Трампеадор

Трампеадор



Проникнутъ в малолюдные и малонаселенные районы аргентинской пампы — задача не легкая. На лошади пробраться туда невозможно, а подняться вверх по бурным, порожистым рекам юга Аргентины совершенно немыслимо.

И вот двое путешественников, один из которых местный житель-охотник, другой — журналист, решают спуститься вниз по реке Кольон-Кура от ее истоков — на границе Аргентины и Чили — и проплыть по рекам Рио-Лимай, Рио-Неукен, Рио-Негро

Один из путешественников отвечает за плавание, другой — за охоту; его зовут Франческо-трампеадор.

Во время плавания путешественники охотятся на нутрий, лис, гуанако и других животных. С ними приключается ряд забавных историй, о которых рассказывалось в предыдущем номере журнала.
Эти страницы приглашают читателей продолжить плавание вниз по Кольон-Куре...

Антонио Арлетти
Рисунки К. Эдельштейна

«Ведьмин водопад»
В роли мстителя за убитого гуанако выступила река. Эта могучая река, наш друг и одновременно недруг, услужливая и гордая, вызывавшая у нас любовь и ненависть, готовила нам подлое предательство.

Зажатая с двух сторон каменными стенами, река все ускоряла свой бег. Не видя впереди опасных препятствий и желая поскорее миновать эти голые скалы, где на богатую добычу рассчитывать не приходилось, мы отдались на волю стремительного потока. Посреди реки, вдали от берегов, трудно установить, сколь велика и опасна скорость течения. Впрочем, когда ложе реки позволяет, на помощь приходит верный признак, ясно говорящий о надвигающейся опасности, — это шум камней, медленно катящихся по дну на глубине нескольких метров. Характерный грохот камней, ударяющихся друг о друга, ползущих по неровному дну, опрокидывающихся в воронки, подозрительным шелестом долетает до поверхности. Проплывая над одной из таких подводных банок, мы почувствовали, что нам грозит опасность. Шум стал каким-то пронзительным, чересчур громким. Мы приближались к повороту, после чего, по нашим предположениям, река должна была вновь раздаться вширь и умерить свой пыл. Между тем... берега еще больше сузились, и мы очутились в тесном ущелье. Нас потащило куда-то в сторону к громко шумящему водопаду. Ничего хуже нельзя было придумать. Попытка высадиться на берег носила совершенно символический характер: нам это не удалось бы и на моторной лодке, не говоря уже о наших мускульных усилиях.

Я попытался направить каноэ кормой к потоку, а течение несло нас в узкую горловину, где бушевали грозные водяные валы. Было бы логично, если б вода проносилась через открытый створ горловины. Но все происходило наоборот. Вначале вода пыталась пробиться через острую скалу, глубоко врезавшуюся слева в реку, и лишь затем, убедившись в бесплодности своих наскоков, уносилась к внешней стороне горловины, куда ее гнали таинственные центробежные силы. Лишь теперь, свернув вправо, вода скатывалась по каменным ступеням вниз.

Отданные во власть стихии, оглушенные шумом воды, мы покорно убрали весла и улеглись на дно лодки. Каноэ, поворачиваясь вокруг своей оси, обильно черпая воду и получая чувствительные удары, совершило невероятный подвиг. Оно продолжало плыть по течению и не затонуло даже после головокружительного прыжка с высоты. Испытание без каких-либо заслуг с нашей стороны было выдержано великолепно, и реке не мешало бы, наконец, утихомириться. Между тем, не дав нам даже перевести дыхание, река что есть мочи бросила каноэ на подводный камень. Леденящий душу скрип... Франческо вскочил и уцепился за скалу, готовый прыгнуть с каноэ. Но мы уже неслись дальше, и я даже не успел отдать ему приказ отпустить скалу. Минуту спустя мы угодили в грот, который вода выдолбила в гладкой стене скалы. Я попытался смягчить удар, перегнувшись через борт и вытянув руки. Но не мои руки коснулись скалы, а скала обрушилась мне на голову...

Волна приподняла каноэ, и я стукнулся головой о свод грота. Каноэ застряло в узком проходе внутри грота. Я валялся на дне с окровавленным лицом, а снаружи Франческо отчаянно цеплялся за каменную стену, в полнейшей растерянности глядя на меня. Решение я принял почти мгновенно, без малейшего колебания — снова направить каноэ в бурлящий поток. Нас опять понесло вниз по течению. Мы еще раз попали в водоворот, задели днищем подводные камни, но теперь каноэ уже можно было как-то управлять.

Победа была близка; мы схватили весла и, подбадривая себя дикими криками, спустились в долину, где течение было потише. Ценою отчаянных усилий подогнали к берегу отяжелевшее от обильных порций воды каноэ. Промокшие до нитки, озябшие и слегка одуревшие, мы разожгли костер. Нас начала бить нервная дрожь. Мы молчали и потихоньку тряслись в ознобе, получив полное право, поеживаясь от холода, смотреть издалека на негостеприимный водопад. Наконец-то мы могли позволить себе такую роскошь, как страх. В полнейшей безопасности, на берегу этот страх был нам почти приятен.

Рана на голове оказалась неопасной. Франческо обмыл ее лечебным настоем из трав. Тепло костра согревало нас; понемногу к нам возвращалось обычное благодушие и чувство юмора. Заливаясь смехом, мы вспоминали, как я бодал головой скалу, а Франческо сжимал эту каменно-холодную красавицу в страстных объятиях. Нас переполняла радость жизни, и мы не сразу заметили, что костер начал угасать. В одних трусах бросились за сучьями и, комично пританцовывая, стали бросать их в костер, освещавший довольные лица двух неосторожных путешественников, которых любовь к природе и тишине забросила в безлюдные долины Патагонии. Взметнувшийся к небу огонь костра был символом нашего богатства — свободы, языческой одой жизни.

Наше каноэ получило серьезные повреждения. Нужно было устроить привал и привести все в порядок. Пришлось спуститься еще ниже, в долину, ведя каноэ на поводке. В тот день ни я, ни Франческо ни за какие блага в мире не ступили бы на борт нашего «корабля». Вниз мы спустились, чтобы как можно дальше удрать от глухого бормотания водопада, в котором нам чудились насмешка и угроза. Но злобный рокот воды всю ночь не давал нам спать и преследовал нас кошмарными сновидениями. Действительно, он оправдывал свое название «Ведьмин водопад», но об этом мы узнали позже.

Целый день мы чинили и конопатили каноэ, сушили все, что еще можно было высушить. Работы было столько, что мы не стали обедать, да, по правде говоря, нам обоим совершенно не хотелось есть. Это был единственный случай за все время экспедиции, когда у нас пропал аппетит. Зато поужинали мы плотно — ведь не выбрасывать же подмокшие продукты.

После ужина при свете костра состоялась простая и торжественная церемония. Мы вырезали из пустой картонки буквы и наклеили их на левый борт нашего каноэ, которое получило отныне звучное название «Спагетто-1». Франческо тут же вручил доблестному каноэ «медаль», прикрепив сбоку у надписи сверкающую гильзу. Этим мы выразили нашу признательность неуклюжей и грубой плоскодонке, которой мы были обязаны нашим спасением.

Нанду и я
Нанду — это страус Южной Америки. Он немного ниже своего африканского кузена, но этот недостаток частично компенсируется наличием лишнего пальца на ноге и позволяет нанду не чувствовать себя бедным родственником. Нанду горделиво выставляет напоказ две несоразмерно длинные ноги и длиннющую шею. Приплюснутый, поросший шерстью лобик согласно книгам по судебной медицине неопровержимо свидетельствует о кретинизме его владельца.

Если вы в Патагонии или в пампе упомянете в присутствии индейцев о нанду, вас не поймут. Индейцы решат, что вы задавака, и посмотрят на вас весьма косо. Может случиться, что один из них даже выхватит длинный нож, который носят за поясом.

Однако, если вы скажете «авеструц» — птица-страус, индейцы мгновенно исчезнут и вскоре прискачут верхом на коне, вооруженные бола — связками метательных камней. Окинув зорким взглядом местность, индейцы бросятся на конях в погоню. Кроме печального выражения, общего для всех лошадей в этих краях, местные кони не имеют никаких характерных особенностей. Но их обучили преследовать нанду! Как и нанду, эти кони привыкли с пятидесятикилометровой скоростью почти под прямым углом одолевать холмы и молниеносно менять ритм бега, что весьма опасно для неопытного наездника. Только на этих лошадях можно подобраться к нанду на нужное расстояние.

После пленения у огромной бегающей птицы забирают лучшие перья и, дружески хлопнув ее по «плечу», отпускают на свободу. Понятно, если под рукой есть еда повкусней. Менее живописный способ охоты заключается в том, что, устроив на нанду засаду, его предательски убивают.

Спустя два дня после поединка с водопадом я шел, в свой лагерь и... встретился лицом к лицу с неосторожным нанду. Мы оба крайне удивились и не знали, что делать.

Ноги у нанду оказались куда послушнее моих, а реакция почти мгновенной. Со стремительностью спринтера он бросился наутек. Это помогло мне разрешить сложную дилемму: коль скоро он обратился в бегство, я не обязан делать то же самое. Выяснив, что серьезная опасность мне не грозит, а главное, желая утихомирить указательный палец, нервно плясавший на спусковом крючке, я вскинул свою двустволку и выстрелил. С того дня, слушая охотничьи рассказы, я самодовольно улыбаюсь. Невезучий нанду, удиравший, не разбирая дороги, опрометчиво подсунул маленькую голову под мою шальную пулю. Бедная-птица замертво рухнула на землю. Мне даже не понадобился охотничий нож, который я смело выхватил из-за пояса, чтобы нанести врагу последний удар.

Я бы еще долго соображал, что мне делать с этой тушей, если бы на помощь не пришел Франческо, прибежавший на выстрел. Исследуя, куда же угодила моя пуля, Франческо не удержался от изумленного восклицания:
— Каррамба!
Он сказал, что лишь такой меткий стрелок, как я, мог целиться в голову. Сам он обычно старался попасть нанду в бок или в бедро, что, понятно, куда проще. К тому же, ему вряд ли удалось бы попасть в крохотную голову нанду или в тоненькую шею. Франческо еще долго поздравлял меня. Я не остался в долгу и заявил, что он превосходно гребет и непонятно почему отказывается вести каноэ.

После обмена любезностями Франческо, к моему великому изумлению, не ощипал бедного нанду, а снял с него шкуру. При этом он не повредил и не потерял ни одного перышка. Все это он проделал с такой же легкостью, с какой снимают рубаху. С некоторого времени шкура нанду стала цениться дороже перьев. Из нее делают экстравагантные кожаные туфли со вмятинками в тех местах, где были перья.

Эта мода весьма отразилась на здоровье нанду: уменьшился спрос на его перья, но сильно возросла в цене его шкура. Если раньше у бедной птицы были кое-какие шансы на спасение, то теперь их не осталось вовсе.

По указанию Франческо я вырезал из крестцовой и тазовой костей нанду два огромных бифштекса и отделил желудок. Очищая его, я удивлялся содержимому этой большущей сумки: месиво из листьев, множество камешков, два кактуса величиной с кулак, со всеми колючками и какие-то незнакомые мне коренья. Назначение двух бифштексов я понял сразу; немного твердоватые, они все же пришлись нам по вкусу. Но вот зачем нужно было вырезать несъедобный, с моей точки зрения, желудок, я никак не мог догадаться. В лагере Франческо, как всегда, подробно и убедительно все мне объяснил: желудок разрезается на тоненькие дольки, которые затем оставляют сохнуть на солнце. Когда они хорошенько высохнут, их размельчают в порошок, добавляют немного соли и сахара и высыпают в мешочек.

Если у вас не дай бог заболит живот или возникнут трудности с пищеварением, тут же примите щепотку порошка, разбавленного в воде. Итак, мы сделались обладателями своего рода домашней английской соли. Увы, мое знакомство с американским страусом началось и кончилось в тот же день. Больше мне уже не удалось встретиться с ним с глазу на глаз. Зато нам пришлось познакомиться с новым представителем местной фауны.

Плот — «ледокол»
Это был обычный европейский заяц, завезенный сюда моряками. На своей новой родине заяц весьма легко акклиматизировался. Как бравый и трудолюбивый эмигрант, он стал быстро размножаться и завоевывать все новые и новые земли. В этом районе зайцев предостаточно, хотя и не так много, как на севере Патагонии, где они стали истинным бичом земледельцев. Однако и в этих затерянных в пустыне уголках земли до них добрался человек, хорошо ли, плохо ли, но представленный мною и Франческо. И вот теперь мы предали бедных зайцев огню и мечу, и по вечерам их шкурки уныло висели на кустах у нашей палатки рядом со шкурами нанду, лисиц, нутрий.

На смену красной лисе мало-помалу пришла серая, к счастью, значительно меньших размеров. Ведь наша работа становилась все более тяжелой. Когда все двадцать пять капканов вступили в действие, а это случалось почти каждый день, нам приходилось шагать по 12—15 километров в день. Если путь от палатки до капканов с одним лишь ружьем за плечами был приятной прогулкой, то возвращение превращалось в мучительный марш. Мы еле плелись, согнувшись под тяжестью богатой добычи. Кроме того, силки на зайцев, хоть мы и ставили их вблизи палатки, тоже надо было обойти один за другим. Но если ставить силки можно научиться, то собирать их — никогда. Обнаружение силков требует от охотника титанического напряжения памяти и зрения. Ведь нужно отыскать тоненькие куски проволоки длиной в несколько сантиметров, спрятанные тщательно и в самых немыслимых местах.

По моим наблюдениям, если старые, опытные охотники теряют десять-пятнадцать процентов всех силков, то это уже крупный успех. Я обычно терял их от восьмидесяти пяти до девяноста процентов. Франческо же достаточно было пяти-шести обрывков бумаги, чтобы найти силки все до одного.

В нашем товариществе потеря силков допускалась, так как их нетрудно было заменить. Но вот потерять капкан не разрешалось. Думаю, что Франческо даже мысли об этом не допускал. Если подобное несчастье все же случалось, поиски велись до полного изнеможения, так как безвозвратно потерять капкан означало не только распрощаться с этим капканом и утянувшим его животным, но и со всеми животными, которые могли бы в него попасть.

Рассуждения Франческо отличались железной логикой, и я признавал их абсолютно справедливыми. Труднее было отыскивать капканы. На берегу животное, волоча капкан, оставляло четкие следы, и за все время мы не потеряли здесь ни одного капкана. Что же до капканов, поставленных под водой, — все зависело от сообразительности нутрии. Если зверек понимал, что, только достигнув берега и скрывшись в кустах, он сохранит надежду спастись, наша задача сильно облегчалась. Сообразительность зверька была нам только на пользу. Но часто нутрия этого не понимала и пыталась уйти под воду. В этих случаях тяжелый капкан утягивал на дно и топил глупую нутрию. Приходилось отыскивать утопленницу, застрявшую в придонных водорослях.

Неприятное открытие было сделано во время утреннего обхода. Две нутрии порвали цепочку капканов. Одну из них мы тут же обнаружили в прибрежных кустах, и ее постигло неотвратимое возмездие. Зато следов другой нутрии мы не нашли. Капкан был поставлен на илистом берегу речной заводи и прикреплен к тонкому колу. Как видно, нутрии без особого труда удалось его вырвать. Почти наверняка это был крупный, сильный самец, и он сразу ушел на дно.

Пришлось нам снять ботинки, засучить штаны и лезть в воду. Вода была просто ледяной, но Франческо не сдавался. То и дело мы выскакивали на берег, чтобы погреться у костра, разведенного предусмотрительным Франческо. Затем снова лезли в воду, шарили палкой, где уже не могли достать ни ногой, ни рукой. Все наши усилия оказались тщетными, и пришлось вернуться в лагерь. Я решил, что поиски закончились и теперь у нас будет одним капканом меньше.

Франческо почернел от злости, таким мрачным я его еще не видел. После обеда он нагрузился канатами, проволокой, топором, ящиком с гвоздями, сунул мне свой карабин и велел трогаться в путь. Он говорил отрывисто, резко, и я счел за лучшее не задавать ему никаких вопросов. Все же я попытался угадать, куда мы идем.

Места для охоты здесь великолепные, залив очень красив. Вероятно, мы соорудим тут хижину и будем отдыхать — все же целый месяц мы путешествуем и непрерывно охотимся.

Размечтавшись, я даже не заметил, что мы подходим к заводи. Опять этот проклятый капкан!

Вместо хижины мы соорудили... плот. До полудня кружили на лагунке в тщетной надежде извлечь из воды утонувшую нутрию. Дно мы исследовали теперь длинными шестами. Заводь была довольно широкой, и нам не улыбалась перспектива лезть голыми в ледяную воду и потом долго плыть к берегу, чтобы погреться у костра.

...Полчаса спустя у меня уже не хватило мужества посмотреть на мои вспухшие, кровоточащие и синие от холода ноги. Каждый раз, когда мне приходилось двигаться по нашему зыбкому плоту, я испытывал такое чувство, будто ступал по битому стеклу. Но Франческо пожелал обследовать дно той части воды, которая покрылась коркой льда. Итак, вперед, наш плот-ледокол! Мои нервы начали сдавать. Я почувствовал, что терпение мое кончилось. У меня зародилось подозрение, что я попал в руки фанатика и садиста, способного в любой момент сбросить меня в воду и продержать там до тех пор, пока я не принесу в зубах злосчастную нутрию вместе с капканом...

Наконец меня осенило — надо стрелять первым. Всегда стрелять первым! Кто дал мне этот драгоценный совет? Я отлично помню: это был Хуан Херейра, по прозвищу Красавчик. Он шесть дней скакал на коне, чтобы сразиться на ножах с нахалом, посмевшим утверждать, что может выпить больше, чем мой приятель. Однажды после очередной драки Хуан сказал мне:
— В Патагонии всякое может случиться. Главное, не растеряться и выстрелить первым. Из тюрьмы выйти нетрудно, но вот с кладбища...

Я хорошо помню Хуана Херейру: огромный детина, весь в рубцах, шумный и разговорчивый, щедрый с друзьями и беспощадный к врагам. При этом разговоре присутствовал и Франческо. Значит, и он знает, что, когда настанет момент... Но, к счастью, настал момент прекратить поиски. Возвестил об этом могучий залп живописнейших и непотребных андалузских ругательств.

У огня я забыл о своих преступных планах, порожденных адским холодом и отчаяньем. Только выпив чашку горячего чая, я признал, что Франческо был прав: это тоже была работа; не бесполезная трата времени, но настоящая работа. Ведь и электрик вдали от мастерской будет долго искать куда-то запропастившиеся клещи, а шофер — разводной ключ.

Встреча с гаучо
Вот уже два месяца назад мы распрощались с владельцем грузовика, доставившим нас на берег Кольон-Куры. С тех пор мы еще не встретили ни одного человека. Только небо, река, горы, растения и животные. Путешествуя по реке, мы видели, правда, несколько заброшенных хижин и даже крохотный домишко. Но мы не хотели терять даром времени на новые знакомства, тем более что до места впадения нашей реки в Рио-Лимай, по моим расчетам, оставалось совсем немного, а там уже встречи с людьми не избежать. Поэтому на следующее утро мы решили сниматься и плыть безостановочно, пока течение не вынесет наше каноэ в Рио-Лимай.

Ближе к полудню мы погрузили палатку и все грузы в каноэ. На берегу осталась лишь наша походная кухня. Мы приступили к обеду, как вдруг из-за высотки показался на коне пастух — гаучо Минуту спустя рядом с нами присел красивый, стройный креол с большими черными усами. Я достаточно хорошо знал местные обычаи, чтобы понять, что гаучо еще не обедал и не откажется поесть вместе с нами, если мы его пригласим.

В самом деле, слезая с коня, он поздоровался с нами словами: «Добрый день». После полудня такое приветствие означает, что путник еще не обедал. Если бы гаучо сказал: «Добрый вечер», то под этим подразумевалось бы, что он уже поел или предпочитает подкрепиться в одиночестве. Тогда нам не следовало бы особенно настойчиво приглашать его разделить с нами трапезу.

Незнакомец без особых церемоний принял наше приглашение и сел как можно ближе к огню. Он не скрывал, что проголодался и сильно замерз. Я протянул ему чашку бульона, а Франческо взялся приготовить мате. Хотя это не входило в наш рацион, мы прихватили с собой немного толченых листьев мате, из которых приготовляют любимый напиток жителей Южной Америки. Мы захватили их в предвидении подобных встреч. Теперь нам представилась возможность принять гаучо по традиционным обычаям гостеприимства. Я колдовал над кастрюлей и не смог составить компанию Франческо и нашему гостю. Надо признаться, я нарочно затянул приготовление обеда, чтобы не пить мате. Как ни старались многие креолы, с которыми я подружился, им не удавалось привить мне любовь к этому напитку. Я понимал, что для людей, потребляющих в большом количестве мясо, мате очень полезен, и сам обычай мне очень нравится, но ничего не мог с собой поделать. Аргентинцы щедро раздают награды и звания иностранцам, которые этого заслуживают, но вряд ли они присвоят почетное гражданство человеку, который не любит мате. Этот традиционный напиток, заменяющий одновременно аперитив и столовое вино, по-моему, «предусмотрен» законом. Слово «мате» включает в себя не только напиток, но и сосуд, в котором он хранится, — подобие маленькой фляжки с узким горлышком. Иногда эта фляжка бывает из золота или серебра, но чаще всего мате хранят в обычных банках из-под сгущенного молока.

В банку насыпают немного измельченных листьев мате и затем наполняют ее до горлышка теплой водой. Воду подогревают в отдельной банке, причем ей не дают закипеть. Потом ее медленно, по капле, выливают в сосуд с мате. После этого вы берете бомбиллу, иначе говоря, длинную и тонкую металлическую трубочку с фильтром, и погружаете ее в напиток. Начинаете неторопливо его посасывать. Если рот остается сухим, то нужно проверить, не засорился ли фильтр. Но как только рот обожжет горячая жидкость, отдаленно напоминающая по вкусу бульон из сухих каштанов, вы можете быть спокойны — это мате. Тот, кто заливал сосуд водой, пьет мате первым, а затем передает фляжку соседу. И так она идет по кругу. Само собой разумеется, что и хозяева, и друзья, и нежданные гости тянут мате одной и той же трубкой — бомбиллой.

Когда на освещенных солнцем долинах и открытых ветрам плоскогорьях гаучо или пеоны, усевшись у огня, пьют мате, кажется, будто присутствуешь на торжественной церемонии, своеобразном совете старейшин. Неторопливыми, плавными движениями они словно отмеряют время. Это горькое, мужское мате, которое делает мужчину еще более сильным. Его не следует путать со сладким, женским мате. Сладкое мате обычно приготовляют на ранчо, добавляя немного сахара.

Еще более приятным и сладким для гостя будет мате, которое с манящей улыбкой подадут вам нежные руки девушки. Тогда мате заводит с вами немую беседу; как руки и глаза, оно тоже умеет говорить — то нежно, то зло. Очень горячее мате: «О мое сердце!» Теплое: «Ты мне безразличен». Холодное: «Я тебя презираю». Бесконечная гамма температур таит в себе самые причудливые и неожиданные фразы. При некотором опыте нетрудно отличить мате: «Осторожно, мать идет» — от мате: «Я больше тебя не люблю». Очень скоро вы поймете и разницу между мате: «Этим вечером на том же самом месте» — и мате: «Муж что-то подозревает». О, это дьявольское мате!

Наш гость с невозмутимым видом потягивал горькое мате и вел с Франческо неторопливую беседу. Они говорили о погоде, о реке, о лошади гаучо — его единственном богатстве. Ни один из них не задавал вопросов. Желание узнать побольше и поточнее было взаимным, но каждый строго-настрого придерживался неписаного правила кочевников и скотоводов: «Никогда не спрашивай первым».

Когда гость ускакал, мы знали о нем ровно столько же, сколько он о нас. Если бы в пустыне встретились два итальянца, то после града вопросов и ответов они обнаружили бы, что являются родственниками в шестом поколении, и рассказали бы самые интересные подробности своей семейной жизни. Обсуждая нежданный визит, Франческо заметил, что наш гость мог быть и беглецом, которого разыскивают жандармы, и обыкновенным пастухом. Во всяком случае, нас это не касалось.

Гаучо, должно быть обманутый долгим переходом по пустыне, неверно указал нам при прощании расстояние до Рио-Лимай.

Он сказал, что мы доберемся до этой реки к полудню следующего дня. Верно, он привык скакать на лошади и плохо представлял себе скорость каноэ. Так или иначе, но уже на закате наш «Спагетто-1» бросил якорь у самого устья Рио-Лимай. С высокой песчаной дюны, у подножия которой мы расположились на ночлег, мы любовались открывшейся перед нами панорамой. Тихо, почти бесшумно воды Кольон-Куры сливались с прозрачными водами Рио-Лимай...

(Продолжение см. в № 10)

Перевод с итальянского Л. Вершинина


 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи