Большой сухой сезон

Большой сухой сезон



Как раз в этих местах проходит линия, на которую нанизаны, как гигантские продолговатые бусы, Великие африканские озера. Даже на географических картах они выглядят заманчиво и притягательно-красиво. Алмазный глаз Укереве-Виктории охвачен озерами Альберт, Эдуард, Киву, Танганьика, Руква, Ньяса.

От озера Эдуард до Танганьики тянется горная цепь Конго-Нильского водораздела. Территорию этих гор занимают Республика Руанда и Королевство Бурунди, которые до недавнего времени находились под опекой Бельгии.

Первые серьезные сведения о Руанде и Бурунди принесли в Европу в конце XIX века немецкие колонисты, которым в результате дележа африканских территорий достались эти районы. Столица Бурунди Усумбура была немецким военным пунктом с одним офицером и полутора десятками солдат. А в наши дни эти же две небольшие страны Бельгия не в состоянии была удержать полками солдат, вооруженных самым современным оружием!

По территории этих двух стран и пролегал мой маршрут. Я начал путешествие в Усумбуру от озера Киву. Это озеро славится тем, что в его водах нет вездесущих крокодилов и в нем можно купаться. Неподалеку от Киву происходили извержения вулкана Карисимби. Говорят, тогда воды озера кипели, вся живность в нем вымирала. Суеверные крестьяне, рыбаки и пастухи бежали с насиженных мест в глубь континента. Юго-восточный берег Киву и до сих пор дымится испарениями: здесь воды покрыты пеленой какого-то нездорового, пропитанного серой тумана.

Дорога до Усумбуры идет по берегу реки Рузизи. Река эта рождается в Киву и впадает в Танганьику близ Усумбуры.

Когда мы отъехали от озера Киву километров на тридцать к югу, дорога вошла в ущелье. Вскоре шофер остановил машину, вышел из нее и поднялся на верхушку холма. Здесь он остановился, приложил рупором ладони ко рту и протяжно закричал. Откуда-то сверху, точно с небес, раздались один за другим мощные глухие удары.
— Все в порядке, — сказал шофер. — Можно ехать. Путь открыт.
Мы проскакивали километр за километром, а над головой вновь и вновь раздавались непонятные звуки. Дорога была узкой, со множеством поворотов, подъемов и спусков — на полотне, проложенном в ущельях, никак не могли разминуться две машины. А впереди, на взгорье, показалась встречная. Шофер, заметив мое повышенное молчаливое любопытство, сказал:
— Все нормально. Едем, как по графику...
Как раз на этом повороте я и увидел на краю крутого обрыва человека. Он колотил чем-то по бочке из-под бензина. Мы проскочили последнее ущелье, выбрались на широкий тракт и остановились. Тут-то я и расспросил об этой дороге.

На протяжении более чем тридцатикилометрового пути установлено одностороннее движение. А если в ущелье одновременно въедут машины с севера и с юга? Даже если они не столкнутся, им придется разъезжаться, давая задний ход. Как же отрегулировать нормальное, бесперебойное движение? Местные жители решили эту проблему умно и просто: с помощью тамтамов. Перед въездом и выездом из ущелья оборудованы наблюдательные пункты, если так можно назвать стоящих тут и там людей с большими барабанами или пустыми бочками, металлический звон которых в горах слышен еще более отчетливо, чем звук тамтама. Сторож при въезде знает, сколько машин движется навстречу, когда они тронулись в путь: ему об этом сообщили сигнальщики ударами тамтама. Крестьяне, нанятые для такой службы дорожным управлением, «читают» звук, хорошо отличая сигнал «путь свободен» от сигнала «в ущелье машина». Их разделяет пространство в несколько километров, но они отлично слышат друг друга. Сигнальщики, взобравшись на вершины гор, дежурят определенные часы.

Когда приходит новичок, остальные сигнальщики «приучаются» к его ударам. Даже на одном и том же барабане, пояснили мне, разные сигнальщики выбивают по-разному, хотя и «говорят» одно и то же. О начале работы извещает особый сигнал. При этом проверяют, все ли на месте, целы ли барабаны. В конце дня играют отбой.

Я готов был поехать по тому же пути обратно, но шофер убедил меня:
— Отложим до другого раза. Вам это не нужно, а наша машина может задержать движение: утром многие торопятся в Усумбуру. Слышите, тамтамы сообщают, что от Киву начался заезд целой колонны автомашин?

Легко сказать «слышите»! Я действительно слышал гул барабанов, но они для меня могли означать что угодно: например, что наступила пора перекура.

Мне хочется узнать еще какие-либо подробности этой оригинальной сигнализации:
— Ну, а если машины не появляются час, другой, третий? Что тогда делают сигнальщики? Они же могут забыться, заснуть от безделья.
— Нет, — оживляется шофер. — Они не скучают. Если нет машин, они начинают заниматься своими делами.
— Какими же?
— Сообщают друг другу деревенские новости.
— Вы не шутите?
— Что вы! Барабан — это же звуковая азбука. Кто живет в деревне, тот знает об этом. Вы не видели в наших деревнях «телефонов»? Это большие продолговатые барабаны, выдолбленные из спиленного дерева и обтянутые кожей. В нашей деревне такой «телефон» находится на площади около дома вождя, и специальный сигнальщик выбивает на барабане все его распоряжения. Сигналом можно всех жителей созвать на сходку.
— Может быть, народ идет на звук, не понимая его смысла, просто потому, что раз стучат в барабаны, то надо непременно идти к вождю?

— На пустой звук «телефона» в деревне никто не пойдет, — возражает мой собеседник. — Бывает, что на нем тренируются ребятишки, но на это никто не обращает внимания. Вот вы сказали, что на сходку народ можно собрать и голосом. А если люди в поле или в лесу, за несколько километров от деревни? А если нужно что-то сообщить в соседнюю деревню, до которой, допустим, километров пятнадцать? Тут поможет только тамтам.

Да, теперь и «чондо» — тамтам для сигнализации, и «гома» — небольшого размера барабан, обтянутый кожей, и сделанный из твердого красного дереза «улунду», и крохотные, будто изготовленные для детских утех, барабаны-погремушки казались мне знаками непонятной африканской азбуки.

В простом, порой обшарпанном, неказистом на вид барабане таится легенда, в нем — история народа. Старый барабан не подведет, не сфальшивит, он всегда даст верный звук.

В годы разгула работорговли тамтамы били сполох, оповещая о приближении вооруженных отрядов колонизаторов. Сигнал бедствия, поданный порой за десятки километров от деревни, быстро предупреждал население, которое незамедлительно покидало родные места и уходило в леса. И сейчас в независимых африканских странах тамтам не только веселит публику в праздничные дни, но и является верным помощником в трудовых буднях.

...Стоял август — месяц «большого сухого сезона», продолжающегося с июня по сентябрь. Жители Королевства Бурунди разбивают весь год на четыре отрезка времени: январь и февраль занимает «малый сухой сезон», март, апрель и май составляют «большой сезон дождей», с октября по декабрь длится «малый сезон дождей». В дни «большого сухого» сам бог велел совершать большие поездки. Это не то что в ливень, когда горные капризные дороги Бурунди напоминают подкрашенное тесто маниока в корыте африканской хозяйки, когда сносит мосты и переправы, когда одно лишь упоминание о поездке куда-либо может поставить вас в разряд людей с не совсем нормальной психикой.

Эвкалипты вдоль дороги прикидывались бедными: на их высоких стройных стволах болтаются лохмотья коры. Тонкие листочки выставили ребрышки под солнечные лучи. Словно нет никакой кроны — в воздухе видишь не листву, а брызги зелени. Голубой эвкалипт невысок, но выглядит ладно. Его голубые ветви стелются по горам Бурунди. Но эта горная лесистая страна не имеет своего строительного леса: он вырублен. Лес отступает с вершин, становится все реже, превращается в кустарник. Лучшие земли облюбованы западными плантаторами под участки хлопка, пиретрума, хины, бананов, чая, кофе. Они тормошат землю, трясут, как обессилевшего батрака, требуют все большего! Заметно лысеющие и выветривающиеся земли и послужили, надо думать, основой для возникновения теории об «умирающей земле Африки». Не хотят понять сторонники подобных «теорий», что в умирающую можно превратить любую самую плодородную землю!

Рядом с европейскими квадратиками на африканской земле соседствует иной мир, существует другая жизнь со своими законами и понятиями. Бурунди и Руанда — страны в основном пастушеские. Еще совсем недавно здесь вся жизнь регламентировалась законами убугабира — договора о пастушеской зависимости. Убугабир представлял собой сделку между владельцем и пастухом. Пастух имел только «право на молоко», как говорили в народе. Иными словами, крестьянин пас стадо и пользовался молоком, а распоряжался живностью хозяин. Да и феодал здесь почти не имеет пахотной земли, его положение в обществе определяется количеством скота и числом пастухов, стерегущих стада. Наемный пастух не знает, как держать мотыгу, как обработать грядку. Руки его привыкли к пастушескому посоху.

Четыре века просуществовал убугабир — система феодальной эксплуатации — и был ликвидирован только в 1955 году! Но феодальные отношения живы и по сей день.

Однажды я поинтересовался, сколько всего скота в Бурунди. Оказалось, по горным склонам этой страны бродит около полумиллиона коров, почти восемьсот тысяч коз и триста тысяч овец — это на два миллиона жителей, составляющих население Бурунди!

В Руанде к моменту провозглашения республики феодальные отношения сложились так, что большинством земли и скота владел народ батутси. После отречения короля от престола его землю и скот начали передавать бахуту — народности, составляющей более трех четвертей населения. На этой почве и возникла вражда между батутси и бахуту, усердно подогреваемая бельгийскими колонизаторами. Столкновения между ними не раз выливались в настоящие войны, тысячи батутси бежали в соседние страны. Между тем конфликт между батутси и бахуту вовсе не является неразрешимым. Существуют ведь в Руанде политические партии, в которые входят представители обеих национальностей. Они объединены одной целью — покончить с остатками колониального режима.

...Любопытство — словно невидимый внутренний мотор путешественника: он действует беспрерывно в любом климате, в любой сезон! И он не подвел меня, когда я направился к бурундийскому пастуху.

Пастух напомнил мне старого еврея со знаменитой картины Александра Иванова «Явление мессии народу»: согбенный, опирающийся на палку дрожащими руками. Не сводя глаз со стада, он низко-низко поклонился. Пастух, сын пастуха, внук и правнук пастухов, пасущий Стадо вместе со своим сыном-пастухом, — так можно представить его читателю. Он не знает своего имени и никак не мог понять, зачем мне понадобилось узнавать, сколько ему лет, — как будто он обязан запоминать всякие пустяки! Коровы и пастбища, пастбища и коровы — вот все, о чем он мог и о чем желал разговаривать.

Все казалось дивным: и сам этот пастух, весь наш разговор, вся природа, словно позирующая укрывшемуся где-то художнику. Горы с перелесками в ложбинах, узкие поймы: рек, воздух, пересыпанный солнечной пылью, стада коров, коз, овец — все погружено в дремоту. Горы как будто тормозят течение жизни, служат препятствием ее убыстренному бегу, как препятствуют они отаре овец, стремящейся преодолеть гребень и спуститься вниз к зеленеющей траве.

На горе справа горела трава. Огонь шел вверх, сваливая оранжевым лучом сухостойник воскового цвета.

Клыкастый жар подпиливал траву снизу, и она падала без сопротивления, без шума — падала навзничь, чтобы догореть, дотлеть на земле.

Кустарник погибал в этом огненном танце с треском, корчась. Плакали зеленые листья, напрасно взывая к озверевшему пламени. Какие-то доли секунды превращали цветущие растения в пригоршни пепла. Как змей истребления, зловеще ползал, извиваясь между обугленными кочками, грязновато-белый дымок.

Земля курилась, испуская последние вздохи: огонь оставлял за собой безжизненную пустыню. Земля не походила сама на себя — вместо нее огонь разостлал истрескавшуюся кожу старого слона.

— Кто поджег траву? — обратился я к пастуху.
— Пастухи, — спокойно ответил он.
— Зачем вы это делаете? Где же теперь пасти скот?
— Поэтому и поджигаем траву, что нужны пастбища. Старая трава никому не нужна, ее скот не ест. Если ее не уничтожить, она не даст росту молодой. В «большой сухой сезон» мы выжигаем все, что отжило. Готовимся к дождю. Тогда земля расцветет, вся эта черная гора покроется нежной травкой, на которую набросятся и коровы, и козы, и овцы.

Сын пастуха до этого момента не проронил ни слова и не двинулся. Я все время чувствовал на себе взгляд темных глаз с крупными белками, подчеркивающими их глубину и выразительность. Я обратился к нему и повторил те же вопросы, с которых начал разговор с его отцом.

— Меня зовут Жан. Я католик. Мне тринадцать лет. Четыре года я учился в католической миссии. Немножко умею читать по-французски. Наша фамилия Катирери. Отец этого не знает, потому что он стар и всю жизнь провел в поле. Да у него никто и не спрашивал никогда ни имени, ни фамилии. В деревне его зовут «Пастух, живущий у самого ручья». Наш домик на берегу Лувиронзы. В ней хорошая, вкусная вода. Мама моя дома с маленьким братишкой и двумя сестренками. А я помогаю отцу.

У нас десять коз, пять коров и шесть овец. Будет еще больше.

Семья Катирери — батутси. Тутси, как называют человека народности батутси, отличаются от своих соседей высоким ростом.

Их жилище, «мухима», по форме напоминает шалаш. Он кажется сделанным специально для того, чтобы его осматривали и хвалили. Снопы камыша, поставленные в круг и составляющие фундамент этого травяного строения, перевиты красочными поясами. Растущая трава, извиваясь, устремляется вверх между сухими стеблями и таким образом «припаивает» снопы, делая все основание прочным, не подверженным воздействию ветров и бурь. Под конусообразной соломенной крышей даже в большой сухой сезон прохладно. И мужчины в свободное время предпочитают сидеть там и попивать фруктовые настойки, которые так искусно изготовляются женщинами. Скот — единственное богатство и гордость пастуха. Без коров не обходится ни одно торжество в деревне. Перед «выступлением» коров моют, смазывают шерсть жиром, чтобы она блестела на солнце, полируют длинные рога. Тесемочка на голове держит несколько колокольчиков, а на шее широкое ожерелье. Каждую корову ведет пастух, держа ее за поводок или просто за рога. Я видел однажды такой праздник и в городе. Первыми вступили на площадь белые животные, за ними черные, коричневые, пятнистые. К рогам были привязаны национальные флажки. Коровы шли медленно, словно с водопоя. Зрители аплодировали и напевали песенку, в которой прославлялись достоинства коров.

...Вот и Усумбура, конец моего путешествия по «кофейному Клондайку», как называли колонизаторы Руанду и Бурунди.

Рыбацкая деревенька в прошлом, Усумбура ныне самый настоящий город с 50 тысячами жителей. Вдоль асфальтированных мостовых тянутся пальмовые аллеи и ряды лохматых африканских сосен, необычайно длинные иголки которых присвистывают при малейшем движении воздуха. Когда 1 июля 1962 года Руанда и Бурунди были освобождены от удушливой бельгийской опеки и стали независимыми государствами, Усумбура была объявлена столицей Королевства Бурунди, а столицей Республики Руанда суждено было стать городу Кигали с населением в 3 тысячи человек.

Я бывал здесь и раньше, видел Усумбуру — оплот кофейных монополий в Восточной Африке. Теперь я жадно вглядывался в лицо знакомого города, который только что вдохнул свежий воздух свободы, и искал в нем новые черты.

Прежде всего бросается в глаза то, что на правительственных постах, на ответственных должностях очень много молодежи. В Усумбуре я несколько раз беседовал с Мишелем

Мирекуно. Ему всего восемнадцать лет, но он возглавляет департамент одного министерства. Он активный член УПРОНА — партии единства и национального прогресса. Вот что он говорил мне:
«Независимость развязала нам руки. Теперь нам нужно как можно больше работать. Но колониальный режим не готовил нас к этому. Я, к примеру, окончил католическую школу, знаю наизусть все молитвы, справляю католические праздники. А стране не хватает врачей, учителей, агрономов, инженеров. Теперь многие юноши мечтают получить образование в Советском Союзе. Мы высоко уважаем вашу страну. Москва всегда поддерживала нашу борьбу за суверенитет. Бурунди хочет дружить с вашей страной — нам это необходимо».

Я вспомнил слова старого пастуха о нежной молодой травке, пробивающейся сквозь каменистую почву, когда на смену «сухому сезону» приходит благодатный дождь.

Н. Xоxлов, Фото автора

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи