Улыбка Путораны

Улыбка Путораны


Енисейские ночи в июле — если теплоход идет от Красноярска вниз — не похожи одна на другую.

Первая еще настоящая — черная.

Вторая белая. Без красок, без теней, она как неконтрастный черно-белый снимок дня.

Третья — золотая. Эффектный закат, а потом два часа ровным холодным пламенем горят вода и небо, разделенные черной полоской дальнего берега. И пахнет она вовсе не хвойно, как две первые, а нежно, по-луговому, как будто ландышево, но это цветет на берегах лиственница.

И вот четвертая ночь — в Дудинке. Заполярная, солнечная. Ровное молочно-голубое сияние енисейского разлива, сонное пение комаров и теплоходных гудков. Поют где-то в глубинах души струны хорошего настроения. Взят первый аккорд большого путешествия, которое нам предстоит совершить через Путорану.

Что же такое Путорана?

Горы. А для нас это еще и нетерпение. И немножко нежности, вкладываемой каждым из нас в это слово.

Зоолог Сыроечковский перед нашим отъездом сказал:
— Для нас Путорана — почти белое пятно. Если вы действительно собираетесь туда, я вам составлю программу наблюдений.
 
Мы самодеятельная экспедиция. Наша задача: съемка цветного видового фильма, зоологические наблюдения, прокладывание никем еще не пройденного маршрута.

Успех каждой экспедиции, по словам канадского полярника Стефансона, обратно пропорционален числу ее участников. Отказывали самым близким друзьям. Так нас стало четверо.

Штурман и кинооператор — это я. Катя — ассистент кинооператора. Кстиныч — зоолог и рыболов. Лева — механик и завхоз. Трое из нас инженеры-электрики. Лева — техник. Каждому чуть больше двадцати пяти.

...На енисейском теплоходе мы пожинаем лавры, отнюдь еще не заслуженные.

— В отпуск на север? — удивляются попутчики-норильчане.
— И даже в Путорану? Не боитесь? — Восхищенные взгляды.

Потом мы сидим на крыше вездехода геологов. Машина раскачивается, потому что стоит на платформе поезда. А поезд идет по тундре, в Норильск. От тундровых озерков веет холодком. В них плавают лепешки льда — один большой блин на все озеро. Реки распиливают свои сахарно-белые наледи. А когда поезд застывает у одиноких станционных домиков, нас томит жара. В полночь мы ходили в Норильске по горячему мягкому асфальту, а утром увидели речку Норилку. По ней тоже плыли зеленоватые льдины.

К Путоране мы хотели добраться на катере.

«Ледовая обстановка тяжелая. Восточный ветер прижимает льды к истоку Талой», — сообщили на рыбозавод плановику Ивану Марковичу.

— Вот так, землепроходцы, — сказал он нам,— сегодня катер не пойдет, ждать придется. Что? Своим ходом? Талую вам не одолеть! Там течение километров пятнадцать в час. Встречное. А на пороге и двадцать пять будет.

Мы собрали свои байдарки тут же, у рыбозавода. Иван Маркович только пожал плечами. Он хорошо знал, что такое Талая и Путорана. Но что такое нетерпение, он не знал.

Мутное половодье с шумом мчалось вровень с корнями леса. Здесь не было «прибережка», по которому можно пройти бечевой. Пронести байдарки тайгой невозможно... И все-таки мы двигались вверх по Талой. И прошли за двое суток двенадцать из восемнадцати ее сумасшедших километров!

Когда испытывают самолет в аэродинамической трубе, его закрепляют в несущемся воздушном потоке. То, что мы делали на Талой, напоминало эти испытания. Мы медленно продвигались речным коридором, подтягиваясь за прибрежные кусты. На воду рядом с байдаркой нельзя было смотреть — начинала кружиться голова.

Если вода отрывала байдарку от кустов, за пять минут мы теряли завоеванное часами.

Талая испытывала устои нашей романтики. Мне нравится в путешествиях вот это: кажется, что ничего нельзя сделать, стихия сильнее, но решение приходит вдруг и требует потом только крайнего напряжения физических и духовных сил.

Сильнее всех нас в этом «внутреннем поединке» оказался Кстиныч. Он умел быть счастливым в самые трудные минуты. Я знал Кстиныча как умного парня, философа и полиглота (он владеет, кажется, шестью европейскими языками). В минуты трудные открылся еще смельчак и острослов. Он сыпал шутками, блистал остроумием. И это будто помогало: байдарка «Хальмера» упрямо шла впереди. Под стать Кстинычу и его напарник. Еще совсем недавно Лева плохо представлял себе плавание на байдарке. Но он прошел армейскую школу и был уверен, что для солдат нет невозможных вещей. Два первых дня на порожистой речке сделали его хорошим байдарочником.

Наша с Катей байдарка носит нежное имя «Саламина». Течение мы преодолеваем труднее, сказывается, видимо, слабость нежных девичьих рук.

...Катер подобрал нас через двое суток, в полночь. По реке лед уже не шел. Западный ветер разметал его по озеру.

После порога, за очередным поворотом увиделась вспаханная ветром синь озера. Нас встретила сияющая улыбка Путораны — на востоке синели горы. Заполненные фиолетовым туманом ущелья фиордов звали к себе.

Это был самый щедрый и самый синий день.
Катер то быстро бежал, оставляя на взволнованной сини след спокойной воды, то едва полз через позванивающее нежно-зеленое ледяное поле. Над головой через все небо протянулись белые полосы «лыж» — предвестников хорошей погоды. И все приближалась, становилась рельефнее синяя стена плоскогорья. Уже различались «снежники» и зеленая полоса тайги у их подножья. И некрасивая речка Талая вспоминалась уже как что-то замечательное.

Потом катер вошел в фиорд озера Глубокого. Узкая щель фиорда была заполнена совсем другой синевой. Все спали в кубрике, но мне спать грешно — я кинооператор. И я стоял на бодрящем холодном ветерке. Как снять все это, чтобы волна синевы, заполнившая весь мир, хлынула на зрителя?..

Готовясь к съемке, я прочитал зимой все написанное в книгах о Путоране, чтобы заранее представить себе характер ее пейзажей. Я знал, что это плоскогорье вулканического происхождения и слои черного твердейшего диабаза чередуются в нем со слоями туфа. Знал, что крутые склоны фиордовых долин ступенчаты и хранят все лето снежники-перелетки.

Но не верилось, что все это существует уже миллионы лет. Мне казалось, что этот пейзаж создан природой только для XX века. Все ждалось, что среди этих плоских синих гор увидится вдруг арктический город, каким он представляется современным архитекторам. Что будут стекло и алюминий домов-башен, прозрачные ходы-галереи и прозрачный купол над центром города...

Вместо города в конце фиорда открылось зимовье — «рыболовная точка». Это был арктический вариант «рая». Неизгнанные и постаревшие, в нем жили «Адам и Ева».

— Не скучно вам здесь? — спросила Катя рыбака и его жену.
— Зачем скучно? — ответил рыбак. — Радио есть. Диккенса читаем. Зимой охотимся. Летом рыбачим.

От зимовья мы уходили уже на байдарках, дальше, в Путорану, против течения реки Муксун, затопившей лиственничную тайгу. Мы плыли по зеркальному разливу среди погруженных в воду Деревьев. Здесь начиналась настоящая работа для нашего зоолога.

К увлечению Кстиныча мы относимся иронически. Но он этим не смущен, такой уж человек. Основное его занятие в лаборатории — изучение эмиссионных свойств металлов. От электроники до галдящего птичьего грая — дистанция! Но для него все это — Природа. Он счастливый человек, сохранивший умение удивляться всему с восторгом ребенка, и природа для него как-то непостижимо едина.

Серая, под цвет прошлогодней травы, гагара плюхается с болотной кочки перед самым носом байдарки. Она разгоняется, оставляя пенный след, и взлетает. Красиво летит: длинная шея прогнута, изящное тело вытянуто. Для меня гагара — это только «красиво», и я жалею, что не успел ее снять в полете. А Кстиныч пристает к берегу и внимательно осматривает оставленное птицей гнездо. Там лежат два яйца в лужице воды. Гагара не может взлетать с земли и гнездится поближе к воде. Это наблюдение Кстиныч записывает в свой зоологический дневник.

Теперь низко, над самой водой, проносятся стайки уток и садятся у дальнего берега. Наш зоолог, что называется, «до зубов» вооружен. У него сильный морской бинокль, к «Зениту» привинчен «дальнобойный» объектив. Для него мало увидеть и сфотографировать, скажем, этих уток. Ему нужно установить еще, что это: турпаны, шилохвосты или чернети? Пролетные это птицы или местные?

На привалах мы почти не видим зоолога. Кстиныч бродит в кустах, ищет птичьи гнезда, следы оленей и хищников. У нас с Кстинычем интересы разные. Иногда мы не понимаем друг друга, но цель, как видно, у нас одна — больше узнать, больше запечатлеть, я — на кинопленке, он — в своем дневнике.

Полярная крачка позирует Кстинычу.

К ночи мы оба уже выбиваемся из сил. Но Кстиныч увидел на берегу полярных крачек, и я плетусь за ним. Ведь в другой раз не будет такого кадра — белая морская ласточка на алом фоне ночных облаков.
— Ты знаешь, — говорит Кстиныч, — крачка — птица полярного лета, полгода живет в Арктике, полгода — в Антарктиде. Ради незаходящего солнца она пролетает половину земного шара.

Однажды, взобравшись на высокое плато, мы сняли на кинопленку стадо оленей, укрывшихся там от комарья.

— Эффектный кинокадр? — похвалился я.
— Нет, научный материал, — отозвался Кстиныч.

Встреча с филином вызвала у нашего зоолога бурную радость. Это было почти открытие: никто из зоологов, кроме Кстиныча, не встречал филина в этих широтах. Он измучил нас рассуждениями, что филин «хорошо ложится» в общую концепцию, высказанную Сыроечковским. Что «фауну Путораны нужно относить скорее к таежной, чем к тундровой, несмотря на ее географическое положение в Заполярье».

Однако это действительно интересно: в закрытых от северных ветров долинах здесь свой, особый микроклимат. Поэтому и лиственницы здесь в обхват и травы цветут не тундровые, а наши — среднеширотные. А на Хантайке мы видели даже ящериц.

...Наши байдарки входили в узкие таинственные фиорды. Казалось, из замкнутой щели нет выхода, но мы знали, что за плоской горой будет новый фиорд, новые реки. Что нас ждет там?

Неожиданность! Без нее путешествие теряет прелесть.

— Его величество случай, вот кто режиссер твоего фильма, — сказал мне Кстиныч.

И он, как всегда, был прав.

На реке Кутарамакане нас подхватило бешеное течение. И уже поздно было поворачивать к берегу. Байдарки взметнулись на первый вал, такой большой, что они поместились на его скате во всю длину. Второй вал накрыл нашу «Саламину». Холодная вода ударила в грудь, перехватила дыхание. Мгновение растерянности стоило дорого — нас развернуло бортом к волне, подняло на вал и опрокинуло. Тут-то и приспело время Кстинычу сострить:
— Утопающие, хватайтесь за «Саламину»! — донеслось до нас сквозь шум ревущей воды. Его «Хальмера» металась на валах где-то рядом.

Катя держалась за корму, я — за нос. Мы спасали байдарку и привязанный к ней груз, байдарка спасала нас. И почти не оставалось надежды: порог растянулся на километры. Доктор Линдемап переплывший на байдарке Атлантику, продержался вот так же, как мы, целую ночь. Но это было у экватора!..

Выбросило нас через полчаса на галечную косу. Онемевшие ноги почувствовали землю. Потом Кстиныч и Лева подоспели на помощь. Все вместе мы вытащили байдарку. Странно, но замерзли мы только на берегу.

Пленка почти уже отснятого фильма, упакованная в резиновые мешочки, уцелела. Но кинокамера на четыре дня вышла из строя, пока не удалось высушить на солнце запотевшую изнутри оптику. Поэтому неожиданная встреча с людьми — второй непредусмотренный эпизод фильма — оказалась не снятой.

Ночью черный берег, как мелом, перечеркнула ракета.
Кто-то хотел привлечь наше внимание. Мы увидели белые палатки и темные человеческие фигурки. Подплыли к берегу.

Встретили нас бородатые парни, и с ними девушка — тоненькая светленькая, очкастенькая. Она в легком платье и босоножках Наряд — на радость комарам. Это были геологи и Наташа — их начальница. Они ведут геологическую съемку, и это не романтический поиск, а суровая каждодневность маршрутов. Для нас Путорана — праздничный торт для них — хлеб насущный. Кстати, и настоящим, собственной выпечки, теплым хлебом угощали нас в эту ночь геологи.

Розовой была крыша палатки над головой, нерешительный ветер приоткрывал полог, и тогда виделся густо, по-ночному синий уголок озера. Мы ощущали счастье. Счастье — ходить по земле и встречать геологов.

Бесшабашно веселым был геофизик Володя, чернобородый и синеглазый по-путорански. Он рассказывал, похохатывая:
— Тут к нам медведица наведалась с пестунчиком. До сахара не добрались, зато мыло слопали, семнадцать кусков. С досады мы на них потом и бутылку спирта списали.

А Наташа курила одну за другой жесткие мужские папиросы. Без очков серые глаза ее были строги и умны. Геологи нежно и дружески называли ее Тасей...

Утром геологи уходили «в маршрут». Стучала моторка. Одетая уже в штормовой, не проницаемый для комаров костюм, Наташа махала нам рукой. А мы тоже собирались уходить дальше, по озеру Хантайскому. И думалось: не успели вот даже узнать друг друга, но почему-то так хорошо смотреть вслед уходящей в солнечный утренний блеск моторке.

Мы шли с попутным ветром. Упружились паруса, накатывала кормовая волна, длинная и зеленая, совсем морская. Впереди берег еще невидим, и было похоже, что мы уходим в открытое море.

«Каждый должен переплыть море страха своего» — это слова из песни о лодочнике. Вспоминая их, я вспоминаю пороги Хантайки.

И вот ведь кажется, не рискуй, пронеси байдарку берегом, полюбуйся кипящим в ущелье белоснежным потоком и плыви себе дальше — и ничего не изменится. Но тогда море страха останется непереплытым, и ты, сидя на «пляже», с тоской будешь думать о дальнем береге, куда выходит только смелый человек.

Красота и жуть порога. Черные диабазовые стены ущелья, синяя гладь водослива у его входа и бледно-зеленая, кипящая смесь воды и воздуха. До самых черных камней дна клубилась эта бледно-зеленая смесь. Будет ли она вообще держать байдарку? Мы медленно кружились на водоворотах, всматриваясь в синий ад.

— Ну и как, Кстиныч?
— Думаю проходить.

Отговаривать его — бесполезное занятие. Любое дело он доводит до конца.

— Впрочем, как решит Лева, — спохватывается Кстиныч.
— Пойдем! Ты только снимай все на кинопленку, покажешь моей бабушке, если утону, — говорит Лева мне.

Для этой своей златокудрой «бабушки» он засушивает между страницами книги путоранские цветы...

Что это было! Я просматриваю теперь по кадрикам отснятую тогда кинопленку. Все длилось только пятнадцать секунд. Но как их швыряло, крутило! Вода накрывала гребцов с головой. Их опрокинуло бы, если бы не Левин энергичный гребок. Один-единственный. Этот гребок занимает шесть кадриков — четверть секунды!

Потом мы обнимали своих мокрых «хальмеронавтов» на берегу. А через минуту Кстиныч уже лихорадочно ладил спиннинг. В подпорожице, в просвеченной солнцем глуби, плескался большой таймень. Кстиныч знаками прогнал нас прочь и позвал только минут через двадцать, когда уже вытаскивал багорчиком метровой длины рыбину.

А свое «море страха» я переплыл только на следующем пороге. Иногда теперь мне снятся пороги, похожее на башню, и я просыпаюсь утром с чувством обновленья и счастья. Счастья оттого, что в моей жизни были пороги. И еще будут, потому что бывают они не только на реках.

Поздней осенью мы пришли в институт географии к Сыроечковскому, только что возвратившемуся из экспедиции на Нижнюю Тунгуску. Мы принесли ему отчет о наблюдениях, много фотографий и показали фильм «В фиордах Путораны», получивший диплом II степени на смотре кинолюбителей.

Евгений Евгеньевич разложил на столе снимки, подробно расспрашивал нашего зоолога.
— Что вы можете сказать о численности водоплавающей птицы? Немногочисленна? Так и следовало ожидать.

— Да, слабая кормовая база, — авторитетно подтвердил Кстиныч. — Озера глубокие и холодные, мало водной растительности...
— Филин? Вот это интересно! — сказал Сыроечковский, просматривая дневник зоолога.

Тут же, у стола, Кстиныч разрешил давно мучивший его вопрос. Он показал снимок большого гнезда в кроне лиственницы. Чье оно? Кстиныч долго сидел у этого гнезда, но хозяин так и не явился.

Оказалось, что это гнездо орлана-белохвоста, очень редкой для Путораны птицы.

Евгений Евгеньевич отобрал часть снимков и сказал:
— Используем ваш материал в статье о птицах севера Средней Сибири. Не возражаете?

Еще бы? Конечно, мы не возражали. Это было для нас неожиданной наградой.
— Уменьшаем разрыв между зоологией и электроникой, — сказал Кстиныч.

Это была, разумеется, шутка. Но между тем в ней скрыта крупица правды. На измерительном стенде Кстиныча в лаборатории висит теперь фотография путоранской птички галстучника — память о его небольшом вкладе в зоологию.

 
# Вопрос-Ответ