Таежная нефть

Таежная нефть

Окончание. Начало в № 5.

Глухари на вышках. - Чужой. - «Все мы здесь первые». - Кровь земли. - «Случилось небольшое ЧП». - Влюбленные в суровую землю.

5
В то утро бригада собиралась на смену не спеша. Шли по холодку изреженным, зябким березнячком. Покашливали от ранних цигарок. Лениво перебрасывались словами:
— Третью неделю ковыряемся, а толку — нуль!
—- Но тайга эта подлая, братцы... То тебе снег, то слякоть!
— Север! А ты как думал?

Урусов шагал впереди. Он далеко обогнал остальных.

Лицо его было хмурым. Вчера он связался по рации с управлением, сообщил, что нефть не обнаружена. «Что делать? — спросил он осторожно. — Может, пора сворачивать работу?» Оттуда ответили: «Нет, надо стоять! Пробивайся к нижним горизонтам!»

Урусов снял с рукава налипший березовый листок, куснул его и ощутил на губах горьковатый осенний сок.

Ладно... После разговора прошло шестнадцать часов. Срок немалый... Что, если и сейчас не окажется нефти? Что тогда?

Он вышел на поляну. Возле буровой было серо и пустынно. Ночная смена уже ушла. Только постукивал дизель. Он работал на малых оборотах, и звук его, мерный и глухой, смешивался с шорохом и голосами тайги.

Два глухаря, лохматых и черных, сидели на вышке. Они сидели спокойно, лениво поклевывали сталь; чем-то их, видимо, привлекло огромное это дерево, так стремительно и непостижимо вознесшееся над редколесьем.

И, глядя на этих птиц, тяжелых и глупых, спокойно пасущихся не притихшей буровой, Урусов внезапно ощутил раздражение и странную досаду.

— Сидят, привыкли... тихо...
Он резко свистнул. В этот момент ахнул и гулко зачастил мотор. И сейчас же взмыли птицы, пошли над поляной широкими кругами — сгинули в заревом свету.

Неторопливо, вразвалочку Урусов подошел к подножию вышки и вдруг задохнулся: он увидел нефть.

Нефть! Она появилась незаметно — в пересменок — дождалась тишины и темнела на глазах, и в каждой капле дробилось раннее солнце.

Ручеек ширился, становился все стремительней и мощней. Он расползался по дну котлована, затоплял его и лизал откосы.

И тогда Урусов закричал:
— Ребята, сюда! Пошла! Эге-ге-гей!
Из кустов вынырнул геолог Аркадий Завьялов. Брезентовый плащ был распахнут и обрызган изморозью.
— Нефть!
Он зажмурился. Всхлипнул и засмеялся.
— Я тут отошел, думал, все... А она — вот она! — исподтишка явилась... — Аркадий присел у котлована на корточки, подставил под маслянистую струю ладони.
— По древнему обычаю, — сказал он, отделяя слова, — по доброму старому обычаю, первой нефтью полагается умыться. На счастье. Вот так!

Он крепко провел ладонями по лицу, и сейчас же оно почернело и залоснилось, взялось радужными пятнами.

Вокруг геолога сгрудилась подоспевшая бригада. Люди стояли торжественно и молча. Потом в тишине прозвучал суховатый урусовский басок:
— Гаси папиросы, ребята!
На новом месте, как это всегда бывает, ребята обжились не сразу и не легко.

Разные пути приводят людей в тайгу. Одних влечет сюда дело — сложный и увлекательный труд разведчика. А кое-кто ищет здесь дармовую удачу, легкий заработок.

Как-то зимой появился в бригаде сутуловатый, жилистый парень. Был он молчалив, о себе рассказывать не любил. Но однажды Урусов разгадал его невзначай. На рассвете, обходя хозяйство, бригадир увидел в ближнем ельничке костер. Огонь помаргивал и шипел, слабо освещая две нечеткие фигуры. Из полутьмы донеслось:
— Муть все это... Я думал, тут гроши лопатой гребут... А что получается? Условий нет, заработки средние. Нет, это все не по мне! Только и есть один смысл — отсидеться в глуши на вольных харчах. Хотя и харчи тоже не ахти...

Говоривший — тот самый, сутулый — поднял жестяную кружку. Потянул воздух ноздрями. Изрытое темное лицо его покривилось. Потом он хлебнул из кружки, поперхнулся и, отдуваясь, торопливо зажег сигарету.
— Гуляешь? — сказал Урусов, подходя к костру. — С чего бы это?
— А что?
Сутулый сузил глаза. Его партнер сейчас же отодвинулся, пропал в темноте. Урусов сказал:
— Во-первых, на работе пьянка недопустима. — Он говорил, стараясь сдержать раздражение и чувствуя, что оно все сильнее закипает в нем. — А кроме того, разводить огонь возле действующей скважины запрещено. По инструкции, понял? Это тебе известно? Туши! И если еще раз замечу...

— А ты не кричи! — Сутулый медленно поднялся. — Ты на своих работяг покрикивай, они привычные... А я старый бродяга. Со мной короче!
— Ну, вот что, — Урусов помолчал. Хрустнул зубами. Тихо сказал: — Уходи! Сейчас на базу машина отправляется — поедешь с ней. Проспишься, потом потолкуем.
«Ну погоди, — думал он, — ну погоди! Не таких обламывали... Я тобой всерьез займусь».

Они не потолковали потом. Они вообще никогда больше не встречались...

Вечером в общежитии обнаружилась пропажа. Ребята взволновались — такого здесь не помнят! Вспомнили об этом сутулом странном парне. Хватились — и не нашли его. Он исчез, прихватив чужой костюм и сапоги; канул в зимнюю тьму так же внезапно, как и явился.

Отсеивались слабые и чужие. Креп и сколачивался коллектив. И все больше вышек поднималось над тайгой.

Стальные вышки! Они шагают по завалам и топям. Глубоко — на километры — впечатываются в землю их следы. Пройдет немного времени, и каждый такой след станет мощным родником промышленной нефти.

Ребята трудились упорно, с веселым азартом. Вскоре бригада Урусова завоевала звание коммунистической. А затем — спустя еще полтора года — на партийном активе экспедиции было решено создать вторую бригаду бурильщиков.

— Кадры есть! — заявил тогда Урусов. — Ребята толковые, дело знают.

Он встал, грузно опершись на стол, повернулся к Морозову, и на лацкане его пиджака желтым текучим огнем вспыхнула звезда Героя.

— За это время около двух десятков новичков прошло обучение на производственных курсах. Ребята получили дипломы по всем специальностям — от дизелиста до старшего бурильщика. И, между прочим, все — комсомольцы... Так что, в сущности, новая комсомольско-молодежная бригада почти готова!

6
«Кайра», экспедиционная баржа-самоходка, идет вдоль низких берегов Конды. Ветреный, тусклый день. Тугая встречная волна хлещет в борта и пронизывает их дрожью. Медленно и валко идет баржа, и кажется порой: она не движется. Движутся берега, шатаются и тихо ползут за корму.

Морозов сказал мне накануне:
— «Кайра» отправляется к верховьям. Везет сейсморазведчиков и попутно горючее во вторую бригаду.

Ту самую, молодежную, которая отпочковалась от нас недавно! Если хотите попасть в бригаду — не зевайте! Это последний рейс.

И вот я беседую с молодыми сейсмографами — Наташей и Колей. Они знакомы мне, хоть мы никогда и не встречались раньше. Они давно знакомы мне: это ведь их переписку видел я на фасаде местного аэропорта!

Оба они выпускники московского вуза; прибыли сюда по распределению и потеряли друг друга в дорожной толчее — и вот после долгих мытарств встретились наконец.

— Хорошая у нас профессия! — говорит Коля. — Нет, в самом деле, вы только вдумайтесь. Здесь совместилось все: и романтика — самая настоящая, традиционная — и современный технический прогресс.

Он высок, костляв, близорук. Квадратные очки Мохнатый шарф на жилистой шее. Просторный брезентовый дождевик. Коля говорит о своей профессии с восторгом, со всей неколебимостью и пылом молодости. Он любит порассуждать — это заметно сразу.

Наташа молчалива. Тоненькая, веснушчатая, рыжеволосая, она прислонилась к поручням, смотрит вдаль и улыбается каким-то своим мыслям.

— Вы вдумайтесь! — восклицает Коля и взмахивает рукой. Дождевик за его плечами трещит и вздувается, и весь он — напряженный и взлохмаченный — напоминает огромную птицу, готовую сразу ринуться в полет. — Сейсмографа ожидает в тайге все: и ветер, и топи, и костры. Но это одна сторона, фон, так сказать... Это вот Наташку увлекает... Работа наша связана с наукой, со сложными приборами. Мы «щупаем» почву при помощи взрывов, улавливаем характер колебаний, определяем глубинную структуру пород. Вступает в действие математика — сухой и точный расчет.

— Да, мы первые! — тихо говорит Наташа. И почему-то вздыхает.

— Мы все здесь первые! — улыбается Коля. — И бурильщики и строители... Но наше дело, ка-а-анеч-но, особое!

Чуть пригнувшись и полуприкрыв глаза, Наташа глядит на дальний берег. Оттуда — из глубины лилового ельника, из-за щербатой гряды — бьет осенний ветер. Он резок и сух, этот ветер. Он уже пахнет зимой — мерзлой хвоей, тревогами и бездорожьем.

От реки поднимается острый, знобящий запах стылой воды.

И в эту воду, густую и мутную, схваченную мельчайшей беловатой рябью, напряженно вглядывается капитан.

В капитанской рубке тесно. Пахнет сыростью и мазутом. В углу, в люке машинного отделения, посвистывает механик. Возится там и гремит в полутьме. Время от времени он поднимается из люка — взъерошенный и чумазый.

Спрашивает осторожно:
— Ковыляем?
— Ковыляем, — соглашается капитан.
— Может, подбавить оборотов?
— Нельзя, — строго говорит капитан. — Сам знаешь, какой здесь фарватер: наносы, плавник, отмели... Чистая погибель. Вот погоди, выберемся на быстрину...

Сухощавый и беловолосый, он стоит, положив на штурвал большие спокойные свои руки. Фуражка сбита на затылок. К губе прилип окурок. В светлых глазах отражается зеленоватая рябь воды.

— Н-да... Отмели, — протяжно говорит механик. — Да. Это, друг, тебе не Волга...

И оба затихают на мгновение — вспоминают свое, далекое: волжские омуты и затоны, голоса пароходов в ночи, пыльные предместья Горького. Оба они — капитан Владимир Малков и механик Борис Анушанов — коренные волжане. Там они выросли и окончили курсы судоводителей и потом ходили вместе по шумной и веселой реке. И однажды — уехали. На север. В глушь. В неуютный край! Бросили обжитые места, отреклись от покоя.

«Да, конечно, Конда не Волга, — неторопливо думает Малков. — Там что! Там, на юге, не работа, а забава одна... Сибирь — страна серьезная! Реки здесь, ой-ой, мутны, переменчивы, коварны...»

Осторожно пробирается вверх по течению самоходка. С Кондой шутки плохи. Она лежит в туманных, илистых берегах. Здесь за каждым поворотом таится опасность — заторы, внезапные и странные разливы — «туманы», как называют их в здешних краях.

Это последний рейс. Не сегодня-завтра река встанет, замрет до весны. «Кайра» уйдет в затон. Но и зимой — в мороз и темень — пролягут сквозь тайгу нелегкие маршруты сейсмографов. Они всегда впереди. Они авангард нефтеразведки!

Вслед за ними движутся бурильные партии: это уже многолюдные, надолго оседающие хозяйства. С каждым днем все больше становится в тайге таких поселений. Повсюду — на речных побережьях, в болотах и тенистых падях — грохочут буровые вышки. Они растут над глухоманью. Меняют географию эпохи.

Старший бурильщик Анатолий Жилин сидел, расставив ноги в широченных резиновых ботфортах, грузной своей спиной привалясь к дощатой стенке балка.

Балок — походный четырехместный дом на полозьях — был прокурен и набит битком. Здесь отдыхает, готовясь к смене, комсомольская вахта Жилина.

В углу, у печки, громыхал чайником Толя Бусыгин — темноволосый, с блестящим юношеским румянцем; налаживал ужин... Рядом с ним примостился Ахмет Алиев — поджарый и бронзовый, в распахнутом ватнике.

— Вот ты, Ахмет, скажи, — повернулся к нему Жилин, — ты ведь сам из Баку...
— Э, какой разговор! — Ахмет пожал плечом. Горячие глаза его сузились в улыбке. — Тюменская нефть — мировая нефть!

— Это уж верно, — отозвался сверху Александр Гилев. — Уж это так! — Он лежал на нарах, читал книгу. Были видны потрепанный переплет, широкие, в синих прожилках руки, желтоватая спутанная прядь на лбу. Он потянулся — сильно, до хруста, сказал, свесив голову:
— Я в земле шестнадцатый год ковыряюсь. Ничего подобного не встречал! Ведь это черт знает что такое: не нефть, так газ, не газ, так минеральный источник! Вот я тут в книжке вычитал: землю, мол, по-настоящему любит и понимает только крестьянин. Не знаю, не знаю... Горняк, он тоже землю любит. И понимает — будь здоров! Только по-своему. Я вот по здешней тайге хожу, по мху по этому, по кочкам, и чувствую: по золоту хожу!

— Золото. Да-да... — негромко сказал бригадир. — Помню, мы с папаней как-то заспорили...

Крепкое, скуластое, прокаленное ветрами лицо Жилина вдруг помягчело странно; где-то в глубине его глаз — маленьких и острых — затеплился тихий свет.

— Мы родом с Алдана. Папаша у меня крутой. Всю жизнь старателем работал, золотишко мыл. Ну ладно.

Приезжаю, значит, в отпуск после училища. Конечно, налили по стопке, разговорились... «Какая, — спрашивает, — теперь твоя специальность?» — «Бурильщик, — объясняю, — изыскатель...» — «Что же ты, — говорит, — ищешь?» — «Нефть», — отвечаю. «Ах ты, — говорит, — такой эдакий! От рук отбился, пустяками занялся, старательское наше исконное дело променял. Искал бы, — говорит, — металл какой или, на худой конец, камень. А тут — нефть...» Ну, я, конечно, рассказал, зачем она, и что из нее добывают, и какая непомерная нынче цена этому «черному золоту». На том и порешили. «Значит, золото?» — спрашивает старик. «Золото», — отвечаю. «А не врешь?» — «Нет», — говорю. «Ну, коли золото — ладно!»

Внезапно Жилин поднялся, посмотрел на часы, сказал разминаясь:
— Пора!

Я смотрел на ребят, на лица и руки их и вспоминал все свои старые поездки и давние встречи. Где бы я ни был — на новостройках, в изыскательских партиях, — всюду замечал я высокую рабочую преданность своему ремеслу и зрелое понимание его. Нет, эти ребята не просто выполняют заданный урок: они преобразуют землю... И сейчас, уходя на вахту, в ночь, они думают о «черном золоте». Они знают цену нефти. Они знают — это не только горючее. Это еще и химия. Богатейшее химическое сырье, так необходимое стране сегодня. Они думают о завтрашнем дне.

Нефть называют иногда «кровью земли». Что ж, это верно. Она питает все огромное и слаженное хозяйство страны. Она, эта вязкая кровь, нужна химии — десяткам самых различных ее отраслей. И это особенно важно, потому что химия — промышленность большого будущего!

Тьма клубится над тайгой. Беловатый туман накатывается с реки. Ночь... Но буровая не затихает ни на минуту. Рокочет и содрогается дизель. Позвякивает «инструмент» — наращивается, уходит в почву, вгрызается в глубинные пласты.

8
— Весь север нашей области — единый гигантский нефтяной резервуар... Во всяком случае, я в это верю.

Начальник Шаимской экспедиции Иван Федорович Морозов стоит над разостланной картой — крупный, лобастый, в просторном пиджаке.

— Поиск продолжается! — говорит он, нацеливаясь на карту карандашом.

Морозов взмахивает рукой. Я слежу за карандашом: он отточен. Тончайшее его острие проводит на карте штришок — крохотный, не более миллиметра.

Где-то здесь, в синей сетке речушек и зыбких пятнах болот, пробирается партия сейсморазведчиков: исследует новый профиль. Всего лишь один крохотный штришок! Но это в условных масштабах карты. А на деле каждый такой прочерк оборачивается ветрами и бездорожьем, превращается в нелегкий, исполненный предельного напряжения маршрут.

...Тракторист Муслим Саламов спешил: он вел колонну. Зимний световой день недолог в здешних широтах. Тракторист спешил закончить работу до темноты. Он выруливал на край болота — к осиновой рощице. Оглушенный грохотом мотора, он не сразу услышал беду!

Он почуял только, что задняя часть машины вдруг просела, и потом уловил характерное потрескивание льда и тогда все сразу понял — ощутил щемящий холодок тревоги... Мгновенно переключил мотор. Но было уже поздно.

Кренясь и воя, машина уходила в полынью... Тракторист выскочил в какую-то долю секунды до того, как вдавилась в лед кабина.

Неторопливо и властно делала свое дело трясина. Она не спешила. Казалось, она забавляется бессилием людей. У нее было по меньшей мере два союзника: лед — непрочный и скользкий — и свирепая стужа.

Неизвестно, кто первым подошел к полынье, молча сбросил и расстелил свой ватник. Может быть, это был Семен Хохлов, или Иван Зеленский, или молодые, недавно прибывшие сейсмографы — Наташа и Коля... Их было много, и все они разом поспешили сюда и несколько часов трудились отчаянно и упрямо.

По пояс окунаясь в ледяную, гиблую жижу, они старались подвести под трактор металлический трос. Сменившихся тут же вели к костру — растирали, переодевали в сухое.

Нет, стужа, союзница болота, не смогла погасить азарт и ярость людей.

Она давно таилась в кустарниках и распадках — накапливалась там, медленно густела и, окрепнув, обрушилась на людей. Она легла непроницаемо и тяжело. Но люди уже сделали свое. Трос был подведен. Взревели моторы. Четыре уцелевшие машины соединились и рванули одновременно.

Сгрудившись и почти не дыша, люди слушали темноту. Они были слепы. Только тени и шорохи двигались в ночи — одни только звуки: трудное дыхание моторов, скрежет буксующих гусениц, перезвон лопающихся льдин.
— Трос! Гляди, Коля, трос!

Это крикнула Наташа. Она захлебывалась, и голос ее звучал высоко и ломко.
— Глядите!

И тогда все увидели: между полыньей и угловатыми глыбами тракторов обозначилась тоненькая багровая полоска. Она пронизывала мглу, слабо дрожала, и все светлей и пронзительней становился ее цвет. Потом она побелела. Стремительно напряглась. И вдруг погасла.

Послышался низкий вибрирующий гул, словно лопнула басовая струна.
Несколько раз, накаляясь, рвался металлический трос: не выдерживал чудовищного напряжения. Люди решили: надо осветить местность кострами, расширить полынью взрывами.

Снова раздевались и лезли в воду разведчики. И потом второпях отогревались у костров. И опять шли на подмогу товарищам. А утром по рации было доложено Морозову:
«Ночью случилось небольшое ЧП. Провалился в болото трактор... Ничего! Вытащили! Профиль на заданном участке пройден. Идем дальше».

И опять острие карандаша проводит на карте штришок. Крохотный штришок — новый участок поиска, новые пути тюменских комсомольцев, пути героев сибирской нефти!

* * *
И вот опять я в кондинском таежном аэропорту! Тут все та же деловая дорожная суета — встречи и прощания... И мне пора прощаться. И пока на взлетном поле самолет прогревает моторы, я подхожу к фасаду — к знакомой, испещренной многими надписями стене.

К ней уже прикоснулось время: новые даты и имена пестрят над тесовым крылечком.

И неожиданно для себя я торопливо расписываюсь. И ставлю дату. Конечно, через день-другой подпись моя исчезнет, ее заменят новые имена. И все же я твердо знаю: теперь я тоже причастен к таежной нефти, приобщен к этим делам, заботам и судьбам.

Я все равно сюда вернусь. Теперь мне никуда не деться от тюменской земли. Когда-нибудь она приснится мне и позовет в дорогу, и я увижу снова эти пустынные пейзажи, эту нефть и этих людей. Непременно увижу!

...Стремительно и косо полетел горизонт за окном кабины — качнулся и ухнул вниз.

Там, внизу, словно карта на столе у Морозова, развернулась кондинская тайга — дымная, в частой сеточке рек и зыбких пятнах болот. Где-то там в этот час бредут изыскатели.

Застывают и вязнут в трясине и все равно упорно идут сквозь снег — молодые, влюбленные в эту суровую землю...

М. Демин

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи