Выстрел в тайге

Выстрел в тайге

Федор

Семен вышел на поляну, впереди дрогнули метелки камыша, и оттуда выфыркнул красно-белый ком.

Семен вскинул ружье — выстрелил не целясь, влет. Птица, кувыркнувшись, стала падать. Тогда он понял: «Фазан!»

Тут же из рыжей травы взметнулась черная большая птица. Семен опять выстрелил.

«Еще фазан. А черный, должно быть, потом"у, что взлетел против солнца».

Почва под сапогами упруго вздрагивала, чавкала сытно и глухо.

Семен был очень доволен собой.

Вернувшись к костру, он небрежно бросил фазанов к ногам Федора.

Федор мельком глянул на добычу.

—Ловкий.
—Меткий, — поправил его Семен. Если бы Федор согласился с ним, то он охотно рассказал, бы, ;что в городе во время соревнований милицейских команд всегда занимал третье место в личном зачете. Но Федор, не повернув головы на кривой шее, кольнул Семена взглядом.

—Ловкий. Хороший дуплет.

«Чего с ним спорить, — сказал себе Семен, — ловкий так ловкий. Только вот разделывать эту дичь я не умею». И, сломив ствол ружья, он вынул стреляные гильзы, вложил их в патронташ.

Не вставая, Федор снял с костра котелок, деловито ошпарил птиц, ощипал их — словно кожу содрал, выпотрошил, вздел фазанов на прямой, прут и повесил над огнем.

Семен облегченно вздохнул.

За время пути ему порядком надоело оказываться неумелым во всех таежных делах.

Так оно и было, если не считать, что Семен немного научился толкать лодку шестом. Впрочем, Семен считал эту работу нетрудной. До сегодняшнего дня Федор гнал бат в четверть силы: больше потел, чем трудился. Он тяжело выходил из глубокого похмелья. Только нынче поутру Федор взялся за шест как следует, и Семен за час отмотал руки, но так и не сравнялся с охотником.

Вынув пачку сигарет, он протянул ее Федору, хотя уже знал — откажется, достанет из-за пазухи медную нанайскую трубку на длинном мундштуке и набьет ее темно-зеленым самосадок.

Федор так и сделал.

Семен заложил руки за голову и, попыхивая сигаретой, стал глядеть в небо. Редкие облака с аккуратными сизыми донцами замерли в вышине.

В костре потрескивали горящие сучья, шипел капающий в огонь жир.

Стояло безветрие. Душно пахло болотной прелью и пряными незнакомыми цветами. Противоположный берег, высокий и скалистый, наискось перечеркивала кварцевая жила. По верху скал стояли деревья, похожие на любопытных горожан, приехавших в воскресный день на прогулку и ради острых ощущений глядящих с обрыва.

Одинокий комар то стремительно приближался, то отлетал от Семенова лица, то подолгу висел на одном месте и занудливо пищал.

Семен поймал себя на мысли: полчаса, а он ни о чем не подумал, не вспомнил, и ничто не обрадовало и не огорчило его. Эта тишина словно затягивает. Время останавливается — ведь течение времени он должен измерять событиями и делами. А что будет еще сегодня, завтра, через неделю? Какие события?

Такие, как в чайной?

Это была его последняя встреча с бывшим участковым, у которого он принимал дела. Семен знал, что тот уходит в отставку.

...Елистрат Евграфович, пожилой мужчина с темным обветренным лицом, на котором менее всего были заметны глубоко посаженные круглые глазки, зыркнул на Семена осторожно, будто пошел по тонкому льду.

— Вот самое крупное событие в году: нализаться перед началом охоты. Могут и подраться. Ишь как! Ну ладно, тут, в райцентре, за порядком следить просто, могут и отсидеть за безобразия. А в Горном, в моем-то...

Бывший участковый помолчал, подталкивая на середину стола стакан крепчайшего чая. Потом он крепко обнял стакан пальцами и поднес его к губам.

—То есть в вашем, Семен Васильевич, теперь...

Окна были открыты, но дым в чайной плавал сизым непрозрачным слоем как раз на уровне лиц. Посетители кашляли и дымили еще усерднее.

Елистрат Евграфович вздохнул.

—Попробуйте поищите к ним подход. Вон Федька-кривой четвертый день гуляет. А вам завтра с ним идти. Перевернет спьяна лодку — и. прости-прощай. Одни синяки километрах в двух на косу выкинет.

И, будто услышав их разговор, перед столиком, за которым сидели бывший и новый участковый, возник Федор со стаканом водки в руке.

—Эх, Елистрат Евграфович, нет красного сукна в магазине! Я бы вам дорожку...А?

Елистрат Евграфович молчал багровея. И Семен понял, что прежний участковый предоставляет право ему, Семену, защищать честь мундира. Ведь ответственность-то за охрану общественного порядка ложилась теперь на нового участкового — на Семена.

Семен поднялся.
—Я попрошу вас, Федор, извините, по отчеству не знаю, ошвартоваться на свое место. Пожалуйста, не приставайте к гражданам.

—О! — усмехнулся Федор. —

Пристаю? Я за здоровье... За отъезд... За пенсионера!

Семен взял Федора под локоть.

—Идемте, я провожу вас.

Федор с ухмылкой поглядел на Семена и, словно только что увидев его, закричал:

—За новое начальство! Оно под ручки водит!

На Семена смотрели выжидающе, но и Федора не поддержали.

Когда Семен вернулся к столу, лицо его горело. Он взял стакан с чаем и увидел, что стакан дрожит.

—Вот он, во всей красе! — сказал Елистрат Евграфович. — Лучший соболятник! А ехать с ним завтра... не советую.
—Я поеду. Надо.
—Дело хозяйское. Только факт — шалит в тайге Федор. Браконьер ни чает. Это вам и наш охотовед подтвердит, Мария Ивановна. Женщина осторожная, умная, ученая, однако она никак не изловит его, кривошеего-то.

—А вы что же не засекли?

—Видно, стар стал. Поэтому и с места уволили. Бывайте. Но помните про Неулевимку. Прозвище у Федора такое...

Семен закурил новую сигарету от прутика, который вытащил из костра, и опять лег на спину, заложив руки за голову. Время снова потекло неощутимо.

—Готово! — послышался голос Федора.

Семен взял протянутый ему обломок палки — вертела с насаженным фазаном. Лоснящаяся жиром кожица была золотисто-розовой и усеяна коричневыми «веснушками». Семен отломил ножку, принялся смаковать нежное рассыпчатое мясо с чуть приметной горчинкой.

Тем временем Федор сходил к реке и повесил котелок над огнем.

—Шалеешь от скуки... А?

Семен глянул на Федора. Тот всегда-то посматривал будто с насмешкой, а теперь его губы кривились в откровенной ухмылке.

—Чего вы хотите? — спросил Семен.
—А ты, участковый, всегда можешь ответить на этот вопрос?
—Да. Человек всегда знает, чего он хочет.
—Счастливый...
—А вы?
—Я поел и чаю хочу, — ответил Федор, прислушиваясь к потрескиванию сучьев. Сухие ветви горели споро, почти невидимым пламенем. Только над котелком завивался дымок, крутился мелкими вихрями и поднимался ровным столбом.

—Каждый чего-то хочет, — сказал Семен, взял из рюкзака мыло и пошел к реке. Спуск был пологим, вода на плесе глубокая и спокойная.

Семен увидел себя словно в зеркале: широкоскулое лицо, добродушное и курносое: ни суровости, ни проницательности, которые Семен хотел бы увидеть хотя бы не для себя, а чтобы другие чувствовали.

— Эх, ты... — Взбаламутил воду рукой.

Семен подумал: «Неуловимка»... Прозвали же».

У костра он налил себе кружку чаю цвета смолы. Напиток вязал рот, а когда Семен выпил, то почувствовал легкий жар в глазах и свет дня вроде стал еще ослепительнее. В теле появилась приятная легкость — казалось, заставь его сейчас корчевать пни, он ухватится за самый кряжистый и, играя, вытащит.

Федор налил себе еще кружку и протянул котелок Семену.
—Вымой да воды принеси — костер залить.

Семен хотел встать медленно, показать, что ему неприятен небрежно-самоуверенный тон Федора, но неожиданно для себя вскочил и побежал к реке. Он с маху ударил котелком по воде, выдернул его полным и, вернувшись, плеснул в огонь.

Облако пара взлетело из костра. Запорхала копоть.

—Заливать так будешь, и десяти котелков не напасешься, — проворчал Федор, смахивая с лица гарь. — Под дых надо. Там жар.

—Есть! — ответил Семен.

Он осторожно опорожнил котелок под угли.

Огонь зашумел сердито, но тут же опал.

У берега их ждал бат: узкая и тонкая, выдолбленная из ствола целого тополя лодка.

— Подсоби, — сказал Федор и взялся за узкий нос.

Одним движением они столкнули тяжело груженный бат в реку. Семен, стараясь не потерять равновесия, шагнул в лодку и обрадовался — удалось войти, не размахивая руками и не приседая, чтобы не свалиться за борт.

Плюнув на ладони, он смело взял шест.

В лодку прыгнул Федор. Прыжок его был хорошо рассчитан и очень мягок. Бат даже не шелохнулся, только осел под тяжестью.

— Пошли.

* * *
Семен выполз из лодки на берег. Плечи и спина ныли нестерпимо, а ладони стерты в кровь. Семен опустил руки в воду. Холодная вода умерила боль, а потом тупая судорога свела мышцы до локтя.

Федор был по-прежнему точен и скуп в движениях, и совсем не чувствовалось, что он весь день махал шестом, гоня бат против течения. А теперь вытащил на берег лодку и, пока Семен маялся с руками, набрал сушняку, запалил огонь и повесил чайник.

—Дров нужно, — сказал он г дошедшему Семену.
—Этих, что ли, не хватит?
—На ночь наверняка мало.

Ночевку Федор выбрал на крутом берегу, у распадка, откуда вытек, ручеек, едва приметный среди лип, корявых каменных берез с почти черными стволами и густых кустов. Выше по склону росли орешник и малина.

Солнце стояло низко, было медовым и освещало лишь верх склона. Внизу копились сумерки.

Чтобы набрать сушняку, пришлось спуститься в распадок. Из малинника торчали сухостоины. Решив, что одного дерева на ночь вполне хватит, Семен стал продираться к ближайшему, чтобы свалить его. Комель дерева был в тени, а ствол и голые ветви еще освещались солнцем.

Вдруг на стволе Семен увидел, медвежонка.

Оторопел: «Подарочек...»

Медвежонок пялил на него глазенки, будто решая: лезть выше или тут уже безопасно.

Медведица, черная, возникла сразу, словно давно стояла под деревом. Она была нема и неподвижна, как изваяние. Семен попятился. Медведица поднялась на задние лапы и сразу выросла вдвое.

Густо зарычала, двинулась на Семена.

Семен выхватил пистолет. Выстрелил.

Медведица шла, мотая головой.

Семен выстрелил снова.

Медведица взревела. Двинулась быстрее, будто выстрелы были ударами бича, подгонявшими ее.

И тогда Семен стал палить, уже не целясь.

Медведица словно повисла над ним, разбрызгивая кровавую пену.

Зажмурившись, Семен ожидал: вот-вот зверь подомнет его.

Позади грянул выстрел. Огнем ожгло голову Семена выше уха.

«Все...» — решил Семен, выронил оружие, прикрыл руками голову, согнулся, что-то тяжелое ударило его в плечо, он повалился, и мохнатая туша вдавила его в траву, в землю.

Что-то горячее, липкое текло ему на лицо.

«Жив я, что ли?» — отрешенно подумал Семен. Попробовал шевельнуть плечами — не смог, только ноги оставались свободными. «Жив, выходит...» — и он попытался выбраться, но не хватало сил. Он вдыхал запах прели и тяжелый дух зверя и крови.

Притиснутый лицом к земле, Семен скорее почувствовал, чем услышал шаги.

«Федор... — понял Семен. — Он тоже стрелял в медведицу. Я слышал его выстрел, а потом она меня лапищей саданула».

Семен снова пошевелил ногами. Почувствовал, что Федор помогает ему выбраться, отвалив с него тушу. Наконец Семен сел. И тогда понял — жив, невредим даже. Хотел отползти, но, обессиленный, он ухнул куда-то в темноту.

* * *
Он словно продолжал куда-то ползти, а его кто-то останавливал, ворочал, оттаскивал, и он в бреду видел перед собой оскаленную пасть медведицы. Она тоже ворочала его и касалась когтями ладоней. Семен снова полз куда-то, а временами думал: «Может ли это быть?» Тогда он начинал понимать, что спит или бредит, но очнуться сил не хватало. И снова появлялась оскаленная пасть медведицы, медвежонок подмигивал со ствола, а он мучился от боли в ладонях и полз куда-то.

Кошмар оборвался. Разлепив ресницы, Семен увидел красные, мерцающие угли. За костром стояла стена тьмы.

«Ночь... — подумал Семен, — совсем ночь. Значит, я спал. Пить... Хоть глоток...»

Семен увидел кружку, протянул к ней руку и окончательно пришел в себя. Ладони и кисти перемотаны тряпицами. Он сел. С плеча свалился ватник, Семен почувствовал, что раздет до пояса, поежился: «Ничего не понимаю».

Боясь разбудить боль, он осторожно протянул обе руки, взял кружку, выпил залпом. Прерывисто вздохнул.

Обломились прогоревшие сучья костра. Заметались в дыму искры. Погасли.

Семен заставил себя посмотреть влево. Он слышал ровное дыхание, обернулся. Федор спал на боку, подложив руки под щеку.

Семен натянул ватник на плечи. Знобило. Саднило над ухом.

«Крепко это меня, — подумал Семен и потрогал голову, ощупал ссадину, прямую, будто кто ударил его. — Так кто же убил медведицу? Я или Федор? Я стрелял... А она шла. Потом выстрел из карабина. Она на меня повалилась. Выходит, Федор. А может, он добил только...»

Редкий первый свет тронул край неба, отразился в реке. Тьма вокруг костра сгустилась. Она ощущалась как осадок ночи.

Похолодало.

—Очнулся? — сказал Федор.
Неожиданно для себя Семен спросил:
—Медвежонок где?
—В тайге.
—Пропадет.
—Пестун-то? — удивился Федор. — Не пропадет. За него вы, товарищ участковый уполномоченный, не беспокойтесь.
—Мне за себя беспокоиться надо...
—Это дело ваше.
—Что это ты, Федор, все загадочками говоришь?
—У всякого зверя свои повадки.
—Я не пацан.
Федор усмехнулся.
—Вестимо, власть. А за царапину не обижайтесь. Руки дрожали... с похмелья. Вот и задел.

Семен только слюну сглотнул.

—«Пушку»-то я вашу подобрал. Одежонку от крови отмыл. Сушится, — говорил Федор, не открывая глаз, как сквозь сон, будто ему со всем не хотелось вступать в разговор.

Прищурившись, Семен старательно разглядывал лицо охотника. Оно было спокойно, почти безмятежно.

—Зачем же пить, если знаешь, что руки дрожат.

—Перед уходом кто-то не пьет. Не мой обычай. А в тайге и нюхать опасно. Такие вещи понимать надо. Благодарствую, что не прицепились тогда, в чайной.

—Я думал, ты поймешь... — начал Семен. Хотелось ему сказать, что не такой он человек, чтобы шум не из-за чего поднимать. Но только рукой махнул. — А обычай дикий... — он потрогал ссадину.

Однако недосказанное участковым

Федор понял по-своему:

 — Добро, если с оговоркой сделано, может быть хуже зла. Ладно.

Двигать дальше надо.

—Я не смогу работать шестом.

Федор промолчал, будто не слышал. Когда собрались, сказал:

—Справочку-то мне напиши. Это-то сможешь. Как и при каких обстоятельствах убита медведица. Мне-то могут и не поверить. А охота в это время на них запрещена.

«Ишь, ты... Хитер, — подумал Семен. — Ох, хитер! К черту, пусть руки отвалятся, а толкать бат я стану!»

«Лосиха»

Тряпицы, которыми были обернуты ладони, пропитались кровью и накрепко прилипли к шесту. А под ними Семен ощущал неприятную теплоту свежих ран, но боли не чувствовал: «Прав кривошеий, притерпелся».

Бат пошел по кривуну, солнце, отраженное рябью реки, слепило.

— Вон усадьба лесничего, — кивнул Федор. — Добрался, значит, ты.

На крутом берегу стоял дом в пять окон, добротный, под тесовой крышей. На скате, обращенном в сторону реки, в потемневший тес был врезан треугольник хорошо оструганных, желтых досок — знак для самолетов лесной авиации.

—Встанем на дневку, — сказал Семен.
—Я туда не ходок.

Федор направил бат и берегу, где под кустами виднелся дощатый причал. Но лодки около него не было.

—Твое счастье, участковый, хозяина дома нет.
—Жаль. А почему «счастье»?
—Говорят, Лосиха — баба добрая.
—Какая лосиха?
—Лесничиха.

«Экий ты, — подумал Семен, — про всех-то ты всякую всячину знаешь. И рассказывать любишь».

Федор выкинул на настил котомку участкового, ружье, а затем стал швырять куски освежеванного медведя.

—Оставь себе, — великодушно заметил Семен.

Ощерившись, Федор глянул на участкового с интересом.

—Нам чужого не надо, дай бог, краденым проживем. Твоя доля. Вместе охотились.

—Осторожничаешь?

—А как же? — И Федор сильно оттолкнулся шестом.

Лодка стремительно, но без всплеска вышла на середину реки, развернулась на стрежне и сначала лениво, а потом все быстрей и быстрей, подгоняемая ритмичными толчками, двинулась вверх, против течения.

«Красиво, что адмиральский катер!» — подумал Семен.

Потом посмотрел на крутояр, куда вела извилистая тропинка, и увидел женщину в пестрой кофте и темной юбке. Голова ее была повязана белым платком. Она стояла, твердо упираясь ногами в землю.

Хозяйка была крупная, ростом почти с него, широкая в кости и полноватая для своих лет. Семен прикинул, что ей примерно тридцать.

— Милости просим, — голос лесничихи был глубокий, грудной.

— С руками-то у вас что?

Семен постарался ответить небрежно:

— Шестом натер, с непривычки.
— С Федором добирались. Уж это озорник известный. Все от него стонут. В дом заходите. Самого-то нет. В тайге. И днюет и ночует в тайге.
— Не беспокойтесь... — начал было Семен.
— Дарьей Митрофановной меня зовут, — сказала она. — Да зовите запросто — Дашей. Чего церемониться.

—Вы не беспокойтесь, Дарья

Митрофановна.

— Да чего уж там. За одним добром смотрим.

— Мы ненароком зверя подстрелили. Мясо там на причале.

— Да вы не волнуйтесь, — бойко сказала лесничиха. — Чего вам-то... Это наше дело — женское.

Семен устало подумал, что действительно услуга пустяковая — здоровому человеку на десять минут работы. Войдя в горницу, выскобленную до воскового цвета, он сел на лавку, стащил сапоги.

Он сидел, привалившись к стене, и разглядывал комнату: пестрые половики, щепетильно белые салфетки и салфеточки на столе, комоде, тумбочке, стенах; во всем убранстве было что-то от тщеславной женской суеты, немного смешной, а больше грустной. Почему грустной — Семен не смог бы ответить, но грусть присутствовала в доме. И не как гостья...

Вошла Дарья. Она раскраснелась.

—Чтой-то вы медведя убили?

Да еще при Федоре.

—На меня медведица пошла.

Семен заметил недоверчивый взгляд хозяйки, но ему сейчас было все равно — верят ему или не верят.

—Мне бы поспать, — сказал он!
—Какой же сон на пустой-то желудок? Поешьте, рюмочку с устатку выпейте. А потом и выспитесь.

На столе появилась фаянсовая бутылка — пингвин в синем фраке, стопка.

Спирт ожег глотку. Во рту остался приторный привкус крови, который не смогли отбить ни острота квашеной капусты, ни упругая пряность грибов, ни душистые наваристые щи. Когда он принимался за первое, по телу прошел легкий приятный озноб. В комнате будто посветлело, а лицо лесничихи, круглое, румяное, со светлыми карими глазами, вдруг показалось интересным. Усталость отхлынула от груди и оставалась только в руках и в ногах, но и там быстро таяла, словно ледок на весеннем солнце.

Лесничиха принесла жирную кабанятину с тушеной картошкой, остро пахнущую какими-то приправами. Семен протянул руку к «пингвину».

—Впервой в тайге?
—Догадались вы! — сказал Семен.
—Бодро пьете.
—А что?
—Да мне не жалко...

После обеда Семен залез на теплую печь, уснул быстро и спал без снов.

Внезапно открыв глаза, он почувствовал себя до удивления отдохнувшим. Отдохнувшим до такого радостного состояния, до такой бодрой невесомости, что сейчас для него не составляло труда снова войти в бат и гнать упирающуюся лодку вверх по течению.

С неожиданной легкостью Семен соскочил с печи, уставился на Дарью, сидевшую у стола с шитьем в руках: «Красивая лесничиха-то!»

Он поймал себя на том, что следит за ней.

Они пили чай из самовара, старого, но начищенного до зеркального блеска. Над краном виднелись слабые отпечатки медалей с чьими-то профилями. Тянулось чаепитие долго и проходило в молчании, потому что Семен не мог сосредоточиться на разговоре, занятый пухлыми губами лесничихи, тянущимися к блюдечку, полными руками, оголенными по локоть.

—Почему же вас прозвали Лосихой? — спросил Семен.
—А ты, участковый, у людей пытай.
—Я у вас спрашиваю.
—Скажу. Мой отец лосиху с лосенком убил. По сговору, с ведома лесничего. А когда убил, лесничий отперся: я не я — и лошадь не моя.
—Сто шестьдесят шестая статья — срок до года.
—Законник... Думаешь, мой отец молчал? Он пристрелить его хотел, да только ранил. В ногу.
—Да...

Лесничиха передразнила Семена:

—Да-а-а...

Участковый повернулся к Дарье.

—А дальше?
—Случись такое — и любая стала бы Лосихой...
—А отец ваш?
—С круга сошел. Спился.
Семен достал из кармана кителя сигареты, закурил.

Лесничиха поставила на стол чашку, сбросила с плеча полотенце, которым вытирала посуду, круто повернулась и направилась в смежную комнату.

Семен прошел к окну, раскрыл створки.

«Настойка-то на пантах, — сообразил он запоздало. — Больше рюмки не следовало».

Над ближней излучиной реки стелился пологом туман. Еще не растаяли в темноте очертания сопок. Пахло смолой и свежестью трав в росе. Где-то поблизости зашлась лешачьим смехом сова.

«Вот тут и разберись, — подумал Семен, — и сумей себя правильно повести...»

* * *
После демобилизации Семен захотел остаться на Дальнем Востоке, там, где служил на пограничном катере. Он стал подыскивать работу. Зашел в горком комсомола посоветоваться. Семьи у него не было, и он мог ехать куда угодно, лишь бы дело нашлось по душе.

Семен сказал;

—Я относительно трудоустройства...

—Да ты проходи, садись, — ответил, поднимаясь, раскрасневшийся от смеха парень, одетый с той безукоризненностью, в которой даже придирчивый взгляд флотского не мог обнаружить ни единой небрежности. Это сразу понравилось Семену.

Но сесть было некуда. Кто-то уступил стул, Семен стал отказываться. В конце концов все, кто находился в комнате, снова рассмеялись над вежливой сумятицей. Семена усадили почти силком. Он, настроенный на официальный прием, растаял, что называется, и почувствовал себя свободно, словно среди своих в кубрике.

Парни в комнате еще поговорили минуты две о своих делах, непонятных Семену, упоминая то и дело фамилию какого-то Пышкина, которая неизменно вызывала веселье.

— Давай знакомиться, — сказал инструктор, все еще продолжая улыбаться.

Они протянули друг другу руки, и оба одновременно произнесли: «Семен».

Это обрадовало их и сблизило. Разговор пошел непринужденно.

— Что ж, — инструктор хлопнул по столу ладонями, — давай выбирать.

Он начал перечислять стройки.

—Послушай, дружище! — вдруг воскликнул он. — Для тебя есть и другое дело. Важное!

— А что за работа?

—В милиции. Семен вздохнул:

— Да ведь я уже на гражданский лад настроился.

—Подожди! — заулыбался инструктор. — Это наверняка не то, что ты думаешь.

Он стал рассказывать о работе участкового уполномоченного в тайге. Быть им — значит жить в тайге среди охотников и охотиться самому сколько хочешь, а места-то какие!

— Ну как, сагитировал? — спросил инструктор.

Семен ответил не задумываясь:

— Согласен.
— Погоди! Погоди. Какой горячий! Это, так сказать, антураж. О существе работы тебе расскажет начальник службы управления охраны общественного порядка.

Так решилась судьба Семена.

Сначала ему предложили ознакомиться с работой участкового уполномоченного в городе, несколько раз он ездил с начальником отдела в районы края, чтобы приглядеться к делу на месте.

Возвращаясь из последней поездки, Иван Петрович Шухов — начальник отдела службы — заговорил с Семеном о назначении.

—Глубинки не боишься?
—Я, Иван Петрович, мечтал вырваться в глубинку.
—Мечты разные бывают.
—Разве я на Манилова похож, Иван Петрович?
—Я не про тебя, а про мечты... В Горном место освобождается. Был там двадцать лет участковым Семин Елистрат Евграфович. Считался когда-то одним из лучших. «Хозяин!» Так про него говорили. Любил покричать и постучать кулаком по столу. Но с народом не сжился. Стыдили мы его, пробирали на собраниях, совещаниях.

Шухов помолчал.

—Не боитесь, Семен Васильевич, такой участок взять?
—Приказ есть приказ.
—Ну, если так, то плохо. Не хотелось бы дело до приказа доводить, хотелось, чтоб с охотой люди шли.
—Ясно...
—Опять «ясно». Так как же насчет глубинки? Ведь спрашивать будем строго! Согласен?
—Согласен.
—Тогда будем советоваться с начальником о назначении.

...Семен просидел до зари, предаваясь невеселым думам: тот ли он человек, не ошибся ли начальник отдела службы краевого управления охраны общественного порядка капитан Шухов, когда согласился назначить его в глубинку.

* * *
—Оюшки! — Лесничиха появилась в дверях. — Никак не спали?

—Нет, — вздохнул Семен и подумал: вот ей все должно быть ясно.

—О зазнобушке мечтал?

Лесничиха прошла на кухню и там быстро, ловко и бесшумно возилась у печки: только слышался мягкий, ежиковый постук ее босых пяток.

«Видать, хозяйка, — подумал Семен. — А вот что за человек — это еще вопрос».

— Недоспали, так доешьте.

Посмотрел Семен, как Лосиха ласково расставляет тарелки со снедью, ощутил голод и пересел к столу.

Дарья принесла самовар и отправилась было обратно на кухню, но Семен остановил ее.

— А вы?
— Мне не к спеху.
— Без хозяйки и еда не еда. Дарья улыбнулась, даже уши ее порозовели от удовольствия.
— Под замах! — подсела. — Может, вы и щец...
— Не привык... Еще не привык.
— Пообвыкнете. Что это; у вас с головой-то?
— Да Федор стрелял…
—Федор? — испугалась вдруг лесничиха, но это был испуг не за Семена, а за Федора. — Стрелял?

— Федор.
Лесничиха побледнела:

—Быть не может... Федор...
—Да он случайно. На меня медведица пошла, а он как раз стоял сзади. Отличный выстрел!

Дарья ладонями поправила волосы на висках, будто они могли спутаться от испуга, и вдруг, словно опамятовавшись, что собеседник подсмотрит ее чувства, сказала:

—Посадить бы его надо... И всем легче станет.

Семен поперхнулся:

—Посадить?!
—У-гу.
—За что?
—А вот вы пойдете к деду Прокопу, там сейчас и муж мой Егор Аполлинарьевич и охотовед Мария Ивановна. Они вам все и обскажут. За браконьерство и посадить. Вам и... м... Марии Ивановне... Всем... легче будет... Думаете, он вам крови не попортит?

—Дарья Митрофановна, а подробнее вы ничего не можете сказать? — спросил Семен.

—Не мое это дело, Семен Васильевич. Не мое. Мое дело печку топить, гостей потчевать. А то не мое.

—За что ж вы так не любите Федора, Дарья Митрофановна?

—Может, и себя не люблю, Семен Васильевич.

«И то верно, — подумал участковый. — Откровенно... Прямее и не скажешь».

Потом Семен спросил дорогу к деду Прокопу, где, по ее словам, были сейчас ее муж Егор Аполлинарьевич и охотовед Мария Ивановна.

Семен отправился к заимке деда Прокопа.


(Продолжение следует)

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи