Ивановна стояла посреди избы, потрясая связкой шкурок шоколадного цвета.

— Молчишь! — кричала она. — Думаешь, за большим грехом в малом ответа избежишь? Ответишь! Браконьер!

Увидев Семена, охотовед обернулась к нему.

— Смотрите! Вот он еще что натворил! Видите? Это соболя. Каждая шкурка сотню стоит.
— Новыми! — поддакнул Борис.
— Они без лицензий добыты! На сторону, значит, хотел сбыть!

Перебирая в пальцах на вид тяжелые, а на самом деле мягкие и легкие, как пух, шкурки, Семен подумал, что браконьерство Федора — отягчающее вину обстоятельство.

Самого Федора в комнате не было. Он лежал на койке в комнатушке. Участковый не видел его лица, только ноги в шерстяных носках, заброшенные поверх одеяла.

Мария Ивановна неистовствовала.

— Давайте поспокойнее! — попросил Семен.
— Нечего меня успокаивать! Мало того, что добыл, а еще и сам выделал! Хоть сейчас на продажу!
— Садитесь и составляйте акт, Мария Ивановна. Шуметь ни к чему.
— Чего это вы меня все время успокаиваете? А?
— Конечно! — вступился за охотоведа Борис. — Что вам тайга, Семен Васильевич?

«Ой, как хочется ему участок-то получить!» — подумал Семен и сказал:
— Давайте составлять акт о браконьерстве.

Окончание следует

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи