Последний взрыв

Последний взрыв

Светлой памяти героического экипажа балтийской подводной лодки ,,С-3" и его мужественного командира капитан-лейтенанта Костромина посвящаю.

В декабре сорок первого меня ранило под Тихвином, и я попал в Кронштадтский госпиталь. Парни в нашей палате подобрались что надо: все добрые вояки, любители крепко просоленной шутки и хорошей морской подначки. Спустя день мы уже были на «ты», а через три дня знали все друг о друге. И только старшина первой статьи Андреев — «молчун», как окрестили его ребята, — за две недели десяти слов не сказал. И во сне молчал. И на перевязках, когда сестра задубелые бинты от раны отдирала, ни слова не промолвит. Морщится, губы кусает, а молчит.

Но однажды на обходе молчун вдруг заявил:

— Плохо лечите, доктор.

Никодим Авксентьич даже смутился:

— Рана у вас тяжелая. А на выписку поскорей, думаю, всем хочется.

— Мне «не хочется», мне надо.

Может, больше, чем другим, надо, — зло сказал Андреев.

Наш Никодим Авксентьич, которого мы побаивались за крутой нрав, поворошил ежик на голове и, словно виновато, промямлил:

— Я уж постараюсь, товарищ Андреев.

Обидел нас старшина. Ему надо, а нам?

Дня через три после того обхода все разъяснилось.

После обеда я заснул. Проснулся, гляжу — в палате гости: два командира. Сидят на табуретах возле койки старшины. На тумбочке — бумажный пакет, из него выглядывает румяное яблоко и торчит серебряный уголок шоколадной плитки.

Одного из гостей — худощавого, со строгим лицом комиссара подводников Зорина — я знал. Другой был мне незнаком.

— Командир бригады подлодок контр-адмирал Гром, — шепнул мне сосед.

Старшина волновался. Говорил быстро, сбивчиво. Лицо его было бледнее обычного, худые, в красных прожилках руки мяли и разглаживали ворсистую ткань одеяла.

— Война застала нас в Прибалтике, — рассказывал старшина. — Основные соединения кораблей вышли из гавани на морские просторы и вели ожесточенные бои с флотом противника. Наша лодка ремонтировалась. Весь день и всю ночь фашистские самолеты бомбили город.

Уж как мы работали! Дни и ночи. Спали по часу, по два прямо на палубе, у механизмов, да и то. когда валились с ног.

И все же сделать всего не смогли. Не успели. Стало известно: фашистские танки прорвались у Паланги и катят на город. Каждому ясно: оставаться на базе нельзя — с часу на час гитлеровцы закроют выход в море.

Командир базы распорядился: всем оставшимся в гавани кораблям, у которых исправны машины, прорываться на север — в Ригу и Таллин. Корабли, оказавшиеся не в строю, приказал уничтожить. Подорвать своими руками...

Матросы взорвали в доке эсминец и подводную лодку, пустили на дно бухты тральщик и два «морских охотника». Моряки плакали, когда губили свои корабли... Плакали и кляли фашистов. Боцман с эсминца перед тем, как бикфордов шнур поджечь, палубу целовал. Слезы по морщинам текут — не стирает. Однако сделали свое дело. Надводники в сухопутную оборону подались, а экипаж со взорванной подлодки перешел к нам.

Мы собрали дизеля, приняли боезапас для пушек, солярку. Торпед, однако, не грузили — аппараты все равно не действовали.

Хуже всего — лодка не могла погружаться. Электродвигатели подводного хода были разобраны и вместе со станцией погружения и всплытия погибли в разбомбленных цехах завода. В общем осталось от лодки одно название — «подводная».

Базу покидали за полночь, когда «юнкерсы» и «мессеры» немного угомонились.

Выбрались мы из порта и повернули на север. Командир приказал проложить курс на Таллин, распорядился дать полный ход.

Прошел час. Второй начался. Море не шелохнется. Ночь — чернее черного; только под самым бережком вода от зарева, словно кровь густая. В каждой водяной выбоинке перископы и мины мерещатся. Дизели стучат, что новые ходики.

Начало светать. С правого борта открылся маяк Ужава — три лесистые горушки, и между ними башенка белая. Штурман обрадовался: «До мыса рукой подать. Уж теперь-то...» И досказать не успел, командир как закричит: «Воздушная тревога!» Глядим, от берега самолет летит: мы его «рамой» окрестили. «Рама» сторонкой пошла. Комендоры у пушек аж пританцовывают. Однако командир стрелять не велит. С такой дистанции можем не попасть, а так, может, «рама» нас не заметила.

Глазастый фриц нам, на беду, попался. Получаса не прошло, как из-за горизонта показались торпедные катера.

Наши комендоры открыли огонь. Первый залп — недолет. Второй и третий — за катерами. Но уж четвертый пришелся впору. Один катер на куски развалился, еще два задымили, перестали стрелять. Ну, думаем, отобьемся.

Только разве управишься с этакой сворой! Их еще семь осталось. Вертятся, как блохи, с разных концов. У них и пушки скорострельные, и пулеметы, и торпеды. А у нас одно спасение — маневрировать.

Вот уж когда наш командир себя показал. То вправо, то влево лодку бросит, то застопорит ход, а то сразу как рванет с места...

Многих наших ребят фашисты покосили. Убьют комендора, ему на смену матросы и старшины из второго экипажа становятся — мотористы, электрики, трюмные.

Как ни бились мы, все же удалось одному фрицу к нам подобраться. Увидел я пузырчатые дорожки на воде, крикнул командиру: «Торпеды!» Но было поздно.

Взрывом меня оглушило и швырнуло на палубу. Когда очнулся, вскочил на ноги, снова вскарабкался на свое место сигнальщика. И вижу, корма лодки под водой, нос задрался кверху. Всех, кто находился на кормовой надстройке, взрывной волной снесло за борт. Пушка с обломанным стволом валяется поперек палубы. Дизели остановились, и ветер медленно разворачивает нас поперек волн.

Катера прекратили стрельбу. Видно, решили, что на нас снарядов не стоит тратить.

— Тепленьких хотят взять, — с ненавистью сказал командир.

Он покачнулся, обеими руками схватился за голову. Я подумал: «Сейчас упадет», — бросился к нему. Командир отстранил меня. С минуту он стоял, сгорбив плечи, покачиваясь из стороны в сторону. Потом приказал:

— Запросите центральный пост: как у них там?

Из центрального поста ответили: кормовые отсеки затоплены, люди в них погибли, лодка продержится на плаву еще от силы пять-восемь минут. Командир наклонился над люком и крикнул им вниз:

— Нужно продержаться четверть часа. Слышите? Четверть часа!

Из центрального поста не ответили. Командир опять пошатнулся. Щеки у него стали белее снега. Он рванул ворот кителя и снова крикнул:

— Четверть часа!.. Ясно?!

Снизу, наконец, отозвались. Я узнал голос механика:

— Есть четверть часа! Продержимся...

Командир приказал позвать старшего помощника.

Я не понимал, что он задумал, как можно продержаться, если у лодки оторвана корма, не работают помпы и море свободно вливается в отсеки через пробоины. Я вообще мало чего понимал: смотрел на близкий берег, на мечущиеся катера, на командира...

Старпом вылез из люка до пояса, дальше подниматься не стал. Он был перемазан в соляре, из полуоторванного рукава его кителя торчали рыжие клочья слежавшейся ваты.

— Как там? — командир ткнул пальцем в круг люка.

Старпом затряс головой.

— Говорите громче, не слышу.

Командир нагнулся к нему и почти криком повторил вопрос. Старпом махнул рукой.

— Плохо. Шесть человек осталось. Двое ранены. Вода быстро прибывает.

— Как запалы?

— Вставлены.

— Спички?

Старпом похлопал ладонью по нагрудному карману кителя.

— С матросами говорил?

— Они — как и мы.

— Ясно. По готовности доложите и ждите мою команду... — Командир помедлил. — Если я не смогу, он подаст, — и показал на меня.

Стояла тишина. Катера заглушили моторы и болтались на волнах в отдалении. Где-то на берегу пророкотал взрыв, и над холмами позади маяка поднялось черное пушистое облако. Изредка с катеров взлетали ракеты: красные, зеленые, белые.

Но вот фашисты не выдержали. От их группы отделились два катера. Они приближались, петляя по-заячьи, и по всему было видно, еще боялись нас. На мачте ближнего катера подняли сигнал.

Командир спросил:

—Чего они хотят?

Фашисты по международному своду сигналов требовали: «Сдавайтесь, иначе открываю огонь».

Командир пожевал губами, усмехнулся.

— Приятный разговор. Поднимите им: «Ваш сигнал не могу разобрать».

Я удивился. К чему тут разговоры? Но приказ... Готовлю флаги. А командир снова:

— И не спеши, старшина. Нам торопиться некуда...

Набрал я сигнал, поднял, а фрицы сейчас же в ответ: «Спустите свой флаг», и, конечно, опять: «Иначе открываю огонь».

В это время из люка показался старпом. Он сказал всего одно слово:
— Готовы.

Командир не ответил. Вытянул из кармана кожанки пачку «Беломора», щелкнул пальцем по донышку. Потом протянул пачку старпому. Тот грустно улыбнулся.

— Прежде не научился, а теперь уже вроде поздно... Впрочем давайте, — махнул он рукой и потянулся к пачке.

Командир прикурил и подал горящую спичку старпому. Они присели на корточки возле люка.

Когда папироса была выкурена, командир аккуратно затушил ее о подошву ботинка, хотел швырнуть за борт, но передумал, сунул в спичечный коробок.

— Другого выхода у нас нет, — сказал командир.

Старпом кивнул.

—Знаю... Разрешите идти?
—Иди, — сказал командир и отвернулся. Стал смотреть на море.

И снова мы с командиром остались вдвоем. Он молчал. Привалившись спиной к тумбе перископа, смотрел на болтавшиеся вдали катера. Но вот он пошевелился, что-то сказал мне. Я не расслышал, попросил повторить. Он показал рукой на восток.

Его зазубренный край уже поднялся над холмами, и все вокруг словно ожило. Сразу стало теплее.

Командир зажмурился. Мне показалось, что он застонал. Но спустя секунду я услышал его бесстрастный голос:

—Старшина, замените флаг на парадный.

Я уставился на него.

—Но для этого нужно спустить старый флаг, а фрицы подумают...

Он не дал мне закончить:
—Какое нам дело до них, — и приказал: — Заменяйте.

Я вынул из сигнальной ячейки новый флаг и пошел к флагштоку. Флаг был огромный, шелковый. Мы берегли его и поднимали только по праздникам.

Я спустил наш старый, разлохматившийся по краям флаг и стал привязывать к фалу новый. Командир крикнул:
—Неторопись, старшина!

Над берегом всходило солнце.

На торпедных катерах засуетились. Головной катер дал ход. Следом за ним двинулись еще три катера. У нас за кормой они разделились на пары и стали подходить к правому и левому бортам лодки.

На их мостиках и палубах была людно. Уже можно было разглядеть лица фашистских матросов.

Я посмотрел на командира. Он вытянулся, левую руку сунул в карман, правую — за борт кожанки.

Обернулся ко мне, словно мой взгляд почуял. Наши глаза встретились. Он покачал головой — дескать, «все в порядке» — и снова повернулся к фашистам.

Лодка вздрогнула, застонало железо. То причалили катера.

Командир взял руку под козырек и торжественно, как на утреннем подъеме флага, скомандовал:

—Военно-морской флаг поднять!

Я потянул за фал. У вершины флагштока ветер подхватил и рывком развернул полотнище. Словно белокрылая чайка, взметнулось оно над морем.

Немцы, хохоча, посыпали к нам на палубу. На мостике показался первый... Это был офицер. Он тяжело дышал, сизое, без кровинки лицо его было потно, ко лбу прилипли спутанные волосы. Гитлеровец что-то кричал.

Когда он поднялся над мостиком по пояс, командир шагнул ему навстречу и выбросил вперед руку с пистолетом. Но выстрела почему-то не последовало. Тогда командир размахнулся и что было сил швырнул пистолет в офицера. Тот всплеснул руками и, увлекая поднимавшихся следом за ним, полетел с трапа за борт.

Командир подскочил к люку и крикнул:

—Смерть фашистам! За Ро...

В глубине лодки ахнуло. Из люка вырвался раскаленный воздух и огонь. Палуба под моими ногами вспучилась, поднялась дыбом...

Старшина Андреев откинулся на подушку и провел ладонями по лицу, будто хотел стереть то страшное, что стояло сейчас перед его глазами.

Кто-то из раненых спросил тихо:
—А дальше?..
—Ничего не помню, — покачал головой Андреев. — Меня подобрали краснофлотцы-сигнальщики, их пост на маяке был. Они видели весь наш бой. Только один катер успел отскочить от лодки. Два разнесло в щепки, а третий так изуродовало, что гитлеровцы сами затопили его — видно, опасались, что могут подойти наши.
—Кроме вас, кто-нибудь еще спасся? — спросил комиссар.
—Нет. Все там остались. Их было пятьдесят семь. Я — пятьдесят восьмой...

Рисунки В. Немухина

 
# Вопрос-Ответ