Трампеадор

Трампеадор

1111

В этом номере мы продолжаем публикацию глав из документальной приключенческой повести итальянского журналиста Антонио Арлетти «Трампеадор».

...Вниз по Колъо Н'Куре плывут двое путешественников, решивших пересечь на каноэ безлюдные районы аргентинской пампы. Бурная река стекает с горных склонов Патагонских Кордильер и мчится сквозь скалы, через пороги и гроты. Путешественники с трудом спасаются от гибельных скал Ведьмина водопада, охотятся на лис, нутрий, зайцев; встречаются с нанду — «страусом» Южной Америки. Наконец перед ними новая река — Рио-Лимай...

О том, какие приключения ждут Франческо-трампеадора и его спутника — итальянского журналиста Антонио, вы узнаете из публикуемого отрывка.

Новая река

Встреча двух рек прошла без особых эмоций. Вскоре стало ясно, что нам не грозит никакая опасность. Реки обнялись радушно, но не слишком крепко. Легкий всплеск, негромкий шум прибоя, хлопки волн — все скромно, без помпезности и грохота. Даже скалы, громоздившиеся на правом берегу новой реки Рио-Лимай, не смогли причинить нам серьезных неприятностей. Зажатая меж скал вода бурлила и пенилась, словно в гигантском котле. Нам чертовски «везло» — мы угодили в этот котел и приняли водяную баню. Но наши страхи оказались преувеличенными. Снова прыгать с высоты нам не пришлось. Точно желая высказать свою добрую волю, воды реки потекли куда медленнее. Они были прозрачными и холодными.

Когда высоко в небе взошло солнце, мы подплыли к излучине и увидели, что между берегами реки протянут стальной канат для парома. Справа, у самой воды, прилепились два маленьких деревянных дома, слева — четыре хижины из веток и глины.

И хотя Пасо-Лимай лишь отдаленно напоминал селение, мы были счастливы. Причин для этого было достаточно: нам удалось без трагических инцидентов проскочить в самую опасную из рек, и мы, наконец, сумеем достать муку. Наши запасы муки кончились пять дней назад, и все это время мы обходились галетами. С тоской вспоминали мы об испеченных в золе лепешках и розовеющих на медленном огне блинчиках...

Обследуя окрестности, мы наткнулись на здешнего метеоролога. Он мирно удил рыбу под строгим наблюдением гелиометра, дождемера и еще каких-то странных приборов, заполнивших крохотную площадку у реки. Это было его «семейство».

Метеоролог поверил, что мы добрались сюда по реке, и лишь спросил:

— А Ведьмин водопад?..
Значит, тот коварный водопад носил столь неуютное название!
— Полным ходом пронеслись на каноэ.

Старик хитро улыбнулся: его, мол, не проведешь.

Он оказался симпатичным человеком, но муки у него не было. Мы посидели с ним немного, расспросили о местах, которые нам предстояло пересечь. Он рассказал все, что знал, не забывая следить за двумя тоненькими удочками с нейлоновой леской. В дополнение старик прочел лекцию по ихтиологии. Он объяснил, что наш обычный ужин состоял не из лосося, как мы думали, а из радужной форели. Уточнение, понятно, нисколько не повлияло на наш аппетит, но отныне это чудесное блюдо называлось у нас не «филе лосося с гарниром из икры вышеуказанной рыбы», а «филе радужное с гарниром из золотистых икринок».

Старик посоветовал нам устроиться в его хижине и не отправляться в путь, пока мы не запасемся мукой, тем более что почтовый грузовик прибудет самое позднее через два-три дня.

Но, уверовав в фортуну, которая до сих пор была к нам благосклонна, подгоняемые к гому же охотничьей лихорадкой, мы снова оседлали реку в тот самый момент, когда страстный рыболов нехотя отправился проверять свои приборы.

Мы плыли весь этот день и половину следующего. Река Лимай, похоже, решила сдержать все свои торжественные обещания, которые она дала нам при первой встрече. Вежливая и даже сердечная, она лишь изредка нервно подергивалась, но тут же успокаивалась. Обычно это случалось в узких проходах, усыпанных белыми пенистыми барашками. Но теперь это нас не пугало — ведь мы были уже опытными и закаленными ветеранами пампы.

Голод и «стальные поросята»

С явной неохотой горы уступали место плоскогорьям. Остроконечные, зубчатые вершины предгорий Кордильер сменились почти круглыми холмами, открытыми ветрам. Угрюмые скалы отступили перед странными, причудливыми сооружениями из камня и осадочных пород, подточенных дождями и ветрами, похожими на полуразрушенные замки.

С каждым днем становилось все теплее, но солнце заключило союз со своим надоедливым приятелем — ветром. Прежде путь ему преграждали высокие горы, а теперь ветер неудержимо рвался к реке, сметая на пути все препятствия.

Сильнейшие его порывы обдавали нас пылью, выстреливали в лицо сухими веточками и камешками. Мы мчались к палатке и герметически закупоривались в спальных мешках. В такие часы невозможно ни варить обед на открытом воздухе, ни делать что-либо.

Завыванье ветра, проникающие даже в закупоренную палатку песчинки — все это делает вас раздражительным, готовым взорваться по любому поводу.

Злобный и неумолимый ветер. Он наделен силой гиганта и хитростью лисы. В одно мгновение он настигает вас в чахлом кустарнике, где вы пытаетесь от него спрятаться, тут же начинает хлестать по щекам, дергать за волосы. В конце концов он лишает вас последних остатков благоразумия, и вы выбегаете на открытое место, чтобы померяться силами с мучителем. Нередко этот поединок бывает не на жизнь, а на смерть.

Вы полностью в руках ветра, он тащит вас, как хочет и куда хочет; сто раз подряд заставляет кружиться на месте, безжалостно хохочет за спиной. Потом вдруг лицемерно предложит мир, утихнет на время, а когда вы перестанете бороться, задушит новыми пригоршнями песка. Впрочем, нас еще подстерегала и другая беда.

Прикончив последнюю соленую рыбину, мы перебивались фасолью да чечевицей, а затем сели на голодную диету. Целую неделю рыскали у берега в поисках пищи. Мы уже решили было отведать лисьего мяса, по вкусу очень напоминающего собачье, когда нам попалось другое животное, мясо которого чуть более съедобно. Это был броненосец; мы его сразу же окрестили чуть фамильярно и чуть насмешливо — «волосач».

Броненосец относится к семейству армадиллов: по своим повадкам он очень похож на крота. Только «крот» этот весит целых четыре-пять килограммов, и спина его покрыта крепким панцирем. Он никогда не отходит далеко от своей норы и прячется в нее при малейшей опасности. Если ему не удается скрыться в норе, броненосец спасается бегством или же свертывается в шар, окованный в броню, недоступную даже
 
нашим палкам. Если же он успевает добраться до узкой, неглубокой норы, вытащить его оттуда нелегко. Часто удается схватить его за хвост, но пояса крепкого панциря застревают между стенками норы. Чем яростнее вы тянете, тем сильнее раздувается броненосец, упорно не желающий вылезать из норы.

Но этот дьявол Франческо и тут придумал способ, как одолеть броненосца: он пощекотал ему брюшко веточкой; бедный «волосач» мгновенно сжался, и тут Франческо вытащил его.

Вареное мясо броненосца отдаленно напоминает по вкусу мясо поросенка, но, чтобы обнаружить сходство, надо быть очень и очень голодным.

Наверно, при виде зажаренного броненосца скелеты гигантских армадиллов третичного периода (кайнозойской эры), погребенные в пустынях Патагонии, дрожа от негодования, посылали нам проклятье.

Да здравствует охота!

И вот снова наступило чудесное время. Охота возобновилась, и наше меню украсили разнообразные блюда — правда, только мясные.

Все чаще посреди реки встречались большие, удлиненной формы острова с богатой растительностью. На этих островах водилось множество зайцев, птиц, и симпатичных зверюшек-грызунов. Они значительно больше белки, но столь же быстры и грациозны. Живут они в густых зарослях ежевики. Робкие и пугливые, они в ясные дни греются на солнышке возле своих, норок.

Но достаточно было орлу появиться высоко в небе, как они с писком бросались в заросли, испещренные-узенькими тропками, очень похожими на переулки средневекового города. К счастью для маленьких, грызунов, их шкурки не интересовали Франческо, а меня — их мясо. В часы отдыха мы любили наблюдать вблизи одну из маленьких колоний этих удивительно смешных зверьков.

В тех же местах часто попадалась з капканы дикая: кошка — оцелот. У нее, небольшого по размерам хищника, пятнистая, как у ягуара, шкура. Мех дикой кошки ценится сравнительно дорого, и на пушных аукционах его выдают за мех ягуара, леопарда и других, животных с экзотическими названиями.

С каждым днем мы встречали все больше разных: птиц, особенно водоплавающих. Ложе реки стало шире — птицам было полное раздолье на песчаных и каменистых отмелях. Здесь они бесконечно долгими часами делились своими птичьими новостями.

«Mucho movimiento»

После целой недели замечательных солнечных дней я удивился, когда, проснувшись утром, увидел снег. Сияние солнца — и блеск первого снега! «Должно быть, он шел всю ночь», — подумал я и снова забрался с головой в мешок, лелея надежду поспать еще немного, но безжалостный Франческо стал меня довольно внушительно встряхивать, что-то бормоча себе под нос.

То, что я принял за слой снега, оказалось... стаей лебедей. Ночью на реку возле палатки опустилась белоснежная стая, а сейчас в нескольких шагах от нас это многочисленное племя, ничуть не встревоженное одинокой палаткой, лениво пробуждалось от сна.

Вначале глухое бормотанье, неторопливое потягиванье и похлопыванье крыльями. Затем радостные восклицания, не смолкавшие, даже когда лебеди тщательно чистили клювом каждое перышко. И, наконец, хриплые, зовущие крики, громогласные ссоры, сердитые шлепки, сцены ревности, нежное воркованье. Малыши гонялись друг за другом, дрались прямо на глазах у родителей. Одни папы и мамы призывали своих чад к порядку, сердито ударяя их клювом, другие сохраняли олимпийское спокойствие.

Мирное племя красавцев лебедей готовилось встретить еще один чудесный солнечный день в заботах о хлебе насущном, не подозревая, что их ждет «варфоломеевская ночь». По словам Франческо, лучшей приманки, чем мясо лебедей, не сыскать. Его острый запах будет еще издали приятно щекотать ноздри больших и малых хищников, заманивая их в капканы. Мне не улыбалась перспектива с раннего утра приступить к истреблению ни в чем не повинных птиц. Но то, что я безропотно подчинился, свидетельствовало о моей быстрой эволюции. Кочевая жизнь постепенно пробудила и во мне охотничьи повадки.

Каноэ змейкой скользило по воде. Стараясь остаться незамеченными, мы зашли лебедям в тыл, чтобы течение само принесло к нам подстреленных птиц...

Днем мы положили у каждого ил двенадцати капканов по куску лебединого мяса. Ночью, как обычно, я заснул крепким сном; Франческо же спал мало и очень чутко. Ему не терпелось проверить, кто попался на аппетитную приманку. Уже засветло он разбудил меня и принялся допрашивать, не слышал ли я ночью шум. Я ответил, что ничего такого не слышал. Мне снились одни и те же сны — река, пороги, водный слалом на крутых водопадах, страшные, свирепые рыбы. Я дрожал от ужаса в тесном спальном мешке, но не просыпался.

Франческо же не терял попусту времени на сновиденья, и слышал, что делалось вокруг. Пока я готовил завтрак, он беспрестанно повторял, что этой ночью было «mucho movi-miento» (Mucho movimiento—много шума, движения (исп.).).
Не прожевав как следует последний кусок, мы двинулись в путь. Шесть серых лисиц, две дикие кошки, одна красная лиса — одним словом, полнейший успех, если бы... не исчезновение одного из капканов.

«Вот почему Франческо утром говорил о «mucho movimiento», i — сообразил я.

Согнутые и сломанные кусты, комья земли, следы могучих лап — после долгого изучения Франческо определил, что пума вырвалась и уволокла впившийся ей в ногу капкан.

А ведь ее-то мы и не звали!

...Франческо, установивший, что это был самец и что угодил он в капкан левой задней ногой, отдал приказ начать преследование. Теперь мы имели достаточно данных, чтобы отличить «нашу» пуму от остальных, если, только они пожелают с нами встретиться.

Франческо шагал вперед, не отрывая глаз от земли, я плелся в арьергарде. Время от времени Франческо нагибался, чтобы рассмотреть еле заметный след или сломанную ветку. Окинув местность орлиным взглядом, он снова устремлялся вперед. Он казался мне стрелкой компаса, которую таинственные магнитные поля упорно стремятся отклонить к северу. Несколько колебаний, — и вот уже стрелка опять показывает точное направление. Чтобы отыскать его, Франческо было достаточно упавшей сухой ветки или перевернутого камня. На ровном месте можно было различить и оставленный капканом след — длинную и четкую «запятую».

Развороченный глиняный холмик, отпечатки когтей на песке и подушечек пальцев на мокрой земле. Ясно было, что мы напали на след беглянки; возможно, этим же путем голодная пума подбиралась ночью к приманке.

Ложе речушки постепенно уходило вверх, устремляясь к нависшим над маленькой долиной скалам. Франческо уверял меня, что пума живет именно в этих скалах. Он даже предполагал, что в долине пума обычно охотилась, а на скалах отдыхала после сытного обеда. В жаркие часы мы не раз видели, как на подобных скалистых террасах, недоступных для наших ружей, пумы безмятежно грелись на солнце. Должно быть, «свои» террасы они считали прекрасным местом отдыха и одновременно идеальным наблюдательным пунктом.

Уже-три часа, как мы рыскаем по кустам и берегу реки. Острые камешки больно ранят ноги, и мне кажется, будто я шагаю босиком. Русло реки становилось все уже; с двух сторон стеной вздымались крутые скалы. На вершинах скал можно было разглядеть примитивные гнезда хищных птиц, придававших ущелью особенно мрачный вид. Угрюмые, неподвижные, похожие на мумий орлы и коршуны бдительно охраняли своих детенышей.

Меньше всего мы предполагали, что встретимся с пумой лицом к лицу прямо на берегу реки. Франческо уже хотел угостить ее свинцом, как вдруг опустил ружье.

Пума, приготовившаяся было к прыжку, в последний миг передумала и рванулась назад, пытаясь освободиться, но невысокая скала упорно ее не отпускала. Бедная пума снова угодила в ловушку, и на этот раз без всякой надежды на спасение. То, что не смог сделать капкан, удалось цепочке. Заскочив в расщелину, цепочка после каждого отчаянного рывка пумы еще крепче застревала в узенькой щели, намертво пригвоздив пленницу к скале.

Случись это в самом начале погони, пуме, возможно, и удалось бы вырваться на свободу, оставив в капкане кусок лапы. А теперь, даже увидев нас, обессилевший зверь не в силах был сражаться, чтобы в последнем яростном порыве обрести свободу.

Медленно и осторожно мы двинулись вперед. Пума бешено металась, корчилась, рычала, падала на бок, бросалась на нас, пытаясь сдернуть свободными лапами капкан, но тот держал ее мертвой хваткой.

...Грохот двух выстрелов слился воедино. Эхо помчалось вдаль. Но крутые стены ущелья сжали эхо в своих каменных ручищах и мгновенно задушили его...

«Проблема штанов»

Мы сейчас находились в районе, где за год выпадает ничтожно малое количество осадков. Если и скрывается солнце, то не в облаках, а в плотной завесе из мельчайших пылинок. На закате это пылевое облако отливает золотом. Солнце из-за «кулис» показывает световые эффекты; оно демонстрирует поистине виртуозное мастерство оптических фокусов.

К этому добавлялось молчание пустыни, безбрежные горизонты, поглотившие нас, ночевки под голубым небом пампы. Наша бедность приобретала здесь величие, свобода — необычную значимость. Но к трудностям с мукой прибавилась сложнейшая проблема, которую стоит изложить для тех, кто учится на заочных охотничьих курсах. Речь идет о так называемой «проблеме штанов», теме многих наших бесед и разговоров.

Как и Франческо, я отправился в путешествие, захватив двое штанов. Одни составляли неотъемлемую часть моей каждодневной одежды, другие я хранил про запас. Быстрота, с какой изнашивается эта существенная принадлежность костюма, воистину поразительна. Хотя мои штаны были из прочнейшей ткани, колючки и кусты превратили их в лохмотья.

Зная, однако, что заменить их пока нельзя, я всячески старался продлить им жизнь. Почти каждое утро после завтрака я приступал к починке: аккуратно прошивал их толстой иглой, чтобы предстать перед «нашими» пумами, зайцами и лисами в мало-мальски достойном виде. Заплаты, наложенные с величайшей тщательностью и старанием, не посрамили бы любую портниху. И все же моя мечта сберечь штаны до половины пути разбилась вдребезги в поединке с «вонючкой».

Когда она попалась в капкан, я подошел, чтобы вынуть ее. Зная, что, защищаясь, «вонючка» могла обдать меня зловонной жидкостью, я предусмотрительно остановился на безопасном расстоянии. Передние ноги и мордочка «вонючки» были крепко схвачены капканом, и она не подавала никаких признаков жизни. «Раз зверек лежит неподвижно — значит он мертв», — решил я. Смело приблизившись, я протянул руки. Внезапно «вонючка» подскочила, с акробатической ловкостью извернулась и «обстреляла» меня.

...В лагерь я вернулся в одних трусах, неся штаны на длинной палке, — от них исходило невыносимое зловоние. Попытка отмыть штаны мылом и затем прополоскать, привязав их к корме лодки проволокой, потерпела жесточайшее фиаско. До сих пор этот способ мытья нашей одежды давал превосходные результаты. По совету Франческо я закопал штаны на целых два дня в землю, но успеха так и не добился. Пришлось их выбросить.

С того раза маленькая «вонючка» не раз попадала в наши капканы. Грациозная, с тонкой нежной шерсткой, она удивляет своим большим пушистым хвостом. Вдоль спины у этого симпатичного зверька тянется белая полоса. Черные живые глазки, укоризненный, грустный взгляд, умная и печальная мордочка.

Ее единственная защита — смрадная жидкость.

...После встречи с «вонючкой» «проблема штанов» встала перед нами во всей сложности. Нужно было срочно попасть в селение, чтобы не пришлось преследовать животных в одних трусах.

(Окончание в № 11)

Перевод с итальянского Л. Вершинина

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи