Пунаны — люди из легенды

Пунаны — люди из легенды

Таман Байа Амат, брат старейшины nунанов, — большой щеголь и любитель танцев. Иногда он исполняет функции знахаря и жреца.

Общая «голодовка». — Я стал пуна ном! — Охотничьи будни. — «Музыкальный момент». — Изгнание злого духа — «большой дайонг». — Прощайте, люди Великого леса!

На следующий день Кен Тунг, старик вождь, не пошел на охоту. Пришла очередь идти за добычей пунану, приютившему меня. Он вышел в семь часов, а в девять уже вернулся. На мой вопрос, что случилось, он объяснил, что собаки не хотят охотиться.

Это был первый день нашего поста. Впрочем, после ночного пиршества все переносили его довольно легко.
На следующий день старик на заре отправился в лес со своей воющей сворой. Я был уверен, что он-то с пустыми руками не вернется, но после полудня прибежала собака с поджатым хвостом и опущенной головой. Наконец вернулся и старик, измученный, как всякий охотник, возвращающийся без добычи. Я постарался, как мог, ободрить его, но он лишь слабо улыбнулся и ушел в хижину.

Женщины и дети отправились в лес, чтобы собрать каких-нибудь плодов, но оказалось, что все окрестные деревья закончили плодоношение. Сборщики принесли немного подгнивших плодов, собранных на земле, и пучки побегов папоротника. Все это отдали детям. К вечеру я начал чувствовать довольно острые схватки голода, и мне с трудом удалось уснуть.

На третий день мой хозяин после двухчасового отсутствия опять ничего не принес. Пунаны, чтобы побороть голод, спали чуть не круглые сутки. Только дети печально бродили по стоянке и часами сосали кусочки заскорузлой кожи или кость, которую даже собаки не отважились разгрызть.

Меня одолело состояние, известное жителям африканских лесов под названием «жажда мяса».

И вот, подстегиваемый требованиями пустого желудка, я решил пойти на охоту сам.

Старый вождь Кен Тунг бросился за мной, пытаясь меня удержать. Но я заупрямился, и он, боясь, чтобы я не заблудился, приказал двум юношам пойти со мною в лес. Те неохотно повиновались и побрели следом, даже не взяв с собой копий. Видно, никто не принимал мою затею всерьез.

Мы перешли воды Н'Ганга, пенящиеся среди огромных глыб песчаника, и свернули в лес. Поскольку мои два молодца явно не собирались показывать дорогу, я двинулся наугад. Ребята разговаривали в полный голос и стучали по стволам своими ножами — мандау, пока я не обернулся и не принялся усердно, на все лады ругаться. Они притихли и пошли молча, правда совершенно не интересуясь охотой.

1. Толстый лори, не успев опомниться, попал в объектив.
2. Окунув стрелу сарбакана в сок ядовитого растения, пунан осторожно укладывает ее для просушки.

Через час в пересохшем русле маленького ручья я напал на свежие следы оленя мунтжака. Указав на них моим спутникам, я воспроизвел крик этого животного. Их очень удивило, что я сумел прочесть, чьи это следы, и они бросились по следу, останавливаясь, чтобы определить степень его свежести.

Вот перед нами большая лужа, еще взбаламученная только что прошедшим оленем: добыча близка.

Неслышно ступая, мы прошли еще сотню метров, и тут один из спутников присел: в сорока метрах от нас стоял мунтжак. Я выстрелил. Оба пунана крепко зажали уши, лица их были испуганны. Олень упал как подкошенный. Юноши бросились к нему с восторженным кличем, воинственно размахивая своими мандау. Они были поражены мгновенной смертью животного, ощупывали оленя со всех сторон, указывали друг другу на небольшое круглое отверстие в плече, куда вошла пуля; все это обследование сопровождалось обычными возгласами удивления «хи-хи», «хо-хо».

На стоянке нас ожидала триумфальная встреча. Все подходили пожать мне руку, а старый Кен Тунг, ударяя меня в грудь, повторял:
— Пунан! Пунан!

Это был лучший комплимент, который он мог мне сделать. Я сразу же почувствовал, что исчезла какая-то невидимая преграда, разделявшая нас. Я перестал быть для них бледным созданием, владеющим кучей диковинных инструментов, одержимым непонятной страстью к чучелам. Теперь я стал, как и они, человеком, способным добывать себе пищу в той стране, где проходила вся их жизнь, — в стране Великого леса...

Маленькие пунаны — настоящие дети джунглей.

Я спал после сытной еды, когда кто-то бесцеремонно потянул меня за ноги. Открыв глаза, я увидел одного из пунанов, который протягивал ружье и делал мне знаки, что пора вставать. Видимо, моим новым друзьям хотелось, чтобы я как можно скорее отправился на охоту.

День едва занимался над лесом, над рекой белела плотная пелена тумана. Пунан-проводник шел с поразительной быстротой. Я спешил за ним, глядя в землю, чтобы не наступить босыми ногами на острый сук, на колючую лиану или на какую-нибудь лесную гадюку, возвращающуюся с ночной прогулки.

Потом началось восхождение на гору по мокрому, глинистому откосу, где можно было перебираться только по корням.

Сначала я надеялся, что крутой подъем заставит проводника идти медленнее, но, верный репутации, укрепившейся за пунанами, он даже ускорил шаги. После получаса этой гонки я тяжело дышал, сердце билось, как обезумевший маятник, и пот, заливавший глаза, мешал мне смотреть, куда я ставлю ноги. Тогда я решил прибегнуть к маневру: вытащив кисет с табаком, протянул его моему спутнику. Поймав кисет на лету, он взял листик бумаги, щепотку табаку и свернул себе папиросу, без передышки продолжая марафонский бег. Но вот мое дыхание стало более ритмичным, усталость сменилась ощущением удивительной бодрости. Не слыша за собою моего пыхтения, проводник обернулся. Убедившись, что я не отстал, он ускорил шаг: оказывается, до сих пор он только приноравливался ко мне!

Кен Tунг за работой — он делает себе копье.

Так, не останавливаясь ни на минуту, мы к двум часам достигли вершины горы. В просветах между деревьями я увидел бесконечно раскинувшийся лес. Его волнистая кровля напоминала мшистый ковер. Вид был великолепный, и я с удовольствием присел бы, чтоб полюбоваться этим столь редким на Калимантане пейзажем: ведь обычно мы шли под непроницаемым сводом огромных деревьев. Но не было времени предаваться созерцанию, и мы стали спускаться по склону, ни на секунду не замедляя шага.

Мой спутник Ленган хорошо знал дорогу. Не дойдя до конца спуска, он внезапно остановился, сделал знак подождать и скользнул, как змея, в заросли. Через несколько мгновений я услышал тихий свист и осторожно двинулся к нему. Он сидел на корточках и знаками настойчиво пояснял мне, что надо стрелять. Спустив предохранитель, я тихонечко подобрался к нему и заглянул через плечо.

Мы стояли над большим ущельем с крутыми откосами из светлой глины. На дне ущелья пробивался родник. Он терялся в широкой полосе грязи, отпечатавшей следы тысяч животных. Большой кабан с серебристой шкурой, провалившись по колено, рылся в этой жиже, похрюкивая и звучно чавкая. Рядом с ним подпрыгивала черно-белая птица с огненной головой и длинным белым хвостом.

Я сообразил, что мы подошли к соленому источнику — сунгану. В таких местах собираются животные со всего леса полакомиться солью. Тут можно увидеть самых редких представителей местной фауны.

Я был так поглощен наблюдением за птицей, что позабыл о кабане. Но Ленган ткнул меня локтем в бок. Я стал целиться в массивную шею кабана. Он упал на бок, вздрогнул несколько раз и затих. Ленган кубарем скатился со склона и, воткнув копье в плечо кабана, выразил свое удовлетворение энергичным «хо-хо!».

Кабан весил не меньше полутора центнеров. В надрезах, сделанных копьем, просвечивал толстый слой белого сала.

— Гемюк! — Жирный! — радостно констатировал Ленган.

Подойдя к маленькому деревцу, он срезал несколько длинных полос гибкой и крепкой, как кожа, коры. Выпотрошив кабана и зашив его брюхо волокнами тростника, он сделал четыре двойных надреза на его загривке и крестце. В отверстия продел полосы коры, получились две толстые и крепкие лямки.

Я сказал Ленгану, что всегда после охоты с даяками нес половину добычи. Но он ясно дал мне понять, что в сравнении с пунанами даяки просто мокрые курицы! Прислонив кабана к дереву, он присел и продел руки в лямки, но не смог встать, даже опираясь на копье. Я протянул ему руку. Встав на ноги, он шагнул, пошатываясь и согнувшись в три погибели под тяжестью ноши. Потом сделал знак, что все в порядке, и мы пустились в обратный путь.

Вот тут я воочию убедился, что слава пунанов ничуть не преувеличена: три часа Ленган тащил кабана, который был, вероятно, раза в два тяжелее его самого, с единственным десятиминутным перекуром. Пот катился с него градом, черты лица заострились, глаза запали и были окружены темными кругами, как во время тяжелой болезни.

Hocopог, застигнутый врасплох в небольшом болоте, спешит спрятаться в зарослях.

Легко себе представить радость пунанов, когда они увидели такого огромного кабана: они могли одолеть со своими сарбаканами только небольших животных. Еды с лихвой хватило всем, к тому же десять полых кусков бамбука были заполнены топленым жиром. Со всех сторон мне подносили кусочки печенки и почек, маленькие корочки сала, поджаренного на углях. Я уснул, наевшись до отвала, а пунаны пировали до зари.

С тех пор я каждое утро еще до восхода солнца отправлялся в лес с проводником. Самым, верным проводником был Ленган, обладавший редкими охотничьими качествами. Иногда мы возвращались с пустыми руками, проходив по лесу часов двенадцать. Но обычно нам сопутствовала удача.

Так шли недели моей жизни в селенье пунанов. Однажды, когда мы возвращались с охоты, так и не встретив дичи, я почувствовал приступ жара. Пот выступал на коже, я двигался, как в тумане. Ноги отказались меня нести, и я свалился на ствол поваленного бурей дерева. Ленган вернулся.

— Сайа сакит. — Я болен, — сказал я.
— Панас. — Лихорадка, — заявил он, приглядываясь ко мне.

Взяв ружье, он двинулся дальше, я — за ним, опираясь на палку. Нам понадобилось около трех часов, чтобы добраться до стоянки, так как через каждые полкилометра мне приходилось делать передышку.

Наконец я добрался до спального мешка, который через четверть часа был пропитан потом, как губка. Ночью мешок стал казаться мне огромным ледяным компрессом.

Днем я чувствовал себя слабым, но все понимал, а ночью меня охватывал жар и мучали кошмары.

Женщины приносили мне сало, еще покрытое щетиной, порыжевшей на огне. Но я не мог даже смотреть на еду и худел на глазах. Старый Кен Тунг заходил ко мне по два или три раза в день, присаживался на корточки у моего изголовья и спрашивал:
— Иа куман? — Он ест?
И он сокрушенно качал головой: — Матэ... матэ... — Он умрет...

Я смеялся и объяснял ему, что вовсе не собираюсь умирать, но мои слова его явно не убеждали.

Как раз в эти дни пунаны приносили мне множество животных: птиц, белок, обезьян, среди которых был большой черный гиббон. Сидя на полу и разложив вокруг инструменты, я лихорадочно занимался обработкой самых интересных экспонатов.

Те, кому нечего было делать, то есть все, кроме старого Кен Тунга, целыми днями наблюдали за мной, комментируя малейшее мое движение и восхищенно вскрикивая всякий раз, когда я, как перчатку, выворачивал выпотрошенную птицу.

Один мальчуган особенно донимал меня. Присев рядом со мной, он с утра до вечера играл на оденге — тоненьком кусочке коры. Нескончаемые «дзин-дзин, дзон-дзон» для непривычного уха были не особенно приятны, но мальчика они приводили в почти мистический восторг. В конце концов я додумался: вынув из мешка пару блестящих сережек, я предложил их в обмен на оденгу. Он согласился с большим энтузиазмом и побежал к родителям показать свое сокровище. Я поздравил себя с тишиной, которая досталась мне так дешево, и продолжал работу, не сразу заметив волнение, вызванное этим обменом.

Тишина длилась несколько минут. Внезапно я оказался в центре целого оркестра — видимо, были мобилизованы все оденги селения. Кисло улыбаясь, я скупил их. На этот раз тишина продолжалась целых четверть часа. Этого времени вполне хватило, чтобы смастерить целую кучу незатейливых музыкальных инструментов, и опять я сидел в центре оркестра.

К концу дня, став обладателем 65 оденг, я объявил, что обмен прекращен. Но пунаны продолжали мастерить свои инструменты, надеясь, вероятно, что я изменю свое решение. Так что моя коммерческая «предприимчивость» привела к тому, что мне пришлось слушать звуки двадцати оденг вместо одной.

Из моих запасов табака осталась всего горсточка, и я скручивал себе по папиросе в день.

Желая вылечить меня, пунаны однажды схватили меня за руки и ноги и хотели окунуть в ледяную воду ручья. Они проделывали это с больными детьми, но, как и следовало ожидать, единственным результатом такого «лечения» был сильнейший бронхит. Несмотря на слабость, я отбивался от них, как черт. Тогда они объявили, что я должен вернуться в Лонг Кемюат: если я умру на их стоянке, им придется, по пунанскому обычаю, похоронить меня под золою очага и надолго оставить эти места. Наверное, они опасались, что даяки обвинят их в отравлении.

Однажды вечером, видя, что мне не делается лучше, мой хозяин решил лечить меня по способу «дайонг», то есть заклинаниями.

Он сел на корточки у моего изголовья и завел песню, где страстные угрозы чередовались с меланхолическими молениями. Как только он останавливался, три женщины, сидевшие вокруг, устремив глаза вдаль, глухими голосами подхватывали речитатив.

Он пел, накладывая мне руки то на грудь, то на лоб, поднимая веки то одного, то другого моего глаза. Затем он открывал мне рот и дул в него, пытаясь изгнать вселившегося в меня злого духа. Будь я на месте этого духа, я не замедлил бы спастись бегством от нестерпимого запаха табака и кабаньего мяса. «Когда же, черт возьми, он оставит меня в покое!» — думал я, слабо сопротивляясь. Но он с силой раздвигал мне челюсти и снова пускал в глотку клубы своего дыхания. До полуночи продолжался этот дайонг. Когда он кончился, я был настолько утомлен, что мгновенно заснул, что конечно, было неплохим результатом «лечения».

Наутро я, как всегда, почувствовал себя лучше, но зато ночью приступ жара был еще сильнее. На этот раз пунаны устроили мне грандиозный дайонг с участием всех жителей стоянки. Он начался с наступлением ночи, а кончился только к рассвету.

Торжественный и влекущий куда-то голос запевал первую фразу, другие голоса хором ее подхватывали. Мало-помалу я впадал в забытье, невольно поддаваясь странным чарам заклинаний. Казалось, будто я лежу в чем-то узком и глубоком, покачиваясь где-то в воздухе, и мчусь все быстрее, быстрее следом за неодолимо влекущим голосом...

Когда я очнулся, была еще темная ночь. Пунаны продолжали петь, но жар спал, я был в полном сознании. Так, прислушиваясь к призывным голосам, звучащим в ночи, я уснул, наконец, окончательно выздоровевшим...

За время болезни я смог лучше узнать пунанов и понаблюдать, чем они занимаются. Около тридцати человек объединялись в семьи, главами которых были три брата: старый Кен Тунг, мой хозяин Таман Байа Амат и Ленган, мой спутник по охоте. Их мать — высохшая старуха с парализованными ногами — жила в отдельной маленькой нише из веток. Ее переносили на спине всякий раз, когда меняли стоянку.

Эти три брата женились на шести сестрах. У старшего Кен Тунга было две жены; Таман Байа Амат взял себе трех, и, наконец, младший Ленган удовольствовался одной.

Кен Тунг был самым стойким из мужчин стоянки; через два дня, регулярно, даже если страшный экваториальный ливень низвергал на лес потоки воды, он отправлялся на охоту со своими собаками и возвращался поздно вечером — усталый, но редко с пустыми руками.

Выдох — и тонкая легкая стрела летит из сарбакана.

Таман Байа Амат, мой хозяин, которого я прозвал «красивым танцором», вел вполне идилллическое существование среди своих трех жен. Он редко ходил на охоту, возвращался обычно скоро с пустыми руками и всегда находил этому новые убедительные объяснения. Потом он ложился у огня и подремывал, пока две любимые жены искали насекомых в его густых волосах или выщипывали ему брови и ресницы. Самая старшая, третья жена исполняла все домашние работы: ходила за дровами и за водой, разжигала огонь, плела циновки и корзины из тростника. Когда Таман Байа, отоспавшегося за день, мучила бессонница, он танцевал в кругу поклонниц под звуки сампэ — подобия трехструнной лютни, сделанной из пустого древесного ствола. Оркестр составляли два его сына: Ибо Апюи и Каланг Амат.

Пока я болел, моим постоянным собеседником был Лабунг Кулинг.

Каждый день он садился возле меня и начинал спрашивать малайские наименования разных предметов и животных. Из простейших слов, усвоенных им таким образом, и того, что я знал по-пунански, мы в конце концов составили нечто вроде эсперанто, понятного нам обоим. С утра до вечера Лабунг осаждал меня различными просьбами, выпрашивая все, что видел у меня в руках. Заметив, что я теряю терпение, он сказал мне на нашем жаргоне:
— Не сердись, у пунанов такой обычай: все выпрашивать.

— Ты тоже не сердись, — ответил я, — у нас другой обычай: всегда отказывать.

Кен Тунг за работой — он делает себе копье.
Свой маленький недостаток Лабунг искупал острым чувством юмора. Когда он что-нибудь рассказывал, слушатели умирали со смеху, и я сам с трудом удерживался от хохота, хотя мало что понимал в его рассказе.

Он был всегдашним зачинщиком всяких проделок. Особенно я запомнил одну из них, которую тогда не мог оценить по достоинству. Выйдя из хижины, я вдруг услышал раскаты смеха: Лабунг Кулинг залез в мой спальный мешок. Его голова, покрытая лишаем, то выскакивала из мешка, то исчезала в нем, к великой радости присутствующих. Сделав вид, что и меня это забавляет, я быстро извлек его из мешка: не хватало к моей лихорадке еще и стригущего лишая!

Но через несколько дней я почувствовал зуд по всему телу. Я вынес мешок на солнце и внимательно стал его осматривать. К великой своей радости, я увидел, что причиной моих ночных страданий были всего-навсего... сотни вшей. Осыпав мешок порошком ДДТ, я сразу избавился от паразитов.

Бессмысленно было ограничиваться уничтожением только моих вшей, поэтому я решил провести «санобработку» всех пунанов.

Они отчаянно и единодушно воспротивились. Только «толстый теленок» Каланг Амат был слишком ленив, чтобы сопротивляться. Его усадили в центре кружка пунанов, охочих до всяких необычных зрелищ, и я стал трясти над головой «теленка» коробкой ДДТ. Порошок не высыпался. Я тряхнул ее сильнее, и — крак! — дно отскочило, и на голове Каланг Амата оказалась гора из белоснежного порошка, плотное облако окутало его. «Толстый теленок» раскашлялся, снежная вершина с его головы низверглась... Естественно, что пунаны наотрез отказались подвергнуться подобному испытанию.

В этой маленькой общине пунанов был высокий костистый парень с лицом, обрамленным длинными кудрями. С утра и до вечера он «проповедовал». За его внешность и проповеди я назвал его Иисусом. Рассказ о самом обыденном происшествии в его устах превращался в эпическую поэму. Он явно был трубадуром пунанов. Усевшись в кругу восхищенных слушателей, Иисус часами говорил, откинув назад длинные волосы и устремив глаза в небо. У него был страстный и певучий голос — это он заклинал мою болезнь во время большого дайонга.

Иисус был среди пунанов лучшим мастером по изготовлению сарбаканов: с помощью металлического лезвия, укрепленного на гибком стебле тростника, он пробивал цилиндрическое отверстие в двухметровой палке толщиной с ручку от половой щетки.

Другой мастер, Паит Иран, выковывал из обрезков металла, вымененных у даяков, мандау и наконечники к копьям.

Его плечи, спину и ногу покрывал огромный гнойник, вызванный микробом распространенной здесь болезни «пиан». Ходьба по лесу была для него настоящим мучением: ветки и лианы постоянно задевали открытые раны.

Несмотря на сопротивление, я сделал ему и двум детишкам, у которых заметил первые признаки этой ужасной болезни, уколы пенициллина. Через несколько дней раны начали зарубцовываться. Тогда Паит Иран сам пришел на уколы. Спустя несколько недель он был вполне здоров и робко принес мне в подарок маленький охотничий нож.

Почти полноправным членом общины пунанов был священный петух, следовавший за ними со стоянки на стоянку. Кормился он в лесу — насекомыми и плодами, а ночевать возвращался на ветви большого дерева, раскинувшегося над стоянкой. Курятина — табу для пунанов, и петух, вероятно, дожил до глубокой старости. Он служил будильником и, кроме того, участвовал в ритуальных церемониях. Пунаны не делали кровавых жертвоприношений, довольствуясь тем, что отрывали несколько перышек у священной птицы и втыкали их где-нибудь на опушке леса в расщепленную палочку.

...Избавившись от лихорадки, я почувствовал, что буквально умираю с голоду. Кабанье мясо не лезло мне в рот, и я решил послать гонца к своим друзьям с просьбой передать мне провизию и лекарства. Таман Байа, «красивый танцор», решительно отказался отнести мое письмо в Лонг Кемюат. После долгих уговоров Иисус обещал отправиться в путь завтра же на заре.

Прошло два дня. По моим расчетам, он должен был вернуться через сутки: день он наверняка посвятит в деревне табачной церемонии. Но, к моему удивлению, Иисус под вечер явился в мою хижину. Я чуть было не кинулся ему на шею, угостил его одной из последних папирос и стал расспрашивать о новостях. Но Иисус сделал вид, что не понял меня. Только с помощью Лабунг Кулинга я, наконец, выяснил, что этот проповедник, этот доморощенный Гомер, торжественно согласившийся передать послание моим товарищам, так никуда и не ходил. Увидев мое негодование, Таман Байа прервал свой сладкий сон и немедленно отправился в Лонг Кемюат со своими сыновьями. Это было удивительно — все равно что мне удалось бы сдвинуть с места гору!

Через три дня, когда кузнечик возвестил приход ночи, вдали раздался звон от ударов мандау о ствол дерева. Пунаны ответили, и через четверть часа мои гонцы перешли реку Н’Ганг. За ними шел мой друг Ги.

Ги, видимо, ожидал увидеть меня в агонии и был очень удивлен, найдя меня за обработкой птиц. Он рассказал, что даяки, увидев моих посланцев, заявили, будто я отравлен.

Все-таки Ги захватил кое-что из продуктов (вероятно, чтобы справить по мне поминки), и я впервые за всю неделю наелся, а потом растянулся на надувном матрасе, который казался верхом роскоши после бесконечных ночей на жестких бревнышках.

Ги пришел в такой восторг от увиденного у пунанов, что решил вернуться в Лонг Кемюат за Жоржем и аппаратурой для киносъемок и звукозаписи.

Через несколько дней Ги, Жорж Питер и Лухат — наш проводник-даяк — вернулись на стоянку.

Так мы все собрались у пунанов, жизнь которых текла по прежнему руслу — неторопливо и тихо.

Однажды пунаны принесли с охоты двух маленьких кабанов. У одного на спине было пять рыжеватых полос. Полосатого кабанчика торжественно положили в центре хижины, и Таман Байа Амат приступил к ритуалу.

Он произносил монотонные заклинания, разложив на туше кабана пять предметов: маленький крючковатый топорик; нитку бус; палочку с зарубками, похожую на миниатюрную лестницу; щипчики для выщипывания бровей и, наконец, бамбуковый гребень. Усевшись возле него, даяк Лухат переводил нам заклинания:
«О Каан! (по-пунански — кабан) Иди в лес и с помощью этого топорика собери всех своих братьев.

Пусть их будет столько, сколько бусинок в этом ожерелье.

Приведи их на стоянку пунанов по пути, который укажет им эта лестница.

Чтобы лучше видеть дорогу, возьми щипчики и выдерни щетину, что закрывает твои глаза.

А чтобы вы пришли на нашу стоянку чистыми, вот гребешок, который освободит вас от вшей».

Когда кончилась церемония, Таман Байа собрал с кабана все предметы культа. Тушу разрезали на части и съели, как обычно. Лабунг Кулинг объяснил, что уже был такой случай: пунанам попался полосатый кабан, и они проделали над ним такую же церемонию. После этого вокруг стоянки было столько кабанов, что излишек мяса приходилось выбрасывать.

Однако на этот раз полосатый кабан не принес счастья. На следующий вечер Кен Тунг вернулся с охоты, неся на руках свою любимую собаку — вожака всей своры. Бок ее был распорот клыком кабана чуть не до самого сердца. Я засыпал рану лекарствами и перевязал.

Пока рана затягивалась, свора отказывалась охотиться без вожака. Стоянке опять грозил голод, и я отправился на охоту с Ленганом, его десятилетним сыном Н'Гангом и с Лабунг Кулингом, как всегда, очень словоохотливым.

Было скользко, и я старался ступать по следам Ленгана. Внимательно глядя под ноги, я вдруг увиден что-то похожее на блюдце, расписанное черно-коричневым узором: свернувшаяся тугим колечком лесная гадюка с треугольной головкой уставилась на меня маленькими желтыми глазами.

Прижав голову змеи стволом карабина, я осторожно схватил ее и сунул в прозрачный пластмассовый мешочек. Змея была длиною побольше полуметра, но когда она свернулась на дне мешочка, мне удалось запихнуть ее в нагрудный карман рубашки.

Через час я почувствовал, как что-то царапает мне грудь. Сначала я не обратил на это особого внимания: насекомое или просто веточка. И вдруг, вспомнив о гадюке, поспешно расстегнул рубашку. Змея прокусила мешочек и ткань рубашки и принялась за мою кожу. К счастью, она успела только слегка оцарапать ее. Решив, что рисковать больше не стоит, я задушил гадюку. Позже я узнал, что она принадлежит к редчайшему виду, известному только по двум экземплярам, найденным на полуострове Малакка.

Шел восьмой час нашего похода, когда Ленган, наконец, указал мне на рыжее пятно, мелькнувшее в зарослях. Олень! Я вскинул карабин, но тут Лабунг Кулинг закричал на нашем малайском жаргоне:
— Это и есть по-пунански «тэлау»!

Само собой разумеется, что олень не стал дожидаться конца урока пунанского языка и одним прыжком махнул в лес. Нетрудно представить чувства, охватившие меня и Ленгана. После перепалки не в меру болтливый Лабунг Кулинг был переведен в хвост колонны, и мы повернули обратно на стоянку.

Внезапно Н’Ганг, десятилетний сын Ленгана, дернул меня за рубашку и показал на крону дерева:
— Китан.

Это слово я слышал впервые; кого искать глазами: птицу, белку, обезьяну? Наконец на развилке двух толстых веток я увидел голову и шею животного, похожего на большую черно-бурую лисицу. Выстрел, что-то мелькнуло в воздухе и с шумом упало в кусты.

Это был «бинтюронг», животное, похожее на маленького черного медведя с густой шерстью.

Когда я приступил к обработке этого редкостного зверя, голодные пунаны обступили меня, выскабливая малейшие кусочки мяса, приставшего к шкурке. Зверь был жирным, но запах мускуса, исходивший от него, был почти непереносим. Мясо его оказалось довольно нежным, и в конце концов мы сожалели только о том, что на долю каждого пришлось по маленькому кусочку — ведь теперь на стоянке было 35 едоков.

На следующий день одному из пунанов удалось застрелить из сарбакана кабана — мы были спасены! Так и шла жизнь на стоянке: пиршества чередовались с голодовками.

Жоржу очень хотелось заснять процесс производства сарбакана. Но Иисус, главный пунанский умелец, несколько дней отказывался позировать: то у него не хватало времени, то он не мог найти в лесу подходящее деревце. В конце концов мы предложили ему пять саженей красного ситца — по здешнему тарифу гонорар, достойный самой Брижит Бардо. Тогда, срезав деревце возле хижины, Иисус принялся за работу с видом усталым и равнодушным, как профессиональный актер.

* * *
Сеансы киносъемок и звукозаписи явно не радовали старого Кен Тунга.

— Молодежь больше занимается «портретной коробкой» и «ловушкой голосов», чем охотой, — говорил он.

Наконец настал день, когда он твердо, но вежливо попросил нас убраться в Лонг Кемюат и не мешать пунанам жить так, как они привыкли.

В день отъезда мы были нагружены до предела: ведь, кроме лагерных принадлежностей, с нами была аппаратура для киносъемок и звукозаписи, моя зоологическая коллекция.

Лабунг Кулинг был одним из первых среди пожелавших нас проводить. Он, как всегда, громко разговаривал всю дорогу и ухитрился спугнуть великолепного кабана, купавшегося в луже. Правда, он искупил свою вину, взобравшись на самую верхушку высокого дерева, чтобы нарвать нам рамбутанов — чудесных плодов, скорлупки которых напоминают конские каштаны.

Потом Лабунг Кулинг остановился у другого дерева, верхние ветки которого были покрыты гроздьями маленьких, оранжевого цвета ягодок. Однако вскарабкаться на него было нелегко, и он принялся рубить дерево своим мандау; с другой стороны ему помогал еще один пунан. Через десять минут двадцатипятиметровое дерево рухнуло в треске ломающихся веток. Мы бросились к плодам: они были гораздо меньше, чем казались издали, а съедобным оказался только тоненький слой кисловатой мякоти, обволакивающей большую косточку.

После обеда мы решили искупаться в ручье, а пунаны продолжали путь. Мы думали, что они подождут нас, но очи, не останавливаясь, промчались прямо в Лонг Кемюат, подгоняемые перспективой вдоволь накуриться.

Едва мы вылезли из ручья, как разразилась гроза с обычной для этих мест внезапностью и силой. Мы двинулись к Бахау и, добравшись до реки, пошли вверх по течению к деревне.

Целых три часа под тропическим ливнем карабкались мы по крутому склону, увертываясь от скачущих, как футбольные мячи, камней, которые неслись с потоками воды.

На лес опускались сумерки, когда, наконец, мы увидели свайные дома Лонг Кемюата на той стороне разлившейся реки. На берегу не было видно ни души.

Я выстрелил в воздух, и на берегу появился человек, сел в крошечную пирогу и направился к нам. Когда он добрался до нас, пирога была на три четверти полна воды, проникшей через дыру в днище. Лодочник не счел нужным заделывать отверстие: ведь и с ним можно было переплыть реку. А если хочешь вернуться обратно — вылей из пироги воду. Когда она снова наберется, как раз достигнешь другого берега. Эта система, точная, как песочные часы, имела одно несомненное преимущество: соседям наверняка не придет в голову отправиться на вашей лодке в далекое путешествие!

Пирога оказалась такой маленькой, что решено было переезжать, как в известной задаче с волком, козой и капустой. После трех рейсов «туда-обратно», во время которых пассажир должен был безостановочно вычерпывать воду, лившуюся с неба и фонтаном бьющую со дна пироги, все мы вполне благополучно добрались до Лонг Кемюата.

Пьер Пфефер
Перевод А. Сосинской

 
# Вопрос-Ответ