Горы

Горы


Кабардинская АССР, Ущелье реки Чегем

Человека, впервые попавшего в горы, долго еще будет вводить в заблуждение оптический обман: далекое может оказаться близким, а близкое далеким.

I

Дороги, дороги... Когда едешь на машине, то кажется, что одно неосторожное движение руки, и... машина свалится в пропасть. Близость опасности мешает впитывать то, что видишь. Ждешь, чтобы скорей прибыть на место. ...Шагая пешком, обнаруживаешь, что дорога достаточно широка, чтобы разойтись, и если что и случится, то все зависит от тебя и твоей зоркости. А раз все зависит от тебя самого, начинаешь понемногу вживаться в то, что тебя окружает, если и не вживаться, то хоть замечать, одним словом — не опасаться, а жить.

Орлы кругами ходят внизу. Дороги по горам вьются спиралью. Тот кто идет прямо, быстро выдыхается.

...Касарская теснина. Ардон, еще более яростный и непримиримый, чем Терек, словно напитанный слепой злобой, все на своем пути смывающий, казалось, пробил в скалах сперва себе ложе, а затем раздвинул это ложе до ущелья. Здесь можно только пройти, но жить гремящий перекатывающий камни Ардон никому не даст.

Вниз можно смотреть, если только подползешь к отвесу. В одном пролете ущелье сужается. Старая дорога заросла травой, рядом в обход дороги пробили в скале тоннель, где всегда стоит ночь, сырость и блестит невысыхающая грязь, пахнущая навозом.

Там, внизу, где перекатывает камни Ардон, вросли валуны, в плешины которых вцепились корнями низкорослые кривоствольные сосны. Снизу тянет обжигающим холодом.

То светлеет, то темнеет, но никогда не светлеет настолько, чтобы прорезалась улыбка: когда светлеет, то Ардон, кажется, еще злобнее громыхает. Сторожевые башни — закоченевшие часовые. В таких ущельях говорили:

—Пронеси, господи!

Тут даже Тимур, решивший во что бы то ни стало, перевалив хребет, войти в долину и завоевать весь мир, велел трубить отбой.

Отступление без сражения.

...Плачущие скалы слоистые, точно облитые варом, и обрываются слезы, капля за каплей, капли дробятся на водяную пыльцу, образующую радуги.

Здесь подземная жизнь пробивается слезами наружу.

А сияющие вдали снеговые вершины — обиталище венной мерзлоты — кажутся жизнью по сравнению с этим нагромождением скал, кипящей воды в ночной полутьме ущелья.

II

Вдруг нас облепили мухи, да такие, что норовят лезть прямо в глаза. Горы стали как бы сглаживаться. Вдруг открылась долина, зеленая, облитая сквозным солнцем. Даже река как-то замедлила бег, присмирела.

А выше мы увидели сбившуюся отару овец.

...Селение Нар. Здесь родился Коста Хетагуров, поэт, революционер-демократ.

Когда выходишь из тесной сакли, в которой родился Коста, то видишь внизу веселую речку с блестящей, вспыхивающей на солнце свежей пеной, веселые, как бы ровно подстриженные зеленые склоны, и вдали и близко излучающие здоровье снеговые вершины.

«И, смутно на эту картину взирая,

Познал он впервые любовь и печаль», — писал Коста.

Любовь и печаль... Полюбив, мы уже боимся потерь. Боимся потерь... вместо того чтобы купаться в солнце, пока оно не закатилось.

...Встречают черноголовые черноглазые дети и кричат:

—Турист, привет!

—Дай конфет!

Пришлось запастись леденцами. Непредвиденный багаж, который, впрочем, не в тягость.

Они ждут от нас гостинцев, как от гостей.

В самом деле, что это за гости, которые никого ничем не могут обрадовать?

III

Горы я видел и прежде — горы курортного Черноморья. С пляжа, где люди оценивающе разглядывали друг друга, словно ставили свои тела на весы, горы казались отстраненными, бутафорскими.

И сейчас, когда я разглядывал горы из щели бойниц сторожевой башни, на которую мы вскарабкались, горы, как и прежде, казались отстраненными. Своей громадностью горы поражали воображение, но выглядели все же увеличением того, что я уже встречал, о чем читал. Это были знакомые полотна, пусть живые, но все же картины, как бы вставленные в рамы картины.

Для меня чего-то в горах не хватало, что одухотворяло бы, очеловечивало бы это нагромождение скал. Глаз невольно разыскивал для отдыха солнечные полянки.

И мы словно очутились дома, когда, войдя на гору, вдруг обнаружили себя в сосняке, в кустах, в которых нашли наши, средней русской возвышенности, грибы, нашу землянику, уже затвердевшую, запекшуюся на солнце в сладкую корочку, нашли груду ореховой скорлупы, нащелканной нашей белкой.

IV

Сакля, прикрепленная к сторожевой башне рода Гагиев.

Подступают громадные горы, и все, чтобы выдержать натиск гор, кажется, должно быть громадным, равносильным горам.

Шустрые свиньи бегают как собачата. Низкорослые коровы. Приземистые лошади.

V

...Макушка башни отвалилась, стена растрескалась, и вал с глазницами бойниц в метинах, выщербленный.

Напротив другая башня, с останками развалившейся крепости.

И крепость, и башни, оцарапанные пулями, и напластованные горы, казалось, хранили в своей замурованной тишине какую-то тайну.

Невольно ждешь, что камни оживут, наконец, от накопленной веками боли и раскроют то, чего еще никто не знает.

Но, посеченные свинцом, камни молчат, как надгробные памятники.

...Старик Лекка не знает точно, сколько ему лет, но он помнит еще времена, когда эти башни огрызались ответным огнем, он помнил Коста Хетагурова, приехавшего в долину на охоту, чтобы здесь, в стороне от «всевидящих глаз и все-слышащих ушей», набраться здоровья и сил и, обретя любовь, снова петь борьбу.

И сейчас в свои девяносто восемь лет Лекка делал то, что делал в шестнадцать: он косил сено для скотины, заготовлял корм на зиму.

Косил он, привязывая себя к стволу дерева, чтобы не свалиться под откос: здесь все отвоевываешь у гор.

Старик Лекка, высохший, легкий, выветренный, как будто из одной пористой дубленой кожи, на которой живые, цепкие, все замечающие глаза. Когда он улыбнулся, то и горы и эта башня, казалось, уже не имели того значения, которое мы и исторические хроники им приписывали. Лекка что-то сказал и развел руками. Георгий перевел:

—Лекка извиняется, что заставил нас ждать. Он не знал, что у него гости.

А когда узнал, то рад, что...

Старик опять заговорил по-своему.

—О! Салям алейкум, — воскликнул Георгий, — он приглашает нас к себе, в саклю.

...Низкий потолок, люлька в сетке, узкое окно. Нет ни одного предмета, что служил бы украшением, все только с рабочим назначением. Кто-то из нас спросил:

—Почему дают башням разрушаться? Ведь это памятники древности.

Очевидно, старику это прошлое не столь было дорого, как молодым, знающим о прошлом только по картинкам и учебникам.

Старика Лекка вопрос развеселил. Он не засмеялся, а только сморщился, но так, что было видно, что он смеется глазами, морщинами, подпрыгивающей бровью.

Он сказал не то всерьез, не то в шутку:

—Эти башни нужны были тогда, когда нужны были храбрые люди.

—Разве сейчас нет храбрых людей? — сказал я Георгию, чтобы он перевел мой вопрос.

Старик подумал и ответил:
—Теперь не та храбрость нужна. А эти башни нужны были тогда. Я жил и на плоскости, — сказал Лекка и, как бы поясняя то, что он хочет сказать, добавил: — И там, на плоскости, у меня не было врагов.

Георгий переводил:
—Лекка говорит: дружба зависит от самого человека. Лекка говорит:

в дружбе тогда живешь со всеми, когда отдаешь больше, чем берешь, а больше даешь тогда, когда любишь, и хочешь, чтобы и тебя любили.

Лекка покачал головой.

—Слишком много ненависти, слишком много.

И мне вдруг открылся смысл тишины, замурованной в башнях.

Слишком много ненависти, слишком много ненависти.

И я вдруг почувствовал горы как нечто живое, теплое, родственное, почувствовал сопричастность человеческой жизни.

И зря старик Лекка, как передал нам потом Георгий, сокрушался, что в доме у него ничего не было к нашему неожиданному приходу особенно вкусного, чем бы он мог нас угостить.


Селение Верхний Чегем

VI

Карабкаемся выше в горы. Солнце бьет прямо в лицо, а спину сводит осенним заморозком.

Кажется, перекинь тело через первый попавшийся бугор, и ты уже за перевалом.

...Чабан в бурке, с палкой. Он поет, то усиливая, то приглушая один и тот же мотив, заунывный, степной: то убаюкивает самого себя, то будит.

Из сказания: Асхар получил весть — сильно заболела мать. Он поскакал, не щадя ни скакуна, ни себя, чтобы успеть застать мать в живых.

На дороге лежал, скорчившись, человек и стонал. Асхар спешился и увидел, что если бросить человека, то человек пропадет.

Он положил человека поперек лошади и привез в селение. Ему пришлось сделать крюк в сторону от дороги.

Проезжая аулом, Асхар увидел дым, услышал вопли женщин. Что-то горело. Асхар хотел проскочить мимо, но сила, что гнала его вперед, заставила свернуть в сторону дыма. Он вынес из горевшей сакли ребенка.

Матери он не застал в живых. Она все смотрела на дорогу, и соседка сказала ему, что мать только что закрыла глаза и что она смотрела до тех пор, пока глаза сами не закрылись. И ему казалось, что он совершил в жизни самое страшное, что может быть, — предал мать, не протянул ей руки, чтобы удержать ее на земле. Он не дал бы ей уйти так сразу.

И приговорил Асхар тогда себя к самоуничтожению. Вся жизнь обессмыслилась и обезвкусилась для него, потому что он самому себе стал кровным врагом. И он, угасая, умертвлял себя голодом.

И узнал бог, почему Асхар не застал своей матери в живых, и воскресил тогда ему мать, чтобы вернуть человеку душу и не убить в человечестве совесть.

...Значит, люди не только оправдали Асхара, но и обессмертили.

VII

Селение из трех саклей — Калаки. Здесь в дощатом сарае расположился туристский бивак. Еще немного — и мы за перевалом. А там море.

Мы, словно достигнув великой цели, начали от радости бороться с местными обступившими нас юркими мальчишками.

...Солнце еще не поднялось из-за гор, но все распрямилось, потягиваясь спросонья.

Отары овец. Дымки — стоянки чабаньи. Это перевал.

Может быть, мы бы и отметили криком «ура» наше восхождение, если бы у нас не пересохло горло. Ели снег, разбавляли воду снегом и пили снеговую кашу — все равно хотелось пить, пить, пить.

Потом катались по обледенелому насту.

Наконец-то над нами только солнце и небо.

Шаг вниз — и мы в Грузии. И все выглядит по-другому — все золотисто: и горы, и долины, и реки, и небо, и стога, и все прямо на глазах увеличивается в размерах: и цветы, и деревья, и свиньи, и куры, и коровы.

Там, за спиной, отвоевывали жизнь у скал, здесь же горы казались только роскошным украшением. Они, обволакиваемые голубой, сизой дымкой, весело сверкали снежными вершинами. Мягкие горы.

И перед такой щедростью природы хотелось и самому быть как-то щедрее.

...В нас словно вселился бес передвижения. Пробегаем вокзалы, наскоро перехватываем чего-нибудь пожевать в столовых.

Все словно бежит под наклонную, и мы скользим по этой наклонной — к морю, к морю!

Дорога все укорачивается, позади горы и руки, провожающие нас; ночь и день смешиваются в нашей последней стометровке. А вот и финишная лента.

В проулке мы увидели белое тело парохода с красной полосой, с закопченными трубами. Море...

Море в граните, но не затихает прозябая.

Море не знает, что такое сдача в плен.

Море постоянно, вечно огрызается, набрасывается в беге на гранит с угрожающим гулом и откатывается назад только для нового разбега, чтобы тут же снова броситься еще яростнее на гранит.

Непокоренное море, никогда не покоряющееся море, независимое, живущее своей собственной жизнью море.

Волны, вспухая, накатываются и накатываются.

Море обороняется только одним способом — наступлением.

А за спиной невидные в синем разливе гор тропинки, дороги, уводящие нас через перевалы к мятежному морю и возвращающие самим себе: к годам нашей юности, молодости.

Л. Кривенко

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи