Путешествие к Небесным горам

Путешествие к Небесным горам

С именем Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского связана целая эпоха в истории русской географической науки. Шестьдесят с лишним лет служил Семенов своей родине как географ и геолог, ботаник и энтомолог, статистик и государственный деятель.

Много сил отдал ученый исследованию Тянь-Шаня. Путешествия Семенова-Тян-Шанского положили начало новому периоду изучения Средней и Центральной Азии. Он был вдохновителем и непосредственным организатором экспедиций Пржевальского, Потанина, Ребровского, Козлова, результаты которых во многом изменили прежние научные представления.

Замечательного ученого высоко ценили современники. Семенов был действительным и почетным членом пятидесяти русских и иностранных научных учреждений. В честь него названы ледник на Тянь-Шане, горы в Америке, на Алтае и острове Шпицберген, десятки растений, открытых им...

«Семенов-Тян-Шанский — жизнь в четырех путешествиях» — так называется новая книга, которую заканчивает сейчас писатель А. Алдан-Семенов Мы начинаем публикацию глав, посвященных исследованию П. П. Семеновым «Небесных гор» — загадочного и величественного Тянь-Шаня.


1

Ястреб парил кругами. Тени облаков, упавшие в Каратал, бежали против течения. Тени передвигались по дну, закрывая стаи сазанов и лещей. Ковыль и солянки сгибались под ветром.

Семенов зорко наблюдал за просторами Киргизской степи (Так называли Казахстан во времена Семенова-Тян-Шанского. Казахов -называли киргизами.), за черепахами и ящерицами на пыльной дороге, за ястребом, висящим в вечереющем небе.

А тарантас скрипел, покачивался, подпрыгивал на тугих песках. В теплом закате лоснились протоки, камыши, за ними туманились черные гребни гор. Из-за гребней появилась луна, и ломаные тени перекрыли дорогу.

И вдруг тени задвигались, скорчились, содрогнулись и подскочили, подброшенные кверху непонятной чудовищной силой.

Кто-то словно приподнял землю, двинул ее вперед-назад и опустил на место.

Семенов увидел, как скалы на горных обрывах и сами горные обрывы пошатнулись, поползли в небо и, грохоча и разламываясь, рухнули вниз. Пылевые смерчи закрутились над ними, а на дорогу все еще выскакивали обломки скал.

«Землетрясение!» — вдруг понял Семенов, когда уже грохот растаял, пылевые смерчи успокоились.

Землетрясение кончилось, а в Петре Петровиче все еще жило ожидание второго толчка. Почему-то казалось—при втором толчке земля обязательно разломится под колесами тарантаса, и стало страшно.

...Утром он приехал на Карабулакский пикет. Глинобитные мазанки пикета стояли на голом месте, и только кое-где на отшибе покачивались молоденькие дикие яблони. Листва деревьев пожухла и свернулась: яблони умирали стоя. Семенов прикоснулся к одной из них — деревцо тут же упало. Это была всего лишь срезанная и воткнутая в каменистую землю ветка. Семенов спросил у начальника пикета;
— Какая вам польза от палок?
— Посадили в вашу честь,— без тени смущения ответил начальник.—Полковник Абакумов с нарочным наказал — едет министр, любит деревья, немедленно посадить. Мы и постарались...

Петр Петрович грустно усмехнулся. От самого Омска его опережал слух о том, что едет в Семиречье министр, обращающий сугубое внимание на растения и травы. Слух этот был основан на том, что в открытом листе, выданном Географическим обществом, Семенов назывался магистром ботаники.

В прохладном сумраке мазанки он развязал походную сумку, набитую горными и степными растениями, раскрыл дневник, старательно записал скучной латынью сочные народные названия трав и цветов. Незабудка превратилась в Муосотис силватика, казачий можжевельник — в Юниперус сабина. И странное дело — травы и цветы теряли свои запахи и краски, засыхая и осыпаясь под скрипучий ритм латыни.

Он вспомнил вчерашнее землетрясение: «Поразило меня неожиданное явление, которое я ощутил в первый раз в своей жизни: скалы начали колебаться, а обвалы беспрестанно падали с треском с горных вершин: это было довольно сильное землетрясение. Для нас, к счастью, все обошлось благополучно». Кто-то резко застучал в дверь.

— Войдите!

Вошел невысокий киргиз в лисьем малахае и ватном чапане.

— Ты будешь большой русский начальник? Да? Тебя зовет в гости Чубар-мулла.
— Да, да! Я поеду к Чу бар-мулле.
— Я привел запасных лошадей, — сказал киргиз. — До Чубар-муллы совсем близко, он живет за Кара-талом.

За рекой, в широкой, заросшей тополями и тальником пойме был расположен поселок Чубар-муллы.

Дорога шла мимо яблоневых и абрикосовых садов, мимо огородов со зреющими дынями и арбузами, всадники обгоняли стада курдючных овец. Табуны кобылиц встречали пронзительным ржанием, одинокие верблюды — долгим стоном.

...Когда Семенов перешагнул порог, навстречу поднялся высокий старик. Его тяжелое лицо, будто высеченное из коричневого, прогретого солнцем гранита, было спокойным и приветливым, несмотря на запавшие щеки со следами каторжных клейм. Узкая льняная борода струилась по груди Чубар-муллы, зеленая чалма украшала голову.

Семенов приветствовал Чубар-муллу по-киргизски, с трудом подбирая и плохо выговаривая слова.

Чубар-мулла молчал щурясь. Семенов перешел на узбекский язык, который знал не лучше киргизского. Чубар-мулла еще сильнее прищурился. «Я совсем не знаю восточных языков, старик не понимает меня», — огорчился Семенов, но тут Чубар-мулла заговорил:

— А вы русак, ваше благородие. Говорите со мной по-русски.

Семенову сразу стало легко, радостно и свободно. Загадочный Чубар-мулла оказался обрусевшим татарином: его мать была казанской татаркой, отец — крепостным владимирского помещика. Уже много лет Чубар-мулла не видел человека из центральной России, и тут на тебе — Семенов, почти земляк!

Всю ночь просидел Петр Петрович в домике Чубар-муллы, ел басбармак, пил кумыс и слушал историю жизни старого степного Одиссея. Когда тот начал рассказывать о своем посещении истоков реки Чу, Семенов встрепенулся.

— Откуда берет свое начало Чу? Из Иссык-Куля? — спросил Семенов и подался грудью вперед.

Старик прикрыл веки, пропустил через кулак длинную бороду.

— Нет, не видел. Чу не вытекает из Иссык-Куля.

Этого не может быть! Старик или запамятовал, или не видел истока Чу. В Семенове прочно жила пока никем и ничем не поколебленная вера в авторитет Александра Гумбольдта.. А тот утверждал: Чу берет свое начало в озере Иссык-Куль.

Он покосился на патриарха чолока-заков. Чубар-мулла дремал, прислонившись спиной к стене, узкая борода подрагивала на его худой груди.

2

От пикета к пикету развертывалась, степная дорога.

Время от времени встречались глинобитные мазанки, одинокие деревянные кресты над одинокими могилами, овечьи отары, цепочки верблюдов, всадники в малахаях и стеганых халатах, войлочные юрты.

Про киргизов он слышал лишь пренебрежительные отзывы царских чиновников, но не знал их жизни, обычаев. Он не имел понятия об их преданиях, песнях, памятниках, и ему хотелось сейчас заглянуть в душу чужого народа, чтобы понять жизнь этого так поразившего его края.

Август дышал раскаленными песками и терпкой полынью, воздух потерял свою ясность, над степью колебалось марево, искажая и смазывая ее очертания.

Солнце походило на окровавленный бычий глаз, такыры плавились от зноя, и несло от них безысходной тоской. Пепельные валуны странно потрескивали и раскалывались, издавая сухие щелчки.

«Солнце заставляет кричать даже камни пустыни», — вспомнилась восточная пословица.

Он положил руку на пистолет и тут же отдернул ее: ствол жег ладонь.

Глаза его притягивали горные группы — Куянды и Аламан. Он уже знал из разговоров — с вершины Аламана можно увидеть горные цепи и самую главную реку Семиречья — Или. А в особенно светлый час с Аламана проглядываются Небесные горы.

Захотелось немедленно, пусть мимолетно, охватить взглядом далекий Тянь-Шань, увидеть, наконец, то, к чему он стремился.

Петр Петрович расспрашивал всех, кто видел Тянь-Шань своими глазами: каков он? Похож ли на Семиреченское Алатау?

Сторожевые казаки отвечали:

— Похож чуток, но покрупнее, поосанистее...

Начальники дорожных пикетов сообщали:

— Тянь-Шань — сплошная стена между землей и небом. Аж страшно смотреть на его высоту.

Русские переселенцы уверяли:

— За каменными теми горами конец света...

Когда Петр Петрович приехал на Коксуйский пикет, он сразу спросил:

— Кто меня проведет на вершину Аламана?

Никто из сторожевых казаков не бывал на Аламане.

Начальник пикета посоветовал:

— Попробуй, ваше благородие, потолковать с киргизским султаном Адамсыртом. Он, азиатец, сегодня кочует у Аламана. У него там летнее жайляу.

Семенов отправился на жайляу Адамсырта. Из душной ночи к нему подкатился отчаянный собачий лай, послышались суетня, топот ног, гортанные возгласы удивления:

— Ой-пурмой!
— Уй-баяй!

Закутанные по брови женщины подхватывали ребятишек и исчезали в юртах, черные фигуры киргизов маячили в отсветах догорающих костров. Киргизы встречали Семенова молчаливо, но без тени враждебности.

— Я хочу видеть аксакала Адамсырта, — сказал он снимая шляпу и обращаясь к старому киргизу. Он почему-то решил, что этот гололобый безбровый почтенный старец и есть сам Адамсырт.

Старик молча указал рукой на большую юрту. Семенов пошел к юрте. Кто-то уже приподнял тяжелый коричневый ковер над входом. Навстречу Петру Петровичу встал стройный человек, поразивший его тонкой и гибкой красотой степной молодости.

— Я рад видеть вас, — по-русски сказал Адамсырт. — Весть о вашем приезде летит по нашим степям, подобно беркуту. Узункулак разносит эту весть по всем аулам и жайляу.

После обмена приветствиями Семенов объяснил, зачем приехал.
— Еще до зари мы будем на Аламане. Пусть гость не беспокоится. За гостя буду беспокоиться я, — сказал Адамсырт.

В юрте, усевшись на кошму, Семенов с любопытством разглядывал самаркандские ковры, расцвеченные причудливыми узорами. Бархатные и атласные подушки возвышались пирамидками по окружности юрты, между ними стояли в бронзовых и серебряных обручах квадратные сундуки. Высокие кунганы с тонкими горлышками и крутыми ручками толпились у входа. Юрта тонула в засасывающей тишине белых кошм, голубых подушек, полосатых паласов, и в центре ее сидел Адамсырт, похожий на пестрого фазана. Яркий халат струился и обтягивал его тело: из цветастого оперенья выглядывала маленькая круглая черная, как вар, голова с умными глазами и короткими ироническими усиками.

На низеньком столике было угощение: баурсаки, зажаренные в бараньем сале, зеленоватая остро-кислая брынза, засахаренный миндаль, вяленая сладкая дыня. соленые арбузы, крупный янтарного цвета кишмиш.

Семенов прихлебывал кумыс, приглядывался к Адам-сырту.

Султан учтиво осведомился, не устал ли он и что слышно в тех далеких краях, откуда даже птицы не долетают.

— Наши племена раздирают родовые распри, враги используют эти распри против нас, — сказал султан и замер в неподвижности, ожидая, чью сторону примет Семенов.

— Я ученый, — ответил Семенов, — и меня огорчают раздоры и междоусобные войны ваших родственных между собою племен. Меня привлекает мирная жизнь киргизов, их обычаи, привычки, песни, легенды. Меня интересуют Киргизская степь и Небесные горы — вот цель моего путешествия.

Адамсырт молчал, недоверчиво сузив глаза. При слабом огоньке оплывающей свечи фазаньи краски его халата медленно гасли. Теперь он напоминал каменного черного идола со степного кургана.

— Небесные горы можно увидеть с высоты Аламана лишь на раннем рассвете, — сказал Адамсырт. — Спать надо.

Петр Петрович лежал на душной кошме, прижав левую щеку к упругому атласу подушки, и видел в отверстие юрты черный круг неба с маленькими острыми звездами. За юртой раздавался гортанный напев чабанов, стороживших стада Адамсырта. Унылая мелодия распарывала ночную тишину и казалась бесконечной, однообразной, как степь.

Но вот тишина ночи взорвалась испуганными криками, собачьим лаем, блеяньем, ржаньем, храпом, топотом.

Аю, аю, аю! — ворвался азартный человеческий голос.

Адамсырт и Семенов выскочили из юрты, стороне от жайляу раскачивались и шарахались тени отар и табунов, около них мелькали чабаны, проносились собаки.

— Медведь напал на отару, — равнодушно сказал Адамсырт. — Скоро заря, пора ехать. ...Небо, забрызганное пятнами зари, зазеленело, когда они достигли вершины Аламана. На юго-востоке сизая туча закрывала Небесные горы. До них еще было верст двести.

Молодой султан повел Петра Петровича с Аламана новой тропой на речку Коктал. На берегу этой речушки было второе летнее пастбище Адамсырта. Оборванные чабаны окружили своего хозяина и Петра Петровича. Их лица, обожженные пыльными ветрами, глаза с голодным блеском, руки и ноги, израненные верблюжьей колючкой, удручали Семенова. И юрты их напоминали грязные вонючие бугры. Полусгнившие кошмы и облезлые верблюжьи кожи свисали с деревянных кареге, перед входом валялись бараньи кости, в закопченных котлах остывал чай, подернутый пленкой бараньего жира.

Адамсырт лениво и небрежно разрешил чабанам прирезать барашка. Они низко и почтительно поклонились. Пренебрежительное отношение султана к людям покоробило Семенова.

«Эти киргизы такие же бесправные рабы, как и наши мужики», — подумал он.

Для гостя и хозяина чабаны расстелили на берегу кошму. Старик с редкой бородкой и красными вялыми глазами наливал кумыс из бурдюка, и клочки бараньей шерсти крутились в переполненных пиалах. Семенов пил кумыс и любовался мелкой серой травой, устилавшей берег ровными и нежными полосами. Он вырвал горсть сероватой травки, понюхал ее, определил:

— Цератокарпус аренариус!
— Эбелек, — ответил Адамсырт.
— Эбелек? — переспросил Семенов. — Что сие значит?

Они долго перебирали слова, пока не остановились на простом и ясном: «устели поле».

Грозовая туча, скрывавшая Небесные горы, подползла к левому берегу Коктала. Она ползла медленно с утра, через весь день и, наконец, осыпалась на реку дождем.

Между светлым косяком дождя и Семеновым было двадцать саженей знойного воздуха. Он видел, как солнце растягивалось, дробилось, стекало в реку вместе с каплями, как на воде вспухали и лопались пузыри. Белые лилии и мясистые листья кубышек плясали под ливнем. Сазаны будто сошли с ума от грозы. Они изгибались желтыми полукружьями, развертывались стремительными пружинами, выпрыгивали из волн.

Гроза прошла рядом.

После дождя наступил удивительной свежести вечер. Небо, степь, река блестели, как лакированные, с берегов наплывали дурманящие запахи трав; умиротворенность и грусть дымились над степью.

Когда солнце, огромное и оранжевое, погрузилось в сивый ковыль, Адамсырт отошел в сторону, бросился на колени и, обратившись к западу, совершил намаз. Он молился так же равнодушно, бесстрастно, как и разговаривал.

Закончив молитву, Адамсырт сказал чабану с жидкой бородкой и красными глазами:

— Гость желает слушать наши песни. Спой ему, Наурбек.

Семенов удивился вежливости молодого султана.

Ночью Адамсырт, казалось, не обратил внимания на ero робкую просьбу послушать киргизские легенды и песни. Старый чабан Наурбек провел большим пальцем по . бараньим жилам домбры, и она жалобно вскрикнула. Тревожный звук заскользил в сумерках, и Наурбек протяжно запел. Хриплые слова срывались с его облупленных губ, жалуясь и скорбя. Ритм песни стал убыстряться, нарастать, как топот конских табунов. Чудились всадники, скачущие по ковыльной степи.

Наурбек пел о неизвестном Семенову герое киргизских степей — Махамбете, предводителе народного восстания.

«...Хан обозвал нас голодными собаками, ворующими чужое мясо. И приказал задержать нас, как бунтовщиков. Против нас выступил ханский родственник султан Ходжа.

Исатай и я говорили восставшим:

— Нас еще мало, а ханские отряды сильны.

Но пусть их больше, чем нас, мы будем сражаться.Мы укрепили свой аул. Семь дней стоял султанХоджа перед нашими укреплениями и все же не решился напасть. И предложил нам Ходжа вступить в открытый бой. И хотя нас было втрое меньше, мы согласились. Мы вышли из аула. Но так велика и страшна была наша ненависть, что Ходжа отступил, не приняв боя. Эта первая бескровная победа окрылила, нас. Исатай решил захватить ханскую ставку и заставить Джангира выполнить наши требования. Тогда испуганный хан прислал письмо.

«Вернитесь обратно, разойдитесь по своим аулам, я обещаю вам свою помощь», — писал хан.

Я не поверил его лживым обещаниям. Обещания хаина всегда лживы. Я сказал Исатаю:

— Если ты наступил на хвост змее, раздави ее голову...

Исатай не послушался. Он повернул обратно, незахватив ставки Джангира. А хан нарушил свои обещания. Тогда мы стали захватывать ханские земли и скот, нападали на кочевья и аулы. Мы уже были у ханской ставки. Я опять говорил Исатаю: наступивший на хвост змеи должен раздавить ее голову. Исатай заколебался.

Случилось то, чего я боялся. Джангир собрал сильный отряд, после трех сражений мы были разгромлены и отступили к реке Уралу. Переправились через реку и ушли в степи...

Я опять коня оседлал,
Как орел, я в степях летал.
Созывал на борьбу друзей,
Говорил, чтобы хан-злодей
Не топтал бы нас и не рвал,
Как голодный степной шакал...»

...Была уже ночь, когда Наурбек пропел сказание о Махамбете.

Он опустил на колени домбру, покосился на Адамсырта. Молодой султан сидел неподвижно, со строгим, но равнодушным выражением на презрительно сжатых губах. Тени чабанов покачивались на траве, серая пелена эбелека сползала к песчаному берегу Коктала.

— А Махамбет был настоящим степным акыном, — сказал неожиданно Адамсырт. — Но он был бунтовщиком. Вот почему он потерял голову прежде, чем спел все свои песни...

3

На рассвете тарантас снова загремел по каменистой дороге. Сопровождающие казаки то обгоняли Семенова, то отставали, охотясь на дроф.

Степь изменилась. Передние цепи Семиреченского Алатау сменились лиловыми холмами. Появились барханы, заросшие саксаулом, и барханы из чистого, крупного, соломенного цвета песка.

Из песков били темно-зеленые фонтанчики селина, в западинках и лощинках лиловели листья гусиного мака, вырезные листья ферулы почерневшими кружевами лежали в пыли. Дикая роза рассыпалась от легкого прикосновения, тамариск, будто опрыснутый алюминиевым раствором, склонился над солонцами.

Наметанным глазом ботаника смотрел Семенов на погибающие от зноя травы, потом остановился на кромке саксауловых зарослей.

Печален и бесприютен был этот низенький саксауловый лес. Толстые корни изгибались, словно мертвые змеи, и были они твердыми, как гранит. На кончиках голых ветвей торчали зеленые кисточки — жалкое подобие листвы. Кругом валялись сухие скрюченные сучки. Петр Петрович наступил на один из них. Сучок испуганно рванулся из-под ноги, пополз в сторону. Семенов вздрогнул, но тут же рассмеялся и взял в руки песчаного удавчика. Покачал его на ладони, положил на бархан. Удавчик стал ввинчиваться в песок, на бархане осталась извилистая полоса.

Семенов собрал большую охапку растений, перенес к тарантасу. Казаки посмеивались в усы: причуды господина путешественника забавляли их.

— Скоро будет Или? — спросил Семенов у старшего казака.
— К вечеру бы добраться, да только вот... — замялся старшой.
— Что вот? Договаривай.
— Боюсь, барин, черной бури. Воздух дюже тяжелый да темный.

Воздух действительно становился тягучим, слоистое марево сгущалось, словно расплавленное стекло. Гребни барханов завихрялись смерчами, задул южный ветер.

— Ложись в тарантас, барин. А мы тя укроем брезентом.

С юга дул с нарастающей силой ветер, вздымая, клубя и волоча по небу черные тучи. Взвизгивая, проносилась щебенка, подпрыгивали камешки, крутились клочья выдранных трав. Ястреб бесполезно махал крыльями, пробиваясь сквозь ветер. Птицу подбросило кверху, стремительно потянуло вниз и ударило о песок. Мертвую, ее волокло, и переворачивало, и заметало песком. Казаки уложили лошадей на землю, укрылись за их спинами: над людьми и животными вырастали песчаные сугробы.

Семенов плотнее завернулся в брезент. Песок стучал по брезенту, со стеклянным шорохом проникая сквозь плотную ткань, хрустел на зубах, обжигал скулы, шею, грудь, заползал в рот и глаза.

Над Семеновым, над распластанными казаками и лошадьми, над Киргизской степью ревела черная буря.

Она затихла только к вечеру. Казаки отряхнулись, запрягли лошадей.

Внимание Семенова привлекли яркие синеголовики. Хрупкие цветы выдержали черную бурю и теперь весело подмигивали из серой пелены песков.

Опираясь на палку, Петр Петрович поднимался по порфировому склону кряжика. Вместе с ним поднимались и белые облака. С каждым новым шагом облака расширялись, раздвигались, росли. Только в одной части неба они взметнулись трехголовым пиком, и пик этот блистал твердой и свежей белизною.

Семенов поднимался — облака становились выпуклее, словно отделялись от неба. Они уже перечеркивали весь горизонт с востока на юг, а по линии горизонта рождались все новые белые тучи. Синие и зеленые пятна и полосы на них углублялись и набухали.

Семенов взошел на вершину. Впереди колыхалась широкая рыжая масса реки Или, и тогда он вдруг понял: да, перед ним Небесные горы.

Ошеломленный, он поднял шляпу над головой:

— Здравствуй, Тянь-Шань!

Он наклонился вперед, ощущая всем телом желание оторваться от земли и полететь навстречу долгожданным Небесным горам.

— Здравствуйте. Небесные горы!

Весь этот день чувство полета и душевной приподнятости не покидало его.

Не выдержав медлительной езды в тарантасе, он поскакал верхом на берег Или.

С появлением Небесных гор и мир, окружающий Семенова, резко изменился: до всего хотелось дотронуться рукой. Заросли барбариса, втрое превышающие человеческий рост, переплетались над ним, гроздья крупных и круглых розовых ягод касались его лица. Фазан, пестрый и радужный, проскользнул мимо, провалился в следы дикого кабана и с треском взлетел над кустами. Гелиотропы и гребенщики цвели на светлых полянках, акации и курчавки обступили затхлые лужи. Серебристые джиды, легкие, похожие на прозрачные шатры, с тонкими листьями, неодуваемо висели над илийской водой, и сквозь них проглядывали Небесные горы.

Он выехал к затону. На песке наливались водой следы прибалхашского тигра, лежали какие-то серые кочки с черными длинными иглами. Кочки на глазах оживали: илийские дикобразы торопливо скрывались в траве. Всюду мелькали зеленые и синие ящерицы, убегающие к затону.

Там, в глубине затона, лежали тени, и это были тени Небесных гор.

У берега Или поскрипывал большой неуклюжий баркас, около него суетились казаки с Илийского пикета. Семенов спросил у молодого русоволосого боцмана:

— Где строили такой громоздкий баркас?

— На озере, на Балхаше, — ответил боцман, радуясь, что здесь встретил человека, который, видно, хотя и начальник, а всем интересуется.

Семенов расспросил про Балхаш: велик ли он, глубок ли, легко ли плавать по этому озеру? Боцман объяснил:

— Баркас-то мы сработали три месяца тому не будет. Плыли по озеру две недели, встречные ветры мешали. Озеро не то чтобы глыбко, а все-таки. Сажен восемь на круг, есть места и помельче. По берегам камышовые заросли, азиатцы их тугаями зовут. Тигры в тугаях скрываются. Самое для них разлюбезное место. Когда из озера в устье Или вошли, то вверх уже бечевой тянули. Два месяца до Илийского пикета шлепали. Да ничего, дошли...

Это «ничего, дошли» прозвучало и просто и горделиво.

— Завидное путешествие, — сказал с уважением Семенов.

Переправа через реку продолжалась до вечера. Тарантас перевезли на плоскодонке, а Петр Петрович с казаками переплывал на лошадях. Плыли тесной толпой, поддерживая друг друга за седла, и все же чуть-чуть не утонул один из копаль-ских казаков. Казака закрутил водоворот, но он успел ухватиться за лошадь соседа.

От реки Или до русского поселения Верное оставалось еще два перегона. Семенов снова сел в тарантас, не в силах оторвать взгляда от передовой цепи Небесных гор — Заилийского Алатау. Ему стало грустно, что он не художник, и не ему придется зарисовать контуры Заилийского Алатау, и что он, возвратившись, никому не сможет показать эти горы. Чтобы горы почувствовать, их нужно было видеть. Он записал в дневник:

«Во все время нашего перегона от Илийского до Алматинского пикета мы видели перед собой колоссальный Заилийский Алатау. Хребет этот простирается от востока к западу более чем на двести верст, поднимаясь в своей середине до исполинской высоты. По самой середине его возвышается трехглавая гора, имеющая более четырех с половиной тысяч метров абсолютной высоты. На самой вершине этой горы снег не держится на темных крутых обрывах, но на соседних вершинах снега очень много, по крайней мере так, что на стоверстном протяжении середина высокого хребта кажется покрытой вечным снегом...

По мере приближения к Алматинскому пикету день уже склонился к вечеру и все предгорье Заилийского Алатау скрылось в застилавшей его оболочке сухого тумана, за которым скрывались все контуры хребта, представлявшегося до высоты 3 000 метров однообразной темной исполинской стеной; но весь снежный его гребень от 3 до 5 тысяч метров, где уже не было тумана и где атмосфера была совершенно безоблачна и прозрачна, был освещен лучами заходящего солнца, которые давали снегам очаровательный розовый оттенок, и виден с необыкновенной отчетливостью во всех мельчайших контурах. Нигде в Евразии мне не удалось видеть так близко высоких гор...»

Слова и краски остывали на кончике карандаша. Живая поэзия мира уходила от воображения, отказывалась лечь сухими и черствыми фразами на бумажный листок.

На какую-то долю секунды перед ним мелькнула фигура Пушкина в черной крылатке, с обнаженной курчавой головой, с цилиндром в откинутой левой руке. Ему еще в детстве удалось дважды увидеть на улицах Санкт-Петербурга своего любимого поэта.

— Пушкина бы сюда — лицом к лицу с Небесными горами, — сказал он.

— Ты что-то говоришь, барин? — обернулся казак, сидевший на облучке тарантаса.

— Что? Я? Нет.

— Сейчас прикатим на Алматинский пикет. А горы-то, ахти ты, господи, боже мой! — воскликнул казак и пустил вскачь лошадей.

«Действительно — ах ты, господи, боже думал Семенов.

К поселению Верное он подъезжал уже в сумерках. Сумерки, сгущаясь, заволакивали окрестности, дегтярная темнота заливала ущелья и скалы Небесных гор, только вершины тусклым кованым серебром снегов освещали небо.

Горы казались еще выше, величественнее и недоступнее.

Окончание следует

А. Алдан-Семенов

 
# Вопрос-Ответ
Кто живет в Гренландии?

Эскимосы, датчане и другие европейцы

Где впервые ввели правила дорожного движения?

Первые такие правила ввел Юлий Цезарь в Римской Империи